... Морозным днём 5 января едва брезжащего двадцатого года напротив особняка, выходящего окнами на Центральный парк, остановился красный, сверкающий лаком автомобиль. Сидевший за рулём парень с широким ирландским лицом какое-то время помедлил, очевидно, слушая распоряжения пассажиров, а затем, выйдя, заученным жестом распахнул дверцу, помогая выйти сперва детине в тёмно-сером, почти черном костюме и такого же цвета пальто, а затем его спутнице - миниатюрной блондинке, чей роскошный золотистый наряд оторочен был воздушным белым мехом. Полоска такого же меха была на её шапочке от Каролины Ребу, и даже на высоких ботинках, призванных согревать затянутые в шёлк крошечные ножки от зимних морозов.
Нельзя сказать, что Центральный парк вообще и, в частности, этот дом никогда раньше не сталкивались с подобными явлениями. Центральный парк, раскинувшийся в сердце города, уже тогда был излюбленным местом отдыха для всех поколений нью-йоркцев. Люди, искавшие единенья с природой, могли прогуляться в тени его мощных деревьев; молодых привлекали бейсбольные поля. Семейные пары с детьми иногда пропадали в нём целыми днями, пойманные, словно мухи в ловушку, зоопарком и каруселями. Но, что было удивительнее всего, человеческие крики и гул, вызываемый матчами, танцами, русскими горками, ржанием лошадей, визгом полозьев по замерзшему льду, словно чудеса в коробке фокусника, оставались почти что невидимыми и неслышимыми для обитателей окрестных домов.
Правда, некоторые любители повздыхать по старым временам ворчали, что теперь Парк утратил ту грандиозность, которой обладал при Улиссе Гранте; что от знаменитой Террасы с огромным фонтаном, некогда бывшей предметом восхищения, не осталось и следа; что в некоторых уголках парк пришел в совершенное запустение - а кое-где, напротив, стал черезчур современным со всеми этими джазовыми вечеринками и танцами до утра. Но такова судьба всего и вся в этом мире: с возрастом всё меняется и становится только хуже.
Исключения редки - и относятся, как иногда с улыбкой говаривал молодой человек в синем пальто, только к его тётушке Тори - и французскому коньяку.

Этот самый молодой человек терпеливо ждал, пока его спутница, выйдя из автомобиля, поправит своё одеяние. Занятие это, особенно на морозе, могло показаться излишним, но наш герой не пытался возражать, зная из опыта, что это обойдётся себе дороже, и использовал выигранное время, чтоб насладиться видами окружающего города. В самом деле, трудно было представить что-то более европейское, пожалуй, даже парижское, чем эта часть Большого яблока: дома из бежевого камня и кирпича, увенчанные голубыми крышами и башенками, напоминали постройки Лувра и Hôtel de Clisson-Soubise, где нынче располагался Французский архив.  Зелень газонов, прибитая, но не уничтоженная морозом, и покрытые инеем липы вызывали в памяти сказку о Спящей красавице. Словом, всё говорило о благополучии этого района и о том, что никакие джазовые новинки, никакие потрясения, никакие бурные страсти никогда не обеспокоят его обитателей - всё разобьётся, отхлынет, исчезнет словно волна в океане от подножия этих крепостей достатка и покоя.
Словно подтверждая эту мысль, дверь дома, возле которого остановился красный Playboy, отворилась, и на невысоком крыльце возник дворецкий - мистер Мильтон, как всегда опрятный, словно английский лорд. Оповещенный своей хозяйкой о намеченном визите, он голосом оперного певца (несколько человек, шедших по улице, оглянулись) пригласил гостей войти в дом.
Одновременно всепроникающий взгляд с лёгким оттенком порицания остановился на лице, а вернее сказать - на непокрытой голове молодого блондина; перехватив его, тот поспешил водрузить себе на макушку тёмно-серую, с голубоватым отливом и лентой в цвет пальто, федору.

