Добежав, Слэниган ввалился в парадную дверь пансиона, забыл вытереть ноги, и несколько драгоценных секунд хватал ртом воздух, перед тем как сумел выговорить вслух самое важное. Вообще-то, от приземистого, полноватого и не слишком остроумного Сэма Слэнигана никто не ждал ни скорости, ни решительности, ни даже особенного интереса к судьбам ближних. Он работал где-то на складах, пил как ирландец, ругался как русский, и жил в пансионе миссис Вайс уже полгода, хотя каждый понедельник клялся, что съедет в пятницу, как только женится.
— Миссис Вайс! — позвал он теперь, вбегая в кухню, раскрасневшийся и с паникой в глазах, которую испытывал только раз, когда в его любимом пабе закончился Гиннесс, — Легавые. Едут. Обыск.
— Выражения, Слэниган, — отозвалась Мирель Вайс, — Вы при дамах.

Дамами была она сама, стоявшая над кастрюлей с бульоном, и София рядом, музыкальные пальцы которой чистили над раковиной картошку с тем же изяществом, что накануне вечером играли Рахманинова.
— Ну, я хотел сказать — копы, мэм, — под взглядом хозяйки Слэниган на каком-то неведомом инстинкте снял в помещении перед дамами кепку, и принялся нервно теребить её в пальцах, — Ушакова повязали, за тот взрыв на Уолл-стрит вчера. Так то ж не он! Только если копы будут рыться в его вещах... У него ж там Маркс и всё такое. Прибраться бы.
Мирель, не меняясь в лице, попробовала бульон, кивнула, и посмотрела на внучку, снимая фартук.
— Соня, заканчивай, убавь огонь и поднимайся помочь.

Из кармана юбки Мирель извлекла кольцо с ключами. Приватность это, конечно, базовое право всех её жильцов. Но именно на такой случай, как теперь, полезно было иметь дубликаты к каждой комнате. До сих пор ничто в ней не дрогнуло. Миссис Вайс не любила полиции, не верила в их предназначение сторожить покой, когда дело касалось маленьких, небогатых людей, но и не боялась служителей правопорядка. С прытью, которую не все ожидают от дамы шестидесяти двух лет, она поднялась на третий этаж, заодно простучав комнаты по пути. Большую часть её жильцов составляли рабочие, но если вдруг кто дома — всем полезно быть морально готовыми к визиту закона.

Этого Ушакова — приличный малый, аккуратно платил, вызывался помогать время от времени, хорошо выбирал галстук — задержали не в пансионе, и в комнате был скромный, холостяцкий порядок, оставленный с утра. Заправленная кровать, полотенце на дверце шкафа. Стопка книг на столе. Маркс на тумбочке возле кровати. Решительно подойдя к столу, Мирель выдвинула единственный ящик и достала всю кипу бумаг, что там обитала. Разделила пополам, половину подала Слэнигану.
— Пустой ящик вызовет больше подозрений. Надо оставить что-то несерьёзное. Вы с ним в дружбе, отберите самое опасное, но оставьте письма мамочки, барышень, такое.
Минуту, другую в комнате стоял шорох бумаги, и за это время по лестнице бесушмно вспорхнула София.
— Бабушка, что я делаю? — спросила так же спокойно и собранно.
— Спрячь вот это куда-нибудь. Лучше к тебе, ко мне они точно сунутся. Берись за дело, я сейчас принесу остальное. Слэниган, отдайте Софии, что нашли.
У Мирель Вайс до сих пор даже давление не поднялось. Ей ведь приходилось избавляться в тои числе от тел — пусть только законно и благочестиво хоронить умерших своей смертью мужей, но всё же. Кто три раза готовил поминки и похороны в трёх разных странах и потом четвёртой хоронил собственную дочь, точно вам скажет, что это куда большая головная боль, чем налёт полиции.

