Астория встретила витиеватое приветствие кузена с теплой, чуть ироничной улыбкой, позволив ему коснуться губами ее затянутой в перчатку руки. Этот жест, балансирующий на грани европейского этикета и американской прямоты, был так похож на самого Эдварда — политика, вечно ищущего компромисс. Она с удовольствием отметила, что годы и кресло мэра не лишили его светского лоска и умения находить быстрые, элегантные решения.

— Эдвард, дорогой, если бы я знала, что застану домашний концерт, непременно попросила бы шофера заехать за цветами, — ее голос, низкий и привыкший скорее к деловым переговорам, чем к светской болтовне, прозвучал в уютной гостиной на удивление мягко. — Ты играешь все лучше. Гершвин, если не ошибаюсь? Весьма современно.

Взгляд мисс Гилберт скользнул по гостиной, впитывая детали. Темные дубовые панели, тяжелые портьеры, уютный огонь, пляшущий в камине, и, конечно, рояль «Стейнвей», занимавший центральное место. Все это создавало ощущение незыблемости, традиционного уклада, который Астория, при всем своем стремлении к прогрессу умела ценить.

Она повернулась к представленной ей даме. Миссис Фэрфакс, с ее прямой осанкой и жемчугом, была героиней сошедшей со страниц английского романа. Астория мгновенно оценила и дорогой, хоть и вдовий, парижский крой платья, и холодноватую приветливость, и то, как цепко, но неуловимо ее серые глаза успели изучить и платье Астории, и ее брошь, и манеру держаться. В этой женщине чувствовалась порода и уверенность, которые даются лишь поколениями жизни на своей земле, в своем кругу.

— Очень рада знакомству, миссис Фэрфакс, — ответила Астория, сопровождая слова легким кивком. Улыбка дамы стала чуть более сдержанной, деловой. — Погода в Нью-Йорке и впрямь переменчива. Надеюсь, наш город встретил вас не слишком сурово после туманов Альбиона.

На вежливый вопрос кузины Эдит она отреагировала с живым интересом, снимая перчатки.

— Кофе, дорогая, благодарю. Если повар и впрямь владеет какими-то колониальными секретами, я не могу упустить шанс их оценить. Черный, без сахара, пожалуйста.

Ее внимание привлек жест Эдит, нажавшей кнопку электрического звонка. Астория одобрительно хмыкнула. Она любила такие новшества, делавшие жизнь проще и эффективнее, и ценила, что Эдит, при всей своей внешней традиционности, не чуралась прогресса.

Выслушав извинения Эдварда за отсутствующую молодежь, Астория лишь весело фыркнула, устраиваясь в глубоком кресле у камина и с наслаждением вытягивая ноги.

— Не извиняйся, Эдвард. Я была бы больше удивлена, застав их всех дома в такой час. У юности свои законы и свои неотложные дела, и, слава богу, они редко пересекаются с нашими. Пусть веселятся, пока есть время и силы. Уверена, Присцилла упорхнула в самом очаровательном наряде и разобьет сегодня не одно сердце. Передашь ей от меня подарок и поцелуй, когда она вернется.

Тори устроила свою изящную трость рядом с креслом. Легкая усталость после дороги смешивалась с приятным теплом от огня и предвкушением хорошего вечера. Впервые за долгое время она не чувствовала необходимости держать оборону или что-то доказывать. Здесь, в кругу семьи, пусть и не всегда разделяющей ее взгляды, она могла позволить себе просто быть «кузиной Асторией». Ощущение было новым и удивительно приятным. Она с любопытством посмотрела на миссис Фэрфакс, затем на Эдит, которая отдавала распоряжения горничной, и на Эдварда, который вновь опустился на банкетку у рояля. Ее план, ее большая тайна, придавал этому вечеру особый, потаенный смысл. Она смотрела на свою семью и думала о том, как скоро в ее собственном, тихом доме тоже зазвучит смех, и, возможно, даже чьи-то не слишком умелые пальцы коснутся клавиш ее рояля.

- Очень жаль, что я все же не успела вернуться в город к Рождеству. Впервые в жизни встречала его в дороге. И, могу сказать, что не самый дурной получился праздник. Самое приятное во всем этом было то, что устройством вечера занималась не я, - Астория сделала жест рукой, якобы показывая, что была лишена этой ужасной участи - планирование праздников. - А какие у вас новости?

Если бы мистер Барнс знал, какие тёмные воды всколыхнет этим брошенным вскользь замечанием, то и как мужчина, и как политик поостерегся бы упоминать имя мадемуазель всуе.