Ни один молодой прожигатель жизни, сколько бы шампанского он не выпивал за вечер, сколько бы долларов не спускал за покерным столом, и сколько бы миль в час не делал его лимузин, никогда в этом не признается. Но - все они чувствуют себя, пусть на мгновение, школьниками, когда на них останавливается суровый взор дворецкого, это Харона, по ошибке очутившегося в мире живых.
Дворецкий, особенно если он правит бал в доме твоей тётушки - фигура почти мифологическая. Его власть признают самые отважные мужи, не склоняющие головы перед особами королевской крови. История сохранила для потомков множество легенд о том, как подданные восставали против своих сюзеренов - но ни один, будь он хоть Роган или Бофор, осмелившийся подать голос против Мазарини, не рискнул бы поссориться со своим мажордомом.

Присцилла Барнс - читатель уже, очевидно, догадался, что это была она - подобных трудностей не испытывала. Выпорхнув из авто подобно маленькой птичке, она несколькими движениям привела в порядок своё оперение, а затем бесстрашно устремилась вверх по ступенькам, прощебетав какое-то легкомысленное и даже пожалуй, насмешливое приветствие в адрес мистера Мильтона.
Её брат последовал за ней с видом куда более смиренным.

... Церемония разоблачения, имевшая в дальнейшем место в уютной прихожей, мало чем отличалась от таковых в доме их родителей, и прошла без эксцессов. Менее чем через пять минут после того, как сестра и брат переступили через порог мисс Астории Гилберт, они были готовы предстать перед её требовательным взором.
В руках Дональда, кроме прочего, появился узкий и длинный свёрток, несомненно, представлявший собой ответный дар любимой родственнице.

Как это всегда бывает с великими планами, их течение, на первый и внешний взгляд кажущееся воплощением стройности, на деле было таким же извилистым, как путь червяка через яблоко, соблазнительно румянящееся на ветке. Примерно такая же участь постигла и комплот, затеянный мисс Гилберт в отношении её племянника.
И первым серьёзным препятствием на пути к заарканиванию младшего Барнса и направлению его на пути красоты, добра и правды, стало отсутствие объекта для заарканиванья. Ибо Дональд после своего эпического побега не имел ни возможности, ни желания появляться под родительским кровом - а его отец, не менее упрямый, чем отпрыск, не выказывал никакого желания сдавать свои позиции. Соответственно, роль, предназначенная господину мэру в этом великом спектакле, а, главное - реплики, положенные по роли, повисли в пустоте, как те остроумные ответы, какие пораженный в дискуссии спорщик в изобилии изобретает всего через полчаса после того, как закончился спор.
Впрочем, мисс Гилберт не ошибалась в выводах, мысленно назначив домашним генералом в этом семействе супругу кузена и по совместительству мать молодого бездельника, миссис Эдит Барнс. Видя, что время идет, а ни одна из сторон не делает ни одного шага к примирению, она поняла, что дело следует взять в свои руки.
Правда, от плана пришлось слегка отступить. Нет бóльшей ошибки, чем говорить одной из враждующих  сторон, что вторая считает её ни к чему не пригодной; такие высказывания не прибавляют энтузиазма ни на йоту, а ссору затягивают, увеличивая пропасть и разрушая остатки хрупких мостов.
К тому же рассказать Дону, что отец позволил его порицать в присутствии посторонних, пусть это даже была любимая тётушка Тори, значило слишком сильно задеть самолюбие молодого человека. Тем более, что к этой своей родственнице он испытывал уважение и привязанность, какие едва ли можно было заподозрить, судя по имиджу легкомысленного прожигателя жизни, которые тот для себя избрал назло обоим Нэдам Барнсам, и старшему, и младшему.
Путь, избранный миссис Барнс, был, как сказали бы опытные люди, хорошей комбинацией того и другого, сиречь первоначального плана, основанного на сомнениях в его способностях - и материнской веры в его возможности. Прилагая весь свой такт и опыт, полученных из скоро как тридцати лет замужества, Эдит дала сыну понять, что у тётушки есть для него очень важное дело, с которым не справится никто лучше него, но которое потребует самоотдачи, концентрации и немалой жертвы тем бесцельным, пусть и весьма приятным образом жизни, который тот вел в своё удовольствие. Помянуто было и желание молодого человека поступить в армию во время войны, и раскаянье, которое мать нынче испытывает, поняв, что тогдашнее решение могло самым губительным образом повлиять на его судьбу, и терзания, которые испытывает отец, видя, как Дон превращается в бесполезного паразита на теле нации,- словом всё, что могло и должно было пробудить в выпускнике Вест-Пойнта все лучшие чувства.
Последним аккордом стало упоминание того, что любящая тётушка верит в него так же, как и сама Эдит, и что его согласие может иметь весьма и весьма далёкие последствия. И разумеется, того, что о состоявшейся беседе не нужно знать никому, кроме них двоих.