Ещё через две минуты в стол Ушакова вернулась значительно похудевшая кипа бумаг, которая теперь в основном состояла из личных писем, просмотренных Мирель очень бегло, программок из театра, невинных газетных вырезок, старых квитанций, стишков про любовь (к женщине, не к свержению режимов) и прочей бытовой шелухи.
— Соня? — спустившись с оставшимся компроматом, миссис Вайс позвала внучку и поспешила в её комнату, — Где ты их прячешь?
— В нотах, — откликнулась София, не отрываясь от своего дела. Она разворошила одну из своих огромных папок, и прятала документы — каждый между листами одного произведения, которые затем заново скрепляла. Теперь, чтобы отыскать их, пришлось бы долго и упорно перелистывать каждую страницу каждой партитуры.
— Эдак пока ты закончишь, Ушакова уже посадят на электрический стул, — хмыкнула Мирель, — Давай остальное. Прибери всё как было. Хотя... Дай-ка пару листков.
Небрежно взяв несколько нотных листов, Мирель положила их сверху и снизу документов Ушакова, затем в секретере в гостиной отыскала пустую папку для собственных бумаг, сложила всё туда. Открыв верхнюю крышку фортепиано, втиснула папку внутрь, с левого краю. Закрыла крышку, переставила на фортепиано вазу со стола.
По лестнице гулко затопали вниз мужские шаги.

— Слэниган, вы закончили наверху, заперли дверь? — деловито уточнила миссис Вайс.
— Да, мэм, вот ключи. И я забрал к себе его Маркса, положил подальше. Если что, авось за книжку не повяжут.
— Авось не повяжут. Идите к себе, ваше лицо само даёт показания, вам рта открывать не надо.

Шаги снова затопали, теперь вверх.
К тому моменту, как раздался тот стук, который звучит прелюдей перед тем, как входную дверь деликатно вышибают по букве закона, миссис Вайс вернулась на кухню, вновь надела передник, проверила бульон, добавила соли. Переглянушвись с Софией, Мирель сдержанно кивнула:
— Иди, встречай.

Отредактировано Sophia Cohen (2025-08-06 23:08:22)

Бывают такие ситуации, когда юной барышне даже приятно обнаружить у себя на пороге целый отряд крепких, вооружённых, готовых к решительному наступлению мужчин, которых ещё и называют "New York's finest". Это была не та ситуация. София впитала недоверие к полиции вместе с борщами своего детства, потому что к её приезду в США она уже выросла из материнского молока. Впрочем, во времена варшавских погромов от царской полиции тоже не было толку. Тем не менее, она не дрогнула перед натиском закона, который поспешил задать вопрос, пансион ли это Мирель Вайс.

Вместо ответа, София молча взглянула на рукописную табличку на двери ("Пансион Вайс, вакансий: 3"), затем на вывеску снаружи над дверью ("Пансион Вайс, комнаты и стол"). Словами же она сказала следующее и совершенно невозмутимо, откровенно копируя наиболее еврейские интонации Мирель Вайс:
— Если вам угодно заселиться, господа, таки мы не сможем принять вас всех, свободных комнат только три.

Со своей стороны, в продолжение гражданского диалога, закон оттеснил хрупкую фигуру Софии к стене, ввалился внутрь — при том, почти никто из копов не вытер ноги, — и сразу стал как бы довлеть. Каждый боец был на вид надёжный, как чугунный столб, и такой же изящный. Вся атмосфера наполнилась подозрением. Половичок, картинки на стене, дверь в кладовку — везде им, вероятно, чудились улики и соучастники. Начальство во главе этого батальона сообщило, что целью посещения является обыск, а не комфортное и бюджетное поселение со включённым завтраком. Софии ведь не полагалось знать это заранее. Она мало изменилась в лице.

Отделившись от стенки, куда её так деликатно впечатали, София педантично прикрыла парадную дверь, скользнула между офицерами, как газель через стаю чёрных пантер, не забыв улыбнуться избранным из них, и позвала на кухню:
— Бабушка, это полиция, у нас обыск!
Это заодно было ответом на ещё один уже прозвучавший вопрос — полиция с ними не скромничала. Обернувшись к старшему, назвавшемуся Уиттакером, София воззрилась на него с этой своей прямотой, которая не была тяжелой или пронизывающей, но и не слишком уместной для какой-то там девчонки-иммигрантки. Она смотрела так, как будто она их не боялась. Как будто ей нечего скрывать.

По-прежнему без единой ярко-выраженной интонации в голосе, София вежливо улыбнулась:
— Моя бабушка, миссис Вайс, захочет увидеть ордер. А так же ваши удостоверения, джентльмены. Мы всецело готовы вам помочь и ответить на все вопросы, но вы же понимаете, порядок превыше всего.