Миссис Фэрфакс улыбнулась холодно, всем своим видом безусловно осуждая легкомысленную моду, навязываемую мисс Шанель доверчивым женщинам Европы и Америки. Однако истина заключалась в том, что Люсиль Фэрфакс после всех неизбежных послевоенных метаморфоз, произошедших с состоянием, оставленным ей двумя покойными мужьями, просто не могла позволить себе чрезмерные траты, включая очень спорные, но такие соблазнительные модные наряды. Не то что бы миссис Фэрфакс желала стать клиенткой модного дома Шанель, но ведь есть разница для самолюбия гордой англичанки между «не иметь возможности» и «ах, дорогая, я заказала ради интереса новинку от этой француженки, но это же положительно невозможно носить... так и висит в шкафу, надо бы отдать для бедных».

На краткое мгновение Люсиль прикрыла глаза, вновь остро ощутив то тошнотворное чувство зыбкой палубы под ногами, когда поверенный подробно разъяснял, что сталось с ее ценными бумагами и счетами в результате войны. Конечно же, положение миссис Фэрфакс ни в коем случае нельзя было сравнить с участью какой-нибудь нищей вдовы пехотного капитана или дочери многодетного священника, вынужденной наниматься в гувернантки, чтобы прокормить себя, но всё же, но всё же...

Женщиной она была железной и привыкла побеждать слабую плоть, поэтому решение тогда приняла быстро. Пускай ей предлагалось вести жизнь в умеренности и разумной экономии где-нибудь в деревенской глуши, так почему бы ей не поселиться в той глуши, где ее имя всё ещё будет иметь вес в обществе, пусть и убогом.

Вскорости сэр Реджинальд Бэйнбридж, не так давно овдовевший, принимал у себя любящую сестру, готовую разделить с ним бремя забот о фамильном замке.

Когда пролетарии Том, Дик или Гарри, негодуя против эксплуататорского класса, читают статью в газете с портретом баронета на фоне фамильных угодий и домом, где в одной из спален когда-то ночевала сама королева Елизавета – судя по количеству тюдоровских особняков, могущих похвалиться данным обстоятельством, знаменитая королева-девственница была заядлой путешественницей, – то и не подозревают, что бедолага-пэр, возможно, позирует в единственном своем приличном костюме, и живёт в поместье, потому что жилье в Лондоне ему не по карману, так как всё, что нажито непосильным эксплуататорским трудом, отдается алчному государству в виде непомерных налогов.

Люсиль полагала, что делала для Реджи всё, что могла в изменившемся мире, когда фунт масла возрос в цене больше, чем золотой запас страны, хороший кусок говядины можно было раздобыть лишь при приятельских отношениях с мясником, садовника надо было стеречь пуще фамильного серебра, а с прислугой нужно было применять дипломатию, как на приеме у герцогини, дабы те не вздумали увольняться. Потому что бездельники, что придут на смену уволенным – и это если удастся их найти! – будут ещё хуже и непочтительнее прежних.

Когда же в родные пенаты возвратился младший из Бэйнбриджей, на которого давно все махнули рукой, Люсиль была приятно удивлена при возобновлении знакомства с братом. Нет, манеры Фредди и его чувство такта по-прежнему больше подходили пабу, чем светской гостиной, однако с возрастом миссис Фэрфакс утратила категоричность суждений юности. Да, манеры не безупречны, да, порой ей всё ещё хочется ударить младшего брата щеткой для волос, но иные идеи Фредди были весьма здравыми, а его предприимчивость отвечала духу нового времени. Не всё у него шло, как задумывалось, но мистер Бэйнбридж не унывал и умудрялся оставаться на плаву, и как лучшим своим жизненным достижением гордился дочерью Клементиной.

Так Люсиль согласилась отправиться в Нью-Йорк с братом и племянницей, которую нашла слегка взбалмошной – ещё бы, при таком-то отце, – но вполне милой и поддающейся влиянию.

Уже на корабле, припертый к стенке сестрой, от которой никогда не мог утаить свои проделки, Фредерик признался, что перед отбытием в Англию он удачно сдал свой дом (респектабельной семье, конечно же), и договор найма истекает нескоро. Поэтому он подумал, что гостеприимство родственников в лице мистера и миссис Барнс... которые ни за что не откажут в такой безделице... а Клементина так дружна с их дочерью...
Выпустив пар в уничижительной критике умственных способностей Фредди, Люсиль, в конце концов признала, что, как во всех идеях Фредди, что-то в этом есть.

И вот она здесь, пьет отлично заваренный чай из тонкого мейсенского фарфора в хорошем обществе, как в старые добрые времена. Не дрогнув, рука Люсиль поставила мелодично звякнувшую чашку на блюдце.

– Разумеется, кузен Эдвард, – изящным наклоном головы миссис Фэрфакс выразила абсолютное согласие с мнением собеседника. – Дурной вкус не нуждается в поощрении, к сожалению, он пробьет дорогу везде, пользуясь брешами в здравом смысле и добропорядочности.