...Одним словом, проницательный взор мисс Гилберт не обманулся, увидев на всегда беспечном лице Дональда признаки некоей сосредоточенности и даже серьёзности. Что впрочем, никак не повлияло на его манеру себя вести: войдя, он замедлил шаг, пропуская вперед сестру, и слегка поддал ей ладонью, пока закутанная в воздушные ткани и сама, кажется, сотканная из солнца и воздуха Присцилла мотыльком порхнула поближе к родстственнице и, наклонившись, чмокнула ту в щёку.
Быть может, для кого-то мисс Астория М. Гиблерт и была в первую очередь благотворительницей, бизнесменом и борцом за права женщин, но для этой юной особы то была всего лишь тётушка: порой суровая, требовательная, но и щедрая, и, что немаловажно - богатая.
Закончив этот ритуал, стрекоза тут же угнездилась в кресле возле огня, не забыв довольно громко попросить неизвестного доброго духа, чтоб тот присовокупил к горячему кофе порцию сливочного мороженого.
Всё еще глядя на сестру, Дон, получивший такую возможность, также подошёл к хозяйке дома, и, наклонившись, с галантным видом поцеловал той руку. Затем с крайне таинственной улыбкой преподнес ей таинственный предмет, в котором по очертаниям и размерам легко было угадать новую трость.
- С Рождеством, дорогая тётя Тори,- понижая голос до бархатного шепота произнёс он.

Любезное предложение вызвало у него еще одну улыбку.
- Благодарю вас, но пока,- он слегка выделил голосом это слово,- я ограничился бы кофе.
Отойдя от хозяйки дома, молодой человек предпочел не обосновываться пока на отведенном месте, а остановился возле камина а спинкой кресла сестры, опершись о полку одной рукой и вытянув вторую к огню. В этот момент с этой парочки можно было бы писать картину в жанре тех, что обессмертили в своё время Холмана Ханта - или же, по желанию, сделать беглый скетч в духе Лейендекера.
Повисла короткая пауза, после которой брат с сестрой заговорили разом, как по сигналу:
- Вежливость требует спросить вас, как ваше...
- Как ваше здоровье, тётя Астория?
Оба одновременно остановились. Но Дон, рассмеявшись, протянул руку и слегка щелкнул Присциллу по шее. Девушка недовольно дернула плечиками, но справедливо сочтя, что этот жест означал передачу ей права говорить, вновь обратила к хозяйке дома сияющие глаза.
- Спасибо за подарки на рождество. Мы тоже старались с Донни, оббегали половину Нью-Йорка. Правда, в итоге, ему всё равно её кто-то привёз, кажется, из Испании. Или Италии. Он скажет потом. Как у вас здесь уютно! Смотрите, вот ваш подарок!- она распахнула руками воротник платья, чтобы стал виден великолепный жемчуг, чью белизну оттенял еще не совсем сошедший золотистый загар девичьей кожи.
- Я хотела пригласить к вам свою подругу, мисс Бэйнбридж, но maman, отец и Дон сочли, что это будет похоже на... представление невесты,- Присс хихикнула. Брат, явно не слишком довольный такой откровенностью, на мгновенье нахмурился, но вздёрнул брови и покачал головой, словно говоря: "С этой болтушкой уже ничего не сделаешь. Легче убить её, чем заставить молчать".
- Если вдруг трость вам не понравится, тётушка,- вместо этого произнёс он слегка растягивая слова, словно пытаясь их записать в память спутницы,- отдайте её мне, пожалуйста. Уж я найду ей применение.
Последняя фраза сопровождалась совершенно зверской гримасой. После которой Дональд взял слово:
- Надеюсь, ваше путешествие по Европе прошло без ненужных проблем. Мои друзья - те, кто делает бизнес в Европе - говорят, что сейчас прекрасное время для того, чтобы вкладывать капитал в восстановление их промышленности.

Движением руки Дон отклонил вышколенную любезность дворецкого. И понял, что ему совершенно не хочется кофе. И что тётушка оказалась права, предложив ему с самого утра, как она с присущей деликатностью выразилась, "что-нибудь покрепче". Хотя, в общем-то, питие виски в это время дня в глазах такой леди должно быть скорее поступком, требующим осуждения.
Но не идти же, в самом деле, на попятную?
Его пальцы машинально нырнули в карман жилета и выудили портсигар. У его старшего братца, разумеется, это был бы именно тот, который привезла из Европы тётушка,- но Дон излишней льстивостью не страдал, поэтому в отблесках каминного пламени чёрной эмалью и серебром блеснул его старый товарищ работы самого Ди*: плоская коробочка, в которой с одинаковым успехом сластёны могут хранить конфеты, эстеты, заботящиеся о чистоте дыхания - фиалковые пастилки, школьницы - шпаргалки и любовные записки, а наркоманы - белый порошок. У младшего Барнса в этой сокровищнице обычно бытовала пара египетских сигарет, что называется "для себя и для того парня".
Всё еще слушая мисс Гилберт, он вытащил одну из них и даже сунул в рот; взгляд, скорее устремленный в себя, чем полностью сосредоточенный, скользнул по каминной полке в поисках пепельницы.
При словах о разрушениях, постигших Европу, его лицо потемнело. Сигарета переломилась в пальцах и упала на каминный коврик, рассыпая вокруг душистый табак.
Дональд вздрогнул и только теперь очнувшись, оглянулся на хозяйку дома.

К счастью Присцилла, которая из всего рассказа уловила только первую часть, и теперь буквально лопалась от нетерпения, сама того не зная, пришла ему на выручку.
- О, Париж! Мы должны обязательно там побывать. Обязательно, Дон! Тётя Тори, вы же уговорите maman? Эта ужасная война теперь окончена, пароходные линии безопасны. Пожалуйста! Я мечтаю побывать на бульварах, вдохнуть запах каштанов! Тётушка, давайте поедем будущей весной. Отцу в этом году всё равно не до нас, он занят своими выборами...- она дёрнула плечиком с тем же самым видом, с каким назвала только что войну, опустошившую и выжегшую едва ли не треть земного шара, коротким словом "ужасная". Чисто механически. Только потому, что слышала это название в разговорах других.
На её весах война и мода имели совершенно разные значения.

Пожалуй, это был один из тех редких случаев, когда Дональд готов уже был резко прервать свою младшую сестру (обычно весьма снисходительных к дамским капризам, он баловал Присси едва ли не больше, чем всех своих подружек и просто знакомых, вместе взятых). Но, на её счастье, прощебетав свою тираду, юная болтушка снова вернулась к мороженому, не забывая, впрочем, кидать жалобные и просящие взгляды на ту, кого она выбрала себе в союзницы.
Взгляд мисс Гилберт заставил его нахмуриться еще сильнее.

Если говорить откровенно, одной из причин, побудившей его наотрез отказаться от правоведческой карьеры и вести существованье бездельника было присуще очень многим военным - или же просто людям, прошедшим кадетские школы - предубеждение против всякого рода стяжательства. В глубине души Дон считал всякое крупное предпринимательство мошенническим, если не прямо преступным, а в юристах и адвокатах видел что-то вроде лисиц, отбирающих хлеб у честных людей и помогающих плутам избегать наказания. Разумеется, взгляды эти он держал целиком при себе, да и странно было бы услыхать подобное от сына мэра. Нетрудно понять поэтому, что слова Астории о приобретении за бесценок того, с чем люди и страны расстаются в слезах, на грани голода и нищеты, произвели на него впечатление... как бы это сказать.. почти возмутительное.
Однако молодой человек всё же был слишком осторожен, и к тому же был в гостях. Поэтому он усилием воли заставил разгладиться пролегшие складки между бровями, выпрямился, и придал себе всем привычную позу беспечного, не имеющего касательства к чужим бедам и проблемам Европы бонвивана.
- Вы же знаете, тётушка, что мы с Присциллой ничего не понимаем в этих ваших любимых... как? активах, пассивах и прочих вложениях. Отец подтвердит вам, что я могу пять раз сложить пять разных цифр, и получу каждый раз разный результат**. Матушка говорит, что если я заработаю десятку, то потрачу двадцать пять. Что, Присси? Это тоже отец говорил? Да бог с ним... старый брюзга! Я хочу сказать,- улыбнувшись, чтобы смягчить возможную резкость слов,- что если бы я попал в эту вашу Европу сейчас, то скорее всего через полчаса вы бы имели честь наблюдать меня щеголяющим ровно в половине своего гардероба, как Святого Мартина. Так что, сестрица,- наклонившись на мгновенье к юной блондинке, он слегка щелкнул её по носу,- тебе стоит трижды подумать, прежде чем уговаривать меня быть твоим спутником в Париже. Вместо шикарных нарядов и крыльев Мулен Руж, боюсь, ты бы увидела разве что Шарите.