Мирель Вайс ничего не сделала с собой в смысле грима или маскировки. Не было нужды. Эта женщина умела лишь подумать о том, какое впечатление ей следовало создать, и внешний образ подчинялся сам собой. Потому в переднюю к полицейским вышла серая, неказистая женщина, старше настоящего возраста миссис Вайс, с лёгкой хромотой и ревматизмом не менее, чем в трёх местах по всему сухому телу.
— Софочка, ты не видела мои очки? — первым делом поинтересовалась она, на польском.
Умилённо улыбнувшись, внучка вытащила очки из кармашка на переднике бабушки и очень почтительно подала ей. Мирель тщательно водрузила их на нос и только тогда как будто сумела разглядеть незваных гостей. Она перешла на английский.

— О, как вас много! Обыск? Что же, что же, отчего ж, мы всегда рады помочь, только я бы попросила — ордерочек... Соня, ты перепиши номера удостоверений в нашу книжицу, во всём надобно содержать порядок, я всегда это говорю. Вот вы, господа полицейские, где бы вы были, кабы не следовали строгому порядку? Вы ведь со мной согласны, капитан?..
— Лейтенант, — терпеливо поправила София, — Лейтенант Уиттакер и детектив Браун.
— Конечно, лейтенант, конечно, благодарю.

Предъявленный ордер Мирель долго изучала, то хмурясь по ту сторону очков, то вставая поближе к стенной лампе, то шевеля губами или вовсе бормоча вслух отдельные слова. Тем временем, София прилежно переписала номера удостоверений и имена старших по званию.
— Я вижу, что к обыску представлен весь пансион по данному адресу, не так ли? — Мирель посмотрела на лейтенанта поверх очков, не выпуская листок ордера из пальцев, — В связи... В связи... Где же здесь было в связи?.. Да, мои глаза уже вовсе не те... Вот Софочка и впрямь зоркая, и такие глаза у неё красивые, вы не находите? Но где же... Ах да, в связи с "подозрением на террористическую активность". Но позвольте, о какой террористической активности в этом пансионе идёт речь, не соблаговолите объяснить, полковник?
— Лейтенант, — поправила София.

Отредактировано Sophia Cohen (2025-08-29 09:02:40)

Полицейские расползались по дому быстрее, чем грипп. Впрочем, им никто не мешал — технически. Как это часто бывает, приверженцам закона мешали приверженцы порядка, но женщины дома Вайс вовсе не намеревались прекращать спектакль раньше времени. Пока лично им не предъявлены обвинения, они вроде как могут полагать, что полиция хотя бы на бумаге их бережёт и они имеют право на некоторую куртуазность поведения.

— Ушаков? Да, у нас есть такой, — закивала миссис Вайс и сделала приглашающий жест в гостиную, — Вы проходите, господа, сейчас мы всё подробно вам изложим. А потом я и сама вас провожу в его комнату, у Софии нет ключей. Знаете, порядочнее, если я вам открою, как хозяйка. Что бы мистер Ушаков не натворил, я во всём придерживаюсь порядка. У меня ж больше ничего и нет, кроме доверия моих жильцов, а репутацию я очень берегу. Так-с, сейчас посмотрим...

Секретер в гостиной был разложен, на нём открытым лежал массивный гроссбух, содержавший в себе все секреты пансиона: кто когда въехал, в какую комнату, по какой цене, каков уговор оплаты, какие сроки, когда выехал. Сюда же были подшиты доходы и расходы, дебет с кредитом и всё такое прочее. На самой свежей странице, в графе заметок красовался теперь визит полиции, именно туда София вписала лейтенанта и детектива.

