Их потенциального свидетеля звали Маркусом. Маркусу было около пятидесяти, и он работал бухгалтером где-то в Атлантик-Сити. Насколько Эми поняла из скупых упоминаний и неозвученных деталей, официально Маркус был прислан в Нью-Йорк не то для пересмотра уже существующей сделки, детали которой им ещё предстояло уточнить, не то для произведения наличного расчёта по ней же. Расквартирован Маркус был, как и большая часть приезжих от той же компании, в Квинсе. Если бы кому-то пришло в голову делить наследство приютившей его бабушки между всеми внуками, что к ней приезжали, каждому досталось бы не более пяти центов, и это с учётом продажи имущества.
Как Эми показалось, переговоры с Маркусом велись давно. Причины его сговорчивости в разговоре не упоминались, а Эми не уточняла: её делом было записывать произнесённое и запоминать то, что записывать было нельзя, а всё не произнесённое и без Эми отлично хранилось в голове шефа.
С Маркусом сегодня условились встретиться там же, в Квинсе, неподалёку от моста Куинсборо. Эми была уверена: если бы не право нотариального заверения показаний, что она получила не далее как четыре месяца назад, на этом рандеву она была бы третьей лишней. Но теперь, что бы ни сказал Маркус, Эми застенографировала бы это, а затем заверила бы расшифровку, и одним существенным доказательством в суде стало бы больше, что бы ни случилось с самим Маркусом после. Случиться ведь могло всякое, но... он ведь знал, на кого работал. Они оба знали.
Пусть не сразу, но через полгода ночных переработок и вереницу негодяев в зале суда, в жизни Эми вновь появился смысл. Её круг общения сменился почти полностью, хотя с теми людьми из прошлого, что не отвернулись от неё, она поддерживала связь как прежде — исключением был только Джек, неизлечимая опухоль её жизни. Болезнь его имени Эми диагностировали без малого одиннадцать лет назад, и спустя годы Эми уже сомневалась, что лекарство от неё возможно изобрести; ампутация же влекла за собой побочные эффекты вплоть до летального исхода.
Это было даже забавно — работа, которая давала ей силы жить, одновременно неизбежно напоминала ей, насколько неизлечимо она больна. Но, как и некоторые раковые больные, Эми предпочитала оставить диагноз сюрпризом для патологоанатома: она улыбалась Джеку также, как почти всем остальным, не делая особенных различий между именитым адвокатом, мальчиком-посыльным и большинством полицейских, посещавших шефа уже сильно после рабочего дня. И, как бы это ни было стыдно, она даже завела любимчиков среди последних.
Как и всегда, они взяли одно такси, и уже в машине, не стесняясь шефа, Эми раскрыла зеркальце и подвела губы помадой, только утром одолженной у соседки. У самой Эми, предпочитавшей одеваться так, словно она если и не вот-вот примет постриг, то раздумывает об этом, таких ярких оттенков не водилось, но для ночи так было правильно. Так они вызвали бы меньше вопросов и у прохожих, и у полицейских — такие пары редко запоминались.
Вышли за пару кварталов от назначенного места. Эми первой прильнула к шефу под руку, устроив пальцы в перчатке на сгиб локтя. Запрокинула голову ленивым снежным хлопьям:
— Как думаете, шеф: кто-то ещё знает о встрече?
За ними не следили точно: Эми, притворяясь, что поправляет помаду, тушь, причёску, то и дело косилась в зеркальце, не доверяя водительскому. Дороги были уже относительно пусты, так что обнаружить слежку можно было бы легко. Но слежки не было.
— Может быть, нам стоило бы кого-то предупредить?
У Эми в сумочке были и пистолет, и лицензия на его ношение, но, право, пока она его доставала бы, их успели бы убить минимум дважды. Её оружием были ручка и блокнот, а не свинец, и этой ручкой уже было написано на несколько смертных приговоров. Хотя вряд ли Маркус, задумай он их убить, стал бы ждать заседания присяжных.
Но их, конечно, никто не стал бы убивать. Это так — досужие страхи, хотя Эми не сказала бы, что ей было по-настоящему страшно. Рядом с шефом — точно нет, и этим он был ужасно похож на Чарли. Рядом с Чарли Эми тоже казалась себе смелой.
Нетерпеливой она была всегда.
— А мы уже пришли?

Отредактировано Amy Carroll (2025-09-16 00:21:21)

В неживом свете фонаря свидетель выглядел уже покойником, хотя и продолжал дышать, смотреть, говорить. Зная наверняка, что на неё обратят внимания не больше, чем на хозяйскую кошку, Эми всё равно постаралась подбодрить его улыбкой и с вежливым ожиданием замерла запястьем, глядя на свидетеля, но дальше "Хорошо, хорошо" дело так и не пошло. Эми покосилась на шефа, сдержанно вздохнула и улыбнулась ещё раз:
— Я должна задать Вам несколько вопросов для протокола, — предупредила она обоих, одновременно помечая на бумаге собственные слова после инициалов, и, убедившись, что свидетель смотрит на неё уже не как на предмет интерьера, продолжила:
— Назовите, пожалуйста, Ваше полное имя, дату рождения и род занятий.
Наблюдая за шефом и его манерой ведения переговоров, Эми заметила, что некоторым из его свидетелей бывало трудно начать, но он давал им какой-то простой вопрос, ответ на который не требовал моральных усилий, и тогда, когда чистый лист уже имел первую строку, допрос шёл проще. Для себя Эми называла это "точкой отсчёта" — местом, в котором свидетель как будто бы уже вступал в диалог, что снимало часть его собственноручно установленных барьеров.
Так произошло и сейчас. Маркус передёрнул плечами, замер в пространстве, а затем решился:
— Моё полное имя — Маркус Кларк Дерби. Я родился 14 октября 1872 года, и я... Я работаю бухгалтером у Наки.
Прикрыв от снега верхом блокнота нижнюю часть, Эми спешно расставляла засечки на бумаге и продолжала улыбаться, доброжелательно и приветливо, как если бы всего лишь уточняла, предпочитает джентльмен позавтракать в номере, или спустится в ресторан.
— Вы подтверждаете, что даёте показания добровольно?
— Да. Да, я подтверждаю. Я даю показания добровольно.
С той же улыбкой, обращённой уже к собственному блокноту, Эми демонстративно замолчала и только пару раз ударила острием авторучки о пустое место на листе, но Маркус Дерби уже выбрал для своего внимания раскрытые страницы в её руках. Эми знала этот взгляд: приходя на исповедь, она сама смотрела так на стыки между досок кабинки — и теперь и она, и её шеф более не значили ничего.
— Я больше так не могу. Я работаю на него двадцать лет. Двадцать лет я превращаю его дерьмо в золото, а золото — в пять центов за слиток в его накладных. Я знаю, что он не отпустит меня: я спрятал для него даже не сотни тысяч — миллионы, — но я больше не могу. Он расширяется. Он начал торговать не только в Атлантик-Сити — три дня назад он вывез виски на пятьдесят тысяч сюда, в Бронкс, а мне велел приехать и забрать деньги, — но мне опять не достанется ничего. Я двадцать лет просил его сделать меня своим партнёром, и он всегда отказывал мне, но я всё равно надеялся. В этот раз он посмеялся надо мной. Он сказал, что мне не достаёт еврейской крови, чтобы быть успешным в делах.
Невольно появившееся в начале исповеди сочувствие исчезло из глаз Эми быстрее, чем кто-либо успел бы его заметить. Улыбка исчезла тоже, поскольку более была неуместна, и Эми растворилась бы в пространстве и вовсе, если бы не была вынуждена перелистнуть страницу.
— Он нашёл партнёра своей мечты, так он сказал. Выбрал равного себе. Он сказал, что, даже если Ротштейн его поимеет, он и сам получит от этого удовольствие, а я не способен удовлетворить и собственную жену, поэтому его ребята делают это за меня. Он сказал, после меня она порой доплачивает сама.
Эми подумалось, что в тот момент Наки наверняка был пьян, иначе с его стороны это было бы ужасно недальновидно.
— Я хочу превратить их жизни в ничто. Я хочу разрушить то, что они строили годами: их империи, их связи, их семьи. Я хочу отобрать у них всё. Я хочу, чтобы они сдохли за...
Вскрикнув, Эми выронила и блокнот, и сумочку, которой его подпирала, и невольно присела, закрывая руками голову. Маркус Дерби, с тем же жестоким выражением лица, смотрел с земли мимо неё, словно хотел удостовериться, что его исповедь услышали, и во лбу у Маркуса Дерби темнела непреклонно наполнявшаяся кровью дыра.
Едва опомнившись, Эми, ещё на корточках, первым делом потянулась за блокнотом. После мелькнула мысль: она ведь спрашивала, знает ли о встрече кто-то ещё.
После — ещё одна: следующий выстрел будет в неё, или в шефа?
И ещё: если они выживут, им, возможно, стоило бы подобрать пулю. Пуля часто помогала в делах связать орудие убийства и убийство.
Больше связных мыслей не было.

Отредактировано Amy Carroll (2025-09-21 00:18:19)

Поторговавшись со своей совестью совсем недолго, в своей стенограмме Эми позволила себе допустить неточность, которая могла стоить ей и её права нотариального заверения показаний, и работы, и даже репутации — она, чуть помедлив ручкой, всё же потеряла с бумаги часть фразы шефа о деньгах. Пусть он почти наверняка ничего не платил и не обещал, уже одно упоминание всё равно можно было бы расценить как подкуп свидетеля, что не только лишило бы ценности свидетельские показания, но и могло бы подвести самого шефа под трибунал. Он, конечно, вывернулся бы, но его репутация была бы подмочена, а в деле против Ротштейна он должен был казаться безупречным.
Но, даже если бы он в самом деле пообещал свидетелю денег, Эми простила бы ему и это, потому что их цель оправдывала средства. И пусть она повторяла себе это уже месяц и всё равно не могла простить саму себя за Джека, факт не менялся: Ротштейн стоил даже того, чтобы играть грязно, тем более что сам Ротштейн в игре не гнушался ничем.
Маркус Дерби был убит. Эми могла умереть следом за ним или следом за шефом, который так неразумно заслонил её собой, хотя ему стоило бы закрываться ей — его жизнь стоила дороже хотя бы потому, что он в должности прокурора мог отправить Ротштейна за решётку, а Эми была всего лишь его секретарём, без права слова и без права голоса.
Это было просто чудовищно неразумно, но Эми так и не смогла его в этом упрекнуть. Она хотела и даже дважды открывала рот, пока шеф вжимал её в стену, но оба раза только едва заметно выдыхала. Оказалось, она старалась даже не дышать в тот момент.
Ждать нового выстрела было хуже всего: время шло и шло, но ничего не происходило и, возможно, не произошло бы, но Эми казалось, что убийце просто не было их видно в темноте моста, и он ждал подходящего момента, держа палец на спусковом крючке и напряжённо вглядываясь в прицел.
Чуть извернувшись, Эми оглянулась назад: блокнот лежал почти что рядом с ней. Всего один шаг, и предсмертная записка Маркуса Дерби окажется в деле, пусть даже не против Николая Ротштейна, но об убийстве самого Маркуса Дерби. Один шаг, а Эми никак не могла решиться.
Шеф решил всё за неё. Опять. Эми подняла к нему сухие глаза, мысленно собралась и коротко ответила на последнее:
— Нет.
Она не поняла. У неё было очень много вопросов, и все они требовали немедленного ответа, но Эми выбрала только один:
— Нам надо сообщить в полицию. Хотя бы лейтенанту, шеф. Хотя бы анонимно и утром.
И в глаза, и за спиной, что шеф уже мог заметить за два года совместной работы, Эми называла лейтенантом только Джона Уиттакера, как если бы не видела в нём ничего, кроме служебного положения, даже имени или хотя бы фамилии.
— И нам нужно замести следы на случай, если Вас хотели подставить.
Убийца мог позвонить в полицию первым и сообщить, что двое, мужчина и женщина, чьи приметы вполне подошли бы окружному прокурору и его секретарю, застрелили человека вечером под мостом. Это всё могло всплыть, и последствия были бы непредсказуемы.
И ещё Эми нужны были её сумочка и её блокнот, оставшиеся у тела, потому что объяснить их появление рядом с телом, которое они бросили без звонка в полицию, было бы после весьма затруднительно. И следы... Может быть, им повезло бы, и снег валил бы всю ночь, но полицейские наверняка разглядели бы отпечатки каблуков на земле даже под снегом.
Мягко накрыв ладонь шефа своей, Эми всё же вынудила его ослабить хватку, от которой у неё вполне могли бы остаться синяки, и успокоила себя тем, что шеф сейчас наверняка был взволнован. Стрельба могла пробудить худшие из его воспоминаний, и он руководствовался инстинктами, которых у Эми не было — инстинктом выживания группы, например, велящими первым делом вывести солдат из-под огня. Эми никогда не проходила через горнило войны — только подглядывала, — и оттого ей было проще думать о том, что будет после, а не о том, что должно сделать сейчас.
Чёрт с ними, со следами: кто угодно мог топтаться у моста, даже влюблённые парочки и наркоторговцы, но сумочка Эми всё же была нужна, как нужен был блокнот, и она всё же сделала тот чёртов шаг, мысленно перекрестившись.
Выстрела не последовало. Эми, уже державшая ручку наготове, едва отступила обратно, сразу же расписалась, прямо поверх промочивших бумагу хлопьев снега, и начала было писать дату, но, покосившись на шефа, передумала. Дата свяжет их с убийством, и, если стенограмма попадёт не в те руки, интерпретировать её можно будет по-разному.
Они используют её, когда будут готовы, а до того Эми спрячет эту улику там, где её вряд ли будут искать.
— Вам нужно будет алиби на эту ночь, — подумалось Эми уже вслух. — Не связанное со мной, иначе нас обоих заподозрят во лжи. Кто-нибудь сможет поручиться за Вас?
Ради него — и ради Ротштейна — Эми пошла бы на дачу ложных показаний, по крайней мере до того, как её привели бы к присяге. Она, с её-то образом жизни, могла бы утверждать, что всю ночь провела дома, и это выглядело бы правдоподобно. А шефу хорошо было бы иметь подружку, что готова будет лгать полиции ради него, если её спросят.
Но Эми, конечно же, надеялась, что до этого не дойдёт.

Недоверие шефа к полиции порой казалось Эми беспросветным: удерживая холодными и рассудок, и сердце, шеф вёл свою войну в окружении врагов и потенциальных предателей, и оттого ни с кем не мог разделить её тяготы. Поэтому, сдержанно вздохнув, Эми всё же заставила себя согласиться:
— Никаких анонимных донесений.
Сейчас шеф ещё не готов был прислушаться к ней. И, как бы ей ни хотелось настоять на своём, он принял решение и ответственность за них обоих. Ей оставалось только доверить себя ему — человеку, который сам не верил никому, — и молиться, чтобы всё обошлось.
И это было тяжелее всего.
— Через неделю я увезу его в Чарльстон и спрячу там.
В доме отца никто не будет искать, даже полицейские — Эми не жила там уже несколько лет. В будущем, если блокнот всё же понадобился бы, они наверняка смогли бы выдать сокрытие улик за их сохранение, а это почти что не преступление.
С телом они бы так поступить не смогли. Скинуть в Ист-Ривер тело, пусть уже мёртвого человека, — это уже не на грани законного, это за гранью всех моральных принципов Эми, и это — преступление точно. Даже если этому телу лучше было оставаться ненайденным как можно дольше, ведь чем больше времени проходило с момента убийства, тем сложнее обычно было найти убийцу.
Никто не вспомнил бы о них, пролежи это тело на дне Ист-Ривер хотя бы неделю. Но как повела бы себя полиция, если бы получила анонимную наводку от убийцы? Отправила бы водолазов, чтобы найти тело где-нибудь там, ниже по течению, а затем взяла бы показания у причастных в лице шефа и Эми. Детективы опросили бы таксистов, как делали уже десятки лет, и они (здесь выражение лица Эми изменилось на мысленное "о, нет!") обязательно выяснили бы, что такси увозило двоих подозреваемых от офиса прокурора к месту убийства.
— Моя соседка сегодня работает в ночную смену, — аккуратно отозвалась Эми, осознав, что алиби на эту ночь не было не только у неё.
Им нужно было что-то сделать с маршрутными листами. Им нужно было алиби — повод приехать сюда, в Квинс, — и кто-то, кто смог бы подтвердить этот повод, но, как бы Эми ни просчитывала варианты, по всему выходило, что ей нечего предложить. Они не могли привлечь к этому третьих лиц.
С другой стороны, в районе Астории было достаточно спикизи, и где-то на третьих от Бродвея улицах наверняка нашлась бы гостиница с дурной репутацией, визит куда они могли бы выдать за доказательство их неосмотрительного романа, но между их появлением там и выстрелом прошло бы слишком много времени, что оставляло им возможность совершить убийство.
Всё, что Эми только могла придумать, разбивалось о фактор времени. Они упустили его, безнадёжно, и у них больше не было выхода, кроме одного — совершить преступление, достойное самого же Ротштейна, и молиться, чтобы тело не выловили до того, как вода изуродует его так, что ни один судмедэксперт не сможет установить точное время смерти.
Если, конечно, никто не позвонит в полицию.
В тот момент, когда они отказались сами обнародовать убийство и дело, которое вели, они проиграли. Ротштейн загнал их в ловушку: если тело будет найдено быстро, их свяжут с этим убийством как подозреваемых. Если тело не будет найдено, но будет звонок в полицию из другого, такого же анонимного источника, их не только свяжут с убийством — их обвинят дополнительно в сокрытии улик, и от этого обвинения они уже не смогут отбиться.
Но шеф принял решение, и Эми согласилась с ним.
— Даже если я сейчас уйду, я всё равно не смогу показать, что Вы этого не делали.
Устало отерев ладонями лицо, Эми запрокинула голову и рвано выдохнула: ей самой тоже некуда было деваться. Согласившись молчать, она согласилась со всем, что будет после.
— Мне всё равно придётся лгать, так какая уже разница, о чём.
Теперь позволить шефу совершить преступление или стать соучастницей преступления — всё едино.
— Давайте вместе, шеф: я возьму за ноги, и мы управимся быстрее. А потом, когда нас всё же припрут к стенке, мы скажем, что обнаружили только следы крови на снегу.