Услышав этот насмешливый фатовской тон, Присс отвернулась, надув губки, всем своим видом показывая, что перед ней теперь находится самый подлый, самый жестокий и безжалостный предатель со времён Каина. К несчастью, при этом она совсем забыла о своём мороженном, которое Дон в ту же секунду изъял - и, с видом победителя сунув ложечку в рот, уселся на ручку кресла, в котором сидела девушка.
Взгляд, в котором за внешней беспечностью можно было различить тот самый огонёк сосредоточенности, так заинтересовавший хозяйку дома, устремился на лицо доброй тётушки Тори.
- Я уверен, что, какой бы из способой вы не выбрали, у вас найдутся единомышленники и помощники,- он сделал паузу, а потом хмыкнул, берясь за кофейник и сам наливая себе терпко пахнущий напиток. И добавил, слегка пожимая плечом.- Мне бы сейчас они тоже не помешали. Один мой приятель задумал невероятное, просто таки фантастическое дело. Огромный престиж для страны. Но и хорошие инвестиции. Я имею в виду - потребуются. А где достать денег, мы оба представления не имеем. Слышали что-нибудь о пари на транс-атлантический перелёт? Нужно целиком с нуля проектировать аэроплан для него. Вот этим мой друг и собирается заняться.

Отредактировано Donald Barnes (2025-11-13 22:52:28)

Ноздри блондина затрепетали и раздулись, выдавая те хорошо спрятанные, отложенные и задвинутые в долгий ящик чувства, которые пробудила в молодом человеке эта речь. О, тётушка Тори умела подобрать нужные слова! После сказанного никто, кто хоть на мгновение притязает называть и считать себя мужчиной, не смог бы ответить на этот вызов равнодушным "не знаю", трусливым soit oui, soit non. Подобные решения принимаются капитаном судна, летящего на всех парусах навстречу буре, или солдатом, стоящим на часах и завидевшим неприятельские ряды. Выражаясь же более грубым языком, к которому зачастую прибегали сам Дон и его приятели, желая парадоксальным образом подчеркнуть свое положение, сейчас ему следовало подтвердить не только то, что он носит брюки, но и то, что ему есть что в эти брюки положить.
Однако, ни капитан корабля, палубу которого заливает кипящей солёной волной, ни солдат на часах не сознаются в том, что слышимый только им одним подлый голосок нашептывает им постыдное и обольстительное: "Сдайся! Укройся! Дай буре пройти стороной". Возможно, останься они в одиночестве против стихии или перед несметными полчищами врагов, этот зов: самосохранения, страха, отчаянья - и одержал бы верх. Но на того, кто стоит у руля, и того, кто может первым подать зов, устремлены все глаза,- и это удерживает их от того, чтобы следовать разуму, толкает навстречу погибели.

На Барнса младшего были устремлены сейчас лишь глаза двух женщин; правда, эти женщины имели весьма важное значение в его жизни. Больше, чем Асторию, молодой повеса ценил разве что собственную мать; Присси же была для него одновременно и верным товарищем, которому можно, несмотря на внешнюю ветреность, доверить любую тайну,- и чем-то вроде любимой куклы, которых так любят одевать, обувать и забавлять девочки. Но если тётушка сейчас выступала на стороне тех, кто взывал к его чести, то Присси, с привычной ей непосредственностью, высказала всё то, о чём шептал трусоватый, но такой убедительный разум.
- О боже, Дон, нет!- воскликнула она, мгновенно забыв о похищенном мороженном и приходя в ужас при мысли, что останется один-на-один с поученьями матери, отца, и, в особенности, старшего брата. Мысль о том, что никто больше не усадит её пассажиром в блестящий автомобиль, и не "втопит", как выражаются флапперши, "тапок в пол", что не будет пикников, вечеринок, ночёвок без родительского контроля, походов по барам, где можно танцевать до утра и пить алкоголь под самым носом полиции, привела ей в такой ужас, как если бы из уст Дона прозвучала весть о решении родителей отправить её из дома тётушки прямиком в монастырь. Мисс Барнс сама не могла бы объяснить, почему мысль об отъезде единственного защитника, потворствующего всем её девичьим шалостям, и зачастую берущего на себя половину её грехов, является ей в столь мрачном свете,- ведь вряд ли того приковали бы кандалами к галере, заставив грести в направлении чёртова Старого света!
Но сделать с собой она ничего не могла.