— Нет, знаете, всех посетителей мы не записываем, — шелестела себе под нос мисс Вайс, лизнув палец и бережно, медленно перелистывая им страницы, — Только если наши гости сами оставляют их адреса на всякий случай. Так-так, Ушаков... Это третий этаж, комната номер семь. Вот... Вот здесь, читайте. Он вселился достаточно давно, платил аккуратно, ничего не могу сказать, на вид порядочный человек, м-да, порядочный. Он не оставлял ничьих адресов и я не помню, чтобы к нему частили гости. Снова-таки, майор...
— Лейтенант, — поправила София, тенью стоявшая за спиной несчастного Уиттакера, над которым бабушка так откровенно издевалась под прикрытием старческого склероза.
— Я ведь так и сказала, лейтенант, что ты перебиваешь, девочка? Это невежливо. Снова-таки, лейтенант, как же я вам отдам нашу книгу, в ней вся наша отчётность! А ну как после вас явятся молодцы из налоговой? Нет уж, извольте, пусть ваш человек сядет и перепишет всё, что вас интересует. Вот тут, пожалуйста...
Мирель Вайс уже успела обратить внимание, который из молодцов был "Рой", кому и поручили заняться всей этой бухгалтерией, подхватила его теперь под локоток и усадила за стол. София — тут как тут, с кипой бумаги и пером.

— Мы потом всё сверим, заверим, подпишем, что списано верно и вы убедитесь, что скрывать нам нечего, — тарахтела старушка, и сама вроде как норовила взять шефство над операцией, перехватив инициативу у полиции, — Что же, будем осматривать помещение? Попрошу за мной.
Гремя ключами и прихрамывая, она возглавила экскурсию. София осталась на время внизу, расшифровывать для Роя пансионную письменность, которая велась кое-где на двух языках, с сокращениями и условными наименованиями. Из передней доносился энергичный голос миссис Вайс.

— Вон там лестница в подвал, там не заперто, только вы осторожно, перила несколько расшатаны, я, знаете, всё не найму мастера, чтобы посмотрел. Трудный сезон выдался, господа, весьма трудный, я уж и не знаю... Хода на крышу изнутри нет, есть пожарная лестница, вы её увидите, и стремянка на чердак, тоже до неё дойдем. Вот вы, молодой человек, подайте даме руку, у меня уж ноги не те... — Мирель беззастенчиво опёрлась на руку лейтенанта Уиттакера и самолично повела его наверх. Где она пятнадцать минут назад взлетала по ступеням, бабочке подобная, теперь вроде как взвалила на себя всю скорбь еврейского народа и тащила её с собой: каждый пролёт останавливалась отдышаться и поговорить с лейтенантом по душам.

— Нам бы и покраску не помешало освежить, и ступеньки скрипят, вы сами слышите... Ну да нет мужчины в доме, что я могу сказать... То есть, мужчины-то есть, вы понимаете, но то гости, они-то не подписывались на домашние работы. С тех пор, как мистер Вайс скончался, я всё сама да сама... Сонечка, конечно, добрая душа, помогает, она у меня умница по хозяйству, но не поручу же я ей в самом деле гвозди забивать, ещё повредит музыкальные пальцы, она ведь у нас играет. Вы любите музыку, капитан? Покойный мой Эдгар очень любил. Знаете, вы мне чем-то его напоминаете... Дайте-ка я рассмотрю вас... Да, да, определённо что-то есть. Глаза у вас такие же. Я всегда говорила, что хорошего человека видно по глазам. Вы женаты?

И так до самого третьего этажа, без продыху. Меж тем, на полицейских до сих пор никто не нападал. Остальные двери хранили молчание, в котором слышалось если не почтение к властям, то вежливое нежелание ввязываться и чинить препятствий на свою голову.
Перед дверью в седьмую комнату Мирель сперва ошиблась ключом — к её чести, всего один раз. Что поделать, глаза уже не те!
— Что же, джентльмены, прошу, — миссис Вайс отошла в сторону, чтобы впустить закон в комнату подозреваемого, — Только вы всё ж таки аккуратнее, мне бы хотелось иметь возможность в скорости снова сдать это помещение, ежели вы таки заберёте Ушакова надолго.

Отредактировано Sophia Cohen (2025-08-29 15:38:44)

— Раз уж вы там, офицер, оглядитесь, будьте любезны, не вселились ли к нам туда голуби! — встав возле стремянки на чердак, Мирель чуть повысила голос с этой просьбой, очень довольная возможностью совместить полицию с полезным, то есть хоть немного припахать обыск по хозяйству. Куда уж ей, старушке, лазить по чердакам, когда тут сами на порог явились такие молодые и наблюдательные, так и норовившие сунуть носы во все щели и закоулки.

После она вернулась на порог седьмой комнаты, как раз, когда Уиттакер насыпал ей ещё целый ряд вопросов. Многословием друг другу они изрядно подходили.

— Таки вы же мне не соблаговолили, капитан, о какой террористической активности идёт речь в вашем ордерочке! — воскликнула Мирель, делая шаг к лейтенанту и выразительно тыча пальцем ему в грудь — туда, где во внутреннем кармане исчезла официальная бумажка — и затараторила дальше: — Кабы это была террористическая активность против грязи, таки вы сами видите, что Ушаков виновен, но вместе с ним виновны все мои жильцы, и меня тоже можете задержать, как главаря. Я всегда предупреждаю всех гостей, что высокие стандарты нашей чистоты зависят так же и от них, мы сговариваемся, что цены остаются умеренными, пока у меня нет нужды выполнять обязанности горничной. Так что я никогда не вхожу в комнаты постояльцев без их ведома или просьбы, у меня нет такой привычки, знаете ли, рыться в чужих вещах, и если в стоимость не входит уборка, то уж точно входит приватность. Я и курить всех прошу на улице или на балконе, знаете ли, дыма вовсе не выношу. Это после моего второго супруга, он был астматик, не терпел дыма в помещении, а я просто запах не люблю, потом шторы, обои, ковры — всё в дыму, не отстираешь. Собственно, что вам кажется таким странным, лейтенант? Я полагала, что любой молодой человек из хорошей семьи знает, как соблюдать себя в чистоте и порядке. Вы разве живёте иначе?

Она обвела спартанскую обстановку таким взглядом, будто не видела в ней ничего странного — в самом деле не видела. Быть может, помещению не хватало женской руки, но лишь в том смысле, что выбрать картины, ковёр, шторы повеселее, поселить тут упитанного мурчащего котика. Словом, создать уют.
— Мой первый супруг был изрядный неряха, но всего за три месяца совместной жизни мне удалось привить ему все необходимые привычки, он меня потом ещё благодарил. Зато Эдгар был аккуратист, каких ещё поискать, даже мне давал фору. Каждый день сам чистил обувь, к утюгу меня не подпускал — все костюмы гладил сам, сам посылал в прачечную, всё у него было на своих местах. Вероятно, мистер Ушаков той же породы мужчин, которые совершенно не беспомощны, которых не нужно учить простым вещам, — Мирель ещё раз выразительно оглядела лейтенанта Уиттакера, вроде как выискивая на нём недостатки холостяцкого воспитания, затем деловито сцепила руки, продолжая рассказ: — Он вызывался помогать несколько раз: когда я встречала его на рынке, то он услужил донести тяжёлое, и ходил в аптеку, когда я занемогла зимой, а Сонечки не было дома. Уж не знаю, что он натворил по вашей линии, майор, но здесь он не бесчинствовал, вёл себя тихо и предупредительно, тем и запомнился. Граммофон не мучил, спиртных напитков не распивал, профурсеток не водил. Заходили к нему какие-то приятели, он говорил, с работы, имён не называл, такие же опрятные молодые люди. Не буду же я допрашивать их, в самом деле, о чём они намерены беседовать? Мои гости не затворники и не узники, имеют право пригласить кого-нибудь, если это не мешает остальным и если их гости покидают нас к тому часу, как я запираю двери, а это я делаю в десять вечера, без исключений. Так вот, они — стало быть, Ушаков с приятелями, сидели с чаем и с домино, потом расходились, обыкновенно ещё до ужина, что ж я им предъявлю, если не подслушиваю их разговоров? Приходила к нему ещё женщина, думаю, его тётка или ещё какая родственница, он её так и называл — тётушка. То ли Альма, то ли Велма, я уж не упомню, давно дело было. Почту он получал нечасто, вероятно, по большей части личные письма — знаете, без штампов на конвертах. А вы-то, лейтенант, вы нашли что-нибудь эдакое, террористическое? Мне стоит волноваться?

На этих словах миссис Вайс даже вытянула шею, с любопытством рассмотреть, не нашел ли другой сотрудник чего-нибудь инкриминирующего в шкафу, каких-нибудь коммунистических скелетов. Это Слэниган должен был деликатно покопаться в бельевых ящиках своего приятеля, Мирель только очень бегло осмотрела те костюмы да галстуки, и обшарила карманы, включая внутренние, но в тех было пусто.

Отредактировано Sophia Cohen (2025-09-01 14:06:19)

Этот американский коп стоял тут, в прибежище иммигрантов, в перенаселённом от горя Нижнем Ист-Сайде, и говорил еврейской старухе о невинных жертвах. Дожили. Увещевал и проповедовал с тем рвением, которым может похвастаться не всякий кантор или раввин. Слушая эти воззвания к своему гражданскому долгу, Мирель, которая меняла гражданства вместе с мужьями, едва переменилась в лице. Лишь какие-то тени, кончики морщин и обратная сторона кудрей изменили настроение.

— Вот с этого и следовало начинать, капитан. Я же вас спросила, что за террористическая активность, а вы мне тут тянете кота за все подробности. Мы слыхали про взрыв, читали газеты, списки погибших смотрели, всё боялись знакомые имена найти среди пострадавших. Не нашли никого ближе соседа племянника миссис Шварц, пишут, в больницу попал, бедолага...  Страшное дело, конечно, и ещё страшнее, ежели такой приличный на вид молодой человек, как Ушаков...

Коснувшись щеки ладонью, Мирель сокрушённо покачала головой, заодно скептически оглядывая процесс обыска, матрас на полу, прямо вместе с покрывалом и подушкой. Покрывало она подобрала, чтобы сложить уголок к уголку и переложить на стул. Не то чтобы миссис Вайс не допускала мысли, что её жилец в самом деле мог оказаться связан с какими-то террористами, скорее предпочитала провести собственное расследование прежде, чем поручать такое ответственное дело полиции Нью-Йорка. Её интересовала правда, а полиции важнее был отчёт и заткнуть дыры в статистике раскрываемости, знаем мы их. Изучение бумаг Ушакова несколько минут назад проходило второпях, но ни листовки, ни агитационные брошюры, ни томик Маркса ещё не являются доказательством вины — не для такого сыщика и прокурора, как миссис Вайс. Она и допрос предпочла бы провести сама, оставалось лишь дождаться, чтобы ей дали увидеться с подозреваемым. Опыт подсказывал, что вечером за чаем с вареньем Ушаков мог бы быть словоохотливее, чем в наручниках в допросной комнате, напротив такого сурового лейтенанта Уиттакера, который и сам уклонялся от прямых пояснений.

— Это очень хорошо, лейтенант, — она даже не поленилась употребить верное звание, хотя и чуть прищурилась, складывая теперь руки на груди, — что вы так остро чувствуете, так беспокоитесь и с таким рвением расследуете это ужасное происшествие. Говорит о ваших моральных качествах самое лучшее. Знаете, будь таких как вы побольше в мире, да хотя бы в Варшаве лет пятнадцать назад, у меня, быть может, по прежнему была бы моя дочь, а у Софочки — отец и шанс учиться в консерватории.

Иммигранты, а тем более евреи, не доверяли полиции не от хорошей жизни. Чем больше их прибывало, чем больше они врастали корнями в асфальт Нью-Йорка, чем больше открывали кошерных лавок — тем чаще коренной американец (то есть, конечно, коренной иммигрант, обогнавший нынешних на пару сотен лет и потеснивший тех, кто в самом деле был коренным) задавался вопросом, что делается с его родным городом, не слишком ли много в нём "иных" с их странными языками, странной едой, странными песнями, странными службами. И когда нужны были козлы отпущения, перво-наперво их искали среди иных. Это они не могут ужиться, это они не разделяют звёздно-полосатых ценностей, это они привезли с собой другие понятия о чести и благородстве, не подкреплённые яблочным пирогом и англо-саксонской фамилией.

— Только лейтенант, — интонации Мирель так же неуловимо смягчились обратно, — Вы ж его когда возьмёте — или вы уже? — то увидите, что он не совсем законченный идиёт. Мы с ним не на лавочке в синагоге расстались, он жил своей жизнью, пусть и под моей крышей. Даже если он как-то связан с этим делом, тем более, с чего бы ему посвящать в свои планы меня, когда я сама могла бы дать вам сигнал о его планах? Я ж ему всего-лишь квартирная хозяйка, а не идеологический соратник, какова бы ни была его идеология, я при поселении не требую отчёта об убеждениях. Неужто вы нас всех под одну гребёнку? Думаете, раз он русский, то таки сразу большевик? Может и такое быть, конечно, но их много бежало за прошлых пару лет, и от большевиков тоже. Может он вообще князь, кто ж их знает? Он не говорил, я не интересовалась, тут почти у каждого в багаже есть грустная история, кабы мы все ими делились без конца, таки слезами бы захлебнулись. Софию расспросите, но я очень сомневаюсь, чтобы он предлагал ей романтические прогулки по Манхэттену и заодно подложить бомбу, раз уж идут мимо.

Вздохнув, миссис Вайс оглянулась на шум — это с чердака слезал молодец в форме, на которой кое-где прицепилась паутина. Он коротко отчитался сначала начальнику, что всё чисто в смысле улик, затем старушке, что всё чисто в смысле голубей. Такой положительный молодой человек. Мирель подвела итог:
— Вы же видите, полковник, мы всецело готовы вам помочь, чем богаты. Ушаков никуда не пытался меня завербовать, не читал нам за ужином Маркса, человек и человек, что за право я имею подозревать его? За ужин платил, частенько выходил после, уж не знаю куда — может, в театр или кинематограф, но возвращался всегда вовремя, не стучал после десяти, чтобы ему дверь отворить. Всё, что знаю.

Отдать Слэнигана миссис Вайс собиралась, но не успела. Уповала на то, что пусть тот и простоват, но должен иметь достаточно мозгов, чтобы не наговорить себе срок за одно только знакомство с человеком, вина которого осталась не подтверждённой, хотя доблестная полиция разве только под половицы ещё не заглянула, и не пробила дырку-другую в простенки, для демонстрации стараний начальству, и устрашения — старушке.

Мирель уже открыла было рот, чтоб разразиться очередным потоком чрезвычайно полезной житейской информации, а так же анкедотов из личной жизни, наблюдений, сплетен, воспоминаний о былой юности, о первом муже, о втором и о третьем (не говоря уже о промежуточных ухажёрах), и где-то в этих глубинах утопить имя Сэма Слэнигана. Можно было не волноваться, что слова у миссис Вайс иссякнут. Вообще-то, в повседневной жизни она была неразговорчива, с кумушками всё отмалчивалась или отвечала лаконично и даже скупо. Однако, она активно участвовала в жизни любой общины, куда заносила её судьба, и благодаря своей отзывчивости оказывалась втянута в доверие ко всем соседям и приятельницам. Да и памятью внучка тоже явно пошла в бабушку. Словом, лейтенант Уиттакер не услышал ещё даже вершины айсберга из того, что могла ему порассказать Мирель Вайс, оказавшись в позиции свидетеля, ещё с этим своим занятным акцентом, цветастыми выражениями, отвлекаясь с темы на тему и задавая встречные вопросы.

Но пока больше не понадобилось. Нашлась фотография. Мирель прилежно не изменилась в лице, только подняла бровь, как человек, слегка раздосадованный собственной невнимательностью: надо же, не догадалась сама заглянуть под кровать, переоценила любовь Ушакова к порядку.
Когда лейтенант показал ей фотографию, миссис Вайс снова деловито занялась очками, потом ухватила офицера за запястье (догадалась, что он не выпустит находку из рук) и вежливо повернула его так, чтобы ближе к свету. Читатель наверняка помнит — глаза уже не те, возраст, вы помнимаете, вот когда я была юной, и тд.
— Давайте поглядим, конечно... — ещё несколько раз Мирель то приближалась носом к карточке снимка, то отклоняла голову, как будто не могла определиться, близорука она сегодня или дальнозорка, — А, ну вот же, Ушаков. Тут, слева.
Она постучала аккуратным ногтем по знакомой фигуре. Качество фотографии оставляло желать лучшего, но не узнать тощего парня было бы сложно, и играть такой спектакль значило подорвать доверие к себе, которое Мирель так тщательно выстраивала, балансируя между отзывчивым энтузиазмом и словоохотливой скрытностью (это особый талант, а не оксюморон).
— Я же говорила, молодой человек опрятно одевается, не то что некоторые парни в наше время. Я вам скажу, иногