ЭДВАРД УИЛЬЯМ БАРНС / EDWARD WILLIAM BARNES Возраст: 57 лет (1863) Занятость: мэр города Нью-Йорк Место рождения: Нью-Йорк Постоянное место проживания: Верхний Ист-Сайд, Нью-Йорк Связи с криминалом:нет	Hugh Bonneville
ОБЩЕЕ ОПИСАНИЕ Внешность: Статный импозантный мужчина, выглядит немного старше своих лет. Всегда безупречно, хотя и немного старомодно одет, выбрит и причесан - должность обязывает. Возраст понемногу начинает брать свое, поэтому для чтения использует очки. Биография: Происходит из семьи американских ирландцев (не без примеси валлийской и датской крови), перебравшихся в Америку еще до Гражданской войны. Прадед мистера Барнса пробовал начать своё дело на Юге, однако местные смотрели на него как на «белую голытьбу», тем более что дела на ферме пошли не слишком удачно. Семейство перебралось на север, где пережило немало тяжелых времен. Удача улыбнулась только предыдущему поколению Барнсов, да и то лишь незадолго до войны, когда янки стали усиленно вооружать армию и флот. Небольшая лесопилка стала заводиком, тот быстро расширился, и вскорости на нём уже работали почти все члены семьи – мужского пола, разумеется. Дед, отец и два сына подростка, которым не исполнилось еще четырнадцати, а, стало быть, можно было не страшиться военного призыва – казалось, дело в надежных и очень трудолюбивых руках. 1863 изменил всё. Начало было радостным: у «матушки Мэри», родился третий сын Эдвард – утеха для матери, гордость для старого деда и отца. А потом как из ведра посыпались несчастья. Сперва Лиам, старший сын, решил сбежать на фронт. И пропал, как в воду канул. Потом, в жарком июле, Нью-Йорк охватили бунты. Война, шедшая уже два года, пожирала людей без счета, и «медноголовые» (демократы) решили пополнить ряды призывников, самостийно вписав в призывные листки множество ирландских иммигрантов. Вдобавок, издан был «закон трёхсот долларов», по которому можно было откупиться от призыва, заплатив и предоставив вместо себя бедняка. Вначале бывшая просто сборищем недовольных, беднота Нью-Йорка принялась громить призывные пункты, дома политиков, гетто чернокожих,- и, как всегда, под шумок, и дома тех, кто был побогаче. Город в эти жаркие июльские дни напоминал бурлящий котел, освещенный пламенем пожаров, переполненный разъяренной беднотой, полицией, добровольцами, страхом и гневом. В этом котле и сгинул, застреленный кем-то – то ли полицией, то ли в спешке введенными солдатами, то ли самими бунтующими – второй отцовский сын и помощник. Добрая «матушка Мэри» едва не помешалась от горя, однако же, нужно было как-то жить дальше. Не удивительно, что вся смешанная со болью утраты любовь обратилась на пищащего в пеленках голубоглазого карапуза. И кто мог знать, что когда-то этот карапуз станет главой того самого города, что погубил его старших братьев? Эдвард, как мог, старался оправдать надежды родителей. Первый в классе, первый на выпуске. Недюжинный ум, смекалка, обнаружившиеся у него, но главное – чисто ирландское упорство помогли ему быстро освоиться в этом новом мире, выраставшем после войны. Его жизненные воззрения сформировались из простых истин, внушенных отцом: нужно защищать простых людей, ведь они – кровь нации; защищать закон; и, главное, не доверять демократам с их сладкими сказками – ведь это они позволили случиться беде, заварили кашу, в которой сгинули старшие братья, они поощряли грабительские законы под личиной свободы. Впоследствии Барнс-младший (тогда еще младший) понял, что всё намного сложнее, но эти три правила остались с ним навсегда. Ну, почти… Единственное, пожалуй, чему не нашлось почётного места в его мире – церковь. Мать, потерявшая двух сыновей, со временем всё больше времени проводила в церкви, ища защиты для оставшегося, столь драгоценного ребенка. Эдвард пытался взбунтоваться против едва ли не ежедневных посещений «Старого Патрика», как иногда шутливо именовали храм в семействе, но из этого ничего не вышло. Впрочем, посещения так или иначе прекратились, когда отец, скопив деньжат, отправил сына в одну из лучших католических школ города – Св.Петра, в нижнем Манхеттене. Несмотря на все строгости этого образования (а, возможно, именно из-за них), вере так и не удалось занять в сердце будущего мэры какое-то заметное место. Однако, сперва из уважения к матери, а потом и из других, не столь благородных соображений, он продолжал оставаться если не образцовым, то добросовестным прихожанином – насколько это было возможно на рубеже веков. Ибо цивилизация нового типа: энергичная, циничная и голодная – начала формироваться в Америке с невиданной скоростью. Гражданская война, Золотая лихорадка, стремительное развитие промышленности, «позолоченный век», прогрессивизм,- все это сменяло друг друга, как в калейдоскопе, увлекая за собою всю нацию и отдельных людей, то вознося на вершину, то сбрасывая с неё. Но Эдвард, которого все уже называли просто мистер Барнс, знал, что приведет его к успеху: упорство, спокойствие и добросовестный труд. Новое время потребовало новых законов; из стряпчих, с почтенной медлительностью записывавших последнюю волю богатых вдов, юристы и в особенности адвокаты превратились в столь же необходимый инструмент бизнесмена, как заводской станок или купленный репортер. Быстро осознав силу этой новой «власти», Барнс быстро осмотрелся, и пошел вперед: всегда вперед, всегда с боями, всегда к самому трудному и ценному. Это дало свои плоды, и его карьера сделала столь быстрый рывок, что уже к тридцати годам он смог пробиться в старшие компаньоны адвокатского бюро и обратить свой взор на политику. Неслыханное дело для потомка белой голытьбы! Но тут дело внезапно чуть не пошло прахом. Будучи послан в Великобританию по делам фирмы, он вдруг влюбился, как допустимо, пожалуй, только в юности (опасно в тридцать и совсем недопустимо в сорок пять), в прелестную белокурую девушку, конечно же, из старинного, но несколько обедневшего рода камберлендских баронетов, леди Эдит Шарп. Это внезапное чувство было так сильно, что мистер Барнс едва не забыл, зачем он вообще приехал на историческую родину. К счастью для него, леди Эдит оказалась – при всей своей белокурости – очень энергичной и целеустремленной молодой дамой, так что влюбленная пара весьма скоро обручилась, несмотря на некоторое сопротивление родственников невесты; а спустя каких-то пять месяцев и вступила в брак, потому что дальше скрывать округлившийся стан невесты уже было невозможно. Парочка перебралась в центр Манхеттена, а сам мистер Барнс из-за адвокатской конторки - в Сити-Холл, в крошечный кабинетик с видом на Бруклинский мост. Однако ни скромная должность помощника мэра (одного из многих), ни теснота конторки не смущали молодого мужа и отца: уходящая на другой берег лента, парящая над Гудзоном казалась ему знамением далёкой, но прямой и просторной дороги в будущее. Разумеется, на этом пути его поджидали и трудности, и "пробки", а порой и ухабы, но, что бы не стряслось, ласковая и понимающая улыбка Эдит, взгляд её голубых глаз всякий раз возвращали его к жизни, а смех детей придавал сил для новой борьбы. Чувства с супругой не угасли со временем; время окрасило из из алых цветов страсти более спокойным, но глубоким светом нежности и уважения. Дети же: умница старший сын, непоседливый младший и любимая дочь, появились один за другим; адвокатскую практику удалось продать, с большой выгодой вложив капитал в строительство. Карьера политика шла в гору, поддержанная новым курсом правительства, направленным на искоренение коррупции и поддержку профсоюзов. Двадцать лет в теплом семейном гнезде пролетели, как мгновенье… И настал сегодняшний день. Планы на игру: Хранить и оберегать свою семью и свой город.
пробный пост … Огонек спички вспыхнул ярче, пытаясь дотянуться до подрагивающего кончика сигары. Мистер Барнс поспешно отстранил подальше руку, сжимавшую «гавану», выжидая, пока пламя выровняется и перестанет угрожать табачным листам. Наверное, в этом сигара похожа на человеческую жизнь: слишком много неуемного жара наполняют её глубину горечью и пеплом сожалений. Чем можно смыть этот вкус? Разве что глотком бурбона. Последнее время – он признавался себе в этом откровенно – бурбон слишком часто оказывался в его стакане. И причины этому он тоже не имел привычки скрывать от себя. Он переставал понимать этот мир. Бизнес, политика, долгие штудии за трудами юристов, многочасовые поиски прецедентов по записям поколений судейств; давление, недоброжелательство и даже угрозы врагов – всё это он испытал на собственной шкуре. Пусть он не был на войне в Европе, но здесь, в Америке, в её сердце, шла своя война, зачастую не менее жестокая. Там удушающие газы – здесь разлагающий подкуп. Там штык в руках германского солдата – здесь револьвер в руках наёмного убийцы. Там и здесь – алчные правители, генералы от войны и большого бизнеса, неумолимые профсоюзы, сотни людей, чья жизнь зачастую зависела от одного слова. Это не пугало его. Это было понятно. На этой войне он вёл своё маленькое войско по известному пути. Но откуда, из каких подворотен, по сходням каких пароходов сбежали все эти молодчики с золотыми перстнями на воспаленных пальцах, со щетиной на плохо выбритых кадыках? Словно приливная волна, они наводняли рестораны и биржи, подпольные казино и публичные дома; чтоб, как Гарун-Аль-Рашиды, разметать вокруг себя бриллианты брызг от шампанского и золото фольги, протанцевать, словно Золушка, до полуночи на крыше, и исчезнуть, оставив вместо туфельки гору конфетти. Их дрожащие от выпивки и кокаина пальцы вынимали из воздуха, пересчитывали и раскидывали деньги, деньги, деньги. Чертовы деньги! Особое место среди них занимали итальяшки. Нет, не то чтобы мистер Барнс был расистом. И его ирландцы-соотечественники (если можно так назвать людей, давным-давно осевших в новой стране) или беженцы из Азии порой доставляли хлопот. Просто всякое общество предполагает структуру. Неграм место в поле, в прислугах, как максимум – на эстраде или в цирке. Китайцам в прачечной; видит бог, он сам, и не раз, помогал защищать от уличных банд почтенных хозяев постирочных и лавок в Чайна-тауне. Итальянцы же… видит бог, пускай работают поварами и таксистами, пусть они будут сапожниками, портными, фермерами, зеленщиками, жиголо, пусть даже служат в полиции. Но им этого мало! Их все больше, у них уже образовалась собственная Маленькая Италия, где, по последним подсчетам, около ста тысяч человек! И это всё избиратели, черт их дери! Но это бы ладно. Раньше это были улыбчивые, любезные, богобоязненные люди. Но новая волна иммиграции принесла сюда и других. И теперь не всякий коп сунется в этот район и не всякий судья возьмется произнести приговор какому-нибудь верзиле, застуканному на месте преступления с Томми в руках. Чёрт знает что! Сигара, которую он слишком долго мял в пальцах, потухла и начала распространять мерзкий запах гари. Мистер Барнс посмотрел на неё со смесью раздражения и сожаления, а затем бросил в пепельницу. Еще один вечер, испорченный дурными мыслями. Еще один бокал бурбона.
Связь с вами: через сыночку-корзиночку (скоро будет). Сейчас есть у миссис Гольдман