Схватив брата за руку (и чуть не вышибив у того пресловутую креманку с мороженным) она сжала напряженное запястье. Глаза, мгновенно наполнившиеся слезами, обратились к Астории.
- Тётушка!- в этом возгласе было столько страдания, что камень - и тот смягчился бы.- Пожалуйста, умоляю! Дон не может никуда уехать! Мы только-только...- она осеклась, почувствовав, что выдавать тайну из маленьких приключений будет не слишком уместно. Но тут ей пришла куда более удачная мысль.
- А как же Клементина? Если он уедет, это разобьёт ей сердце.

При этих словах сестры щеки молодого человека залились румянцем. Краска согнала с его лица улыбку, появившуюся было при первых горячечных возгласах Присси,- но совершенно неожиданно мысль о том, что он настолько небезразличен подруге сестры, стала камешком, упавшим на чашу весов, где завывал ветер и бури неслись навстречу хрупкому кораблю.
Однако, приняв решение, он не торопился высказать его вслух. Когда мать донесла до него волю мисс Гиблерт, она постаралась, насколько могла, завуалировать сомнения мистера Барнса - и потому теперь, высказанные прямо в лицо, они обожгли его словно удар плети.
Уголок его рта приподнялся в кривой усмешке.
- Вы видите, тётя Тори,- начал молодой человек, изо всех сил пытаясь натянуть на лицо привычную маску беспечного циника, но чувствуя, как она трещит по всем швам.- Всё это кажется... немного сложнее, чем хотелось бы. Разбить сердце двум таким милым молодым леди... Кроме того,- он закинул голову в вызывающем движении; нижняя челюсть сама собой выдвинулась вперед,- раз мистер мэр изволит выражать сомнения, что я к чему-нибудь пригожусь, стоит ли подвергать сомнению слова этого великого человека, и вдобавок позорить его доброе имя очередным провалом?
Закончив эту тираду, блондин яростно выдохнул через ноздри; рука, по которой порхали в успокаивающем поглаживании пальцы сестры, сжалась в кулак.  Понимая, что вот-вот даст волю гневу, молодой человек сделал паузу, упрямо нагнув голову и переводя дух.
Присси, услышавшая в словах брата ровно то, что ей хотелось, напротив, подняла личико и взглянула на Асторию с лёгким укором. "Переживает",- беззвучно произнесли розовые губки; затем, повернувшись к страдальцу, она ласковым движением убрала тому за ухо прядь волос, упавшую на лоб. Затем мягко отняла мороженое, вернув креманку на столик, и снова оплела пальчиками напряженное запястье.

Эта сцена взаимной привязанности могла бы растрогать даже сурового и неумолимого Коггза, и вполне сгодилась бы для того, чтобы украсить собой страницу дамского романа. В какое-то мгновение Дон почувствовал, что еще немного, из из него потечет сладкий сироп, поэтому поспешил прервать затянувшееся молчание.
Выпрямившись и дружески пожав руку сестры, он соскользнул с кресла и встал напротив Астории. В этом движении не было не ожидаемого вызова, ни бравады, ни колебаний, ни даже тех самых сомнений, какие охватывают перед последним шагом в бездну. Едва заметная улыбка, усталая, с тенью иронии, появилась на губах. наклонившись к тётке так близко, что даже Присси едва ли могла расслышать слова, он спросил:
- Что, ты в самом деле единственная?

Отредактировано Donald Barnes (2025-11-25 12:23:23)

Услышав, что любимого брата не ушлют прямо сегодня в какую-нибудь заморскую колонию типа Австралии или, того хуже, снежной и пугающей России, Присцилла успокоилась и тут же заметно повеселела. И даже пообещала себе - как учила матушка - помолиться ангелу-хранителю и Богородице за то, что те отвели от неё столь серьёзную угрозу. Донни останется в городе, а значит, конец света в виде прекращения гулянок и тайных побегов из родительского гнезда, откладывался на неопределенное время. Не последнюю роль играло также и то, что все эти увеселения она успела широко разрекламировать Клео, и потерять их означало, кроме прочего, потерять престиж в глазах подруги, не говоря уже о той пёстрой компании le beau monde, в которую дочь мэра успела войти, и которая теперь требовала постоянного присутствия и не менее постоянных затрат. Малейшее отклонение от курса, которому следовала эта стайка petit oiseaux*, подвергало отставшую - как это часто бывает в природе - мгновенному отчуждению, временному или бессрочному; но, что еще хуже, на отступницу мог обрушиться целый дождь сплетен и домыслов - что, если углубляться в орнитологию, также имеет параллель в животном мире. При своём миролюбивом характере и юности Присс не успела еще нажить себе в этом суровом сообществе сколько-нибудь непримиримых врагов, однако же, положение дочери мэра - не последнего человека в Нью-Йорке - и некоторая острота язычка (то есть клювика) заставляли ей, по модному выражению, следить в оба за парочкой товарок, притязавших занять её место.
Учитывая всё это, брат, способный не только прикрыть её широким плечом, но и ссудить её требуемой суммой на самую модную шляпку или же последние парижские духи, был не просто другом - фактически, он был её билетом и пропуском за кулисы того мира, в который "приличные девушки" не должны знать и ходу - в представлении родителей, разумеется.
Но что и когда понимали родители?

Однако её радость быстро сменилась иным, не столь достойным чувством. Наморщив носик и придав хорошенькому личику выражение, называемое "бронское ура**", она принялась обмахиваться растопыренной ладошкой, как веером.
- Фу, Донни! Ночлежки! Да нас на порог не пустят ни в одно приличное место. От тебя же будет вонять, как от бездомного. От него же будет вонять, тётя Тори!- взгляд голубых глаз, наполненных комичным ужасом, обратился к хозяйке дома.- Пожалуйста, не надо превращать моего брата в бездомного!
- Присс!

Дон и сам не ожидал, что этот окрик окажется таким... громким. Да, это слово, пожалуй, подходило здесь лучше других. Но боже, насколько же было убогим всё то, что могли выразить в этот момент слова. На мгновение во взгляде и голосе молодого человека будто бы приоткрылась какая-то другая, мало кому ведома сторона.
Так иногда в тёплый летний денек неизвестно откуда порыв ветра доносит запах гари.
Но тут же поймав мгновенно переменившийся, и уже не на шутку смятенный, почти что испуганный взгляд сестры, он тут же поправился. Мягко.
- Присси... не надо. Пожалуйста.

Пока белокурая шутница пыталась прийти в себя - а заодно и решить, стоит ли ей "спустить на тормозах" эту внезапную ссору, или же всё же обидеться на брата на веки вечные (то есть до первого извинения и подарка, который она еще подумает, принимать ли) - Дон опять повернулся к тётушке. И остановился, не зная, что сказать. Ответить велеречиво и пафосно, в духе речей киногероев казалось ему оскорблением для всего, что она сейчас говорила, и главное - для того чувства, которое эти весьма уже не юная леди сумела пробудить в его сердце. Такого коктейля из смущения и внезапно проснувшейся гордости, желания стать, как говорят, выше самого себя, и одновременно страха оказаться недостойным доверия,- не удалось бы смешать ни одному чернокожему бармену во всём Большом яблоке. Это кружило голову и выводило из равновесия. Это вызывало дрожь где-то в глубине души.
Наверное так же чувствовали себя далёкие предки, летящие в бурю на хлипкой ладье, оставлявшие за собой мирные зеленые поля Ирландии, белые скалы Дувра, а, может быть, даже фиорды норманнских земель.
- Тётушка, я...- он не договорил и осёкся. Затем, не отводя глаз от морщинистого лица, в котором читалось невидимое раньше, но хорошо ощутимое теперь обжигающе-чистое пламя, ощупью нашел руку Астории, и, наклонившись, прижался к ней губами.
- Спасибо.

Это было всё, что он мог сказать.