Безжалостно расправившись таким образом с мадемуазель Шанель, миссис Фэрфакс обратилась к мисс Гилберт, чьи родственные чувства заслуживали и понимания, и уважения, хотя в глубине души Люсиль была солидарна с хлесткой характеристикой младшего поколения от мистера Барнса. Вот откуда происходило дурное влияние на Клементину, которое так и не удалось до конца вытравить, несмотря на все усилия самоотверженной тётушки.

– Приятно баловать младших родственников, их искренняя благодарность лучшая награда для нас, старших, – заметила миссис Фэрфакс. – Клементина, моя племянница, всегда так премило смущается, принимая от меня подарки... Недавно я ей подарила собственноручно связанные теплые чулки... Ведь мы в старомодной Англии между своими предпочитаем подарки, сделанные собственными руками. Но, разумеется, тут в Америке, другие обычаи, – любезно добавила она, чтобы не показалось, что она осуждает мисс Гилберт за расточительность.

Отредактировано Cleo Bainbridge (2025-12-27 11:27:53)

У мисс Гилберт складывалось впечатление, что она случайно попала на показательное выступление, посвященное какой-то семейной драме, о которой ей не было известно, но очень хотелось бы понять, в чем дело. Потому как нет объяснений тому, что кузен принял решение начать выходить из себя без причины. Но без причины ли?

Астория отставила полупустую чашку кофе и внимательно посмотрела на Эдварда. Нет, причина, конечно, была. И дело было не в трех платьях Присциллы и уж точно не в модных веяниях мадемуазель Шанель. Эд сорвался, когда она заговорила о «верном русле» для Дональда. Настоящей солью для отца стало своеволие сына, его публичное, идеалистическое отрицание всего, что Эдвард строил и ценил. Проблемы отцов и детей - всегда актуальны, сколько бы веков не прошло. Только вот Астория, увы, не обзаведшаяся ни мужем, ни ребенком к своему почтенному возрасту была совершенно далека от всех этих проблем и мало понимала в этом, чтобы давать сколь-нибудь хорошие советы как мать.

Пока Эдвард клеймил Шанель и расточительство дочери Астория с тихим восхищением наблюдала за Эдит. Какая выдержка! Какое тонкое мастерство! Легкое касание руки мужа, вовремя предложенный бисквит, а затем эта блестящая миротворческая речь. Эдит, не моргнув глазом, умудрилась одновременно: оправдать мужа, сделать комплимент Астории, осудить Шанель (но лишь за то, откуда взялся ее стартовый капитал).

Астория мысленно поаплодировала. Супруга Эдварда была настоящим стратегом, генералом в юбке, оставаясь при этом в тени мужа. И Гилберт восхищалась женщинами, подобными Эдит, потому как, вероятно, сама бы она, уже, не смогла так ловко лавировать между мужским мнением и компромиссом для своего спокойствия и психологического комфорта.

Когда Эдвард, наконец, успокоенный сигарой, обратился к ней, Астория слегка кивнула.

— Очень дальновидно. Координация с Джерси — хороший ход, считаю, что он окупится в считанные месяцы. Наши потомки скажут тебе огромное спасибо за дальновидность, — она сделала паузу, ее взгляд стал более деловым. — И да, будет приятно, если город решит проблему с пассажирским сообщением. По возвращении мы простояли в гавани сутки, прежде чем нас выпустили на берег и проверили документы. Конечно, первому классу повезло немного больше и нас выпустили первыми, но я хорошо себе представляю как долго томились в ожидании те, кому повезло меньше моего.

Люсиль Фэрфакс показалась Астории интересным и крепким орешком. Было интересно, что скрывается за сдержанным фасадом благопристойной английской леди. Особенно когда эта леди в кругу друзей и семьи. Но пока что она производила впечатление мраморной статуи, особенно тем, как ровно держала спину и сколь учтиво старалась держаться.

— Да, Лондон был первой остановкой в моем путешествии. Туманный Альбион стоит как и многие сотни лет до этого. И все так же идёт дождь. Если бы не погода - там бы вполне можно было жить. Но от сырости тут же начинают ломить кости. Но не могу не восхититься садами и парками столицы и окрестностей. У нас в Нью-Йорке такого не встретишь. А там - парк это как будто густой лес, в котором одно растение переплетается с другим и кажется, что совсем никто не ухаживает за этим великолепием, и что его таким создал Господь Бог. Но нет, увы, я видела садовников, - улыбнулась Астория, - Грустное, конечно, вышло путешествие. Затем я отправилась в Париж. А после - в Вену. И вот это, должна вам сказать, было зрелище. Наблюдать, как целая нация богатых, респектабельных людей превращается в нищих, как их сбережения, накопленные поколениями, превращаются в пыль из-за гиперинфляции... Это очень отрезвляет. Так что моя поездка была скорее деловой, чем увеселительной. 

Она снова перевела взгляд на Эдварда, который с удовольствием курил сигару, слушая разговор дам.

— К слову, у меня есть один из благотворительных фондов, «Фонд Гилберта для ветеранов и их семей». Он пока небольшой, но я планирую его расширять. Мы помогаем  — вдовам, сиротам, солдатам, всем, кого задела Вайна. Мне нужен человек, который бы занялся, скажем так, полевой работой.

Астория вновь подхватила изящную кофейную чашку вместе с блюдцем и пока что держала пару на своей ладони, не торопясь прерывать мысль.

— Военная подготовка Дональда будет только плюсом. Это тяжелая работа. Неблагодарная. Но это настоящее дело. Он не будет сидеть в офисе и будет отчитываться только перед советом попечителей, а не передо мной. Я готова предложить ему эту должность. С окладом, разумеется. Достаточным, чтобы он мог сам оплачивать свои счета, но недостаточно большим, чтобы он снова впал в праздность. Подумай об этом. Возможно, это то «верное русло», которое вы оба ищете. Ему — цель и смысл. Тебе — уверенность, что его энергия направлена на созидание, а не на разрушение.

Конечно же, Астория понимала, что одного желания Эдвара в этом деле будет мало, и что сам Дональд должен согласиться и загореться этой идеей, потому что если в его глазах не появится огонька вдохновения - нет смысла даже начинать. Дело будет сделано плохо, пострадают люди.

Господин мэр настолько старался сгладить возникшую неловкость и не дать почувствовать «кузине Люсиль», что она лишняя при прозвучавших семейных откровениях, что лишь усугубил положение. Миссис Фэрфакс ощутила одновременно и неловкость, и превосходство. Не оттого, что она каким-либо образом злорадствовала над семейными неурядицами Барнсов с младшим сыном (не тому семейству, где существует Фредди, смотреть свысока на то, где есть Дональд), напротив, испытала горячее сочувствие, которое была не вправе облечь в слова, и вместо этого изобразив внезапный приступ избирательной глухоты (при этом не упустив ни единого слова).

Превосходство же Люсиль проистекало от простительной гордости за свою нацию – она полагала,  в аналогичной ситуации англичанин держался бы куда сдержаннее, чем прямолинейный американец, и вовсе бы не допустил неловкостей для присутствующих. Заклятая подруга Эдит была тому примером, и Люсиль в знак ободрения улыбнулась той на пару градусов теплее, чем обычно.

– Джеймс Никколс, – сочувственно напомнила она имя их общего несчастного родственника, сгинувшего в жерновах Молоха войны, приходя на выручку забывчивости кузины.

Что поделать, никто не молодеет, и годы, видимо, берут свое, начиная забирать память у бедной Эдит Барнс.

– Мое мнение в данном случае ничего не значит, но я нахожу идею мисс Гилберт превосходной, – добавила Люсиль. – Молодые люди обязательно должны иметь в своей жизни какое-то занятие, иначе в их головах начинают заводиться всякие идеи... – она вздохнула, то ли вновь вспомнив о Фредди, то ли соболезнуя нелегкой участи мистера Барнса.

Потупив взгляд и приняв преувеличенно скромный вид (который должен был быть хорошо знаком старой школьной подруге), миссис Фэрфакс невозмутимо продолжила:

– Если мне будет позволено дать совет, кузен Эдвард... То я бы ни в коем случае не стала бы настаивать, чтобы Дональд отправился работать в этот... фонд. Напротив, после того, как он узнает о его существовании от мисс Гилберт или от кого-то ещё, лучше строго-настрого запретить ему даже думать об этой затее, поскольку... – она едва заметно дрогнула углом рта. – Ну, думаю, как мужчина и глава семьи, вы найдете необходимые слова и выражения.

Она сделала новый глоток чая, мимоходом отметив, что тот уже остыл, и поставила чашку на столик. В уютной роскоши зимней гостиной война и ее последствия казались чем-то отдаленным и несущественным, словно далёкий и неслышный здесь шум океанского прибоя в Гудзонском заливе – он вроде как есть, но как бы и нет.

– Что касается Клементины и ее влияния на Дональда... – протянула Люсиль, подумав про себя, что юная девушка может сподвигнуть молодого шалопая только на ещё большие глупости, – то девочка она с добрым сердцем и без лишних просьб расскажет Дональду о людях, пожертвовавших собой ради блага общества, если он проявит интерес к данной теме. Нынешнее новое поколение такое... – миссис Фэрфакс неопределенно повела рукой, – начни их подталкивать, упрутся и не стронутся с места.

Поделившись таким образом той мудростью, которая в течение двадцати с лишними лет помогала ей управляться с двумя мужьями, своенравной дочерью, и заставляла трепетать зятя, Люсиль Фэрфакс скромно умолкла.

Отредактировано Cleo Bainbridge (2025-12-27 11:29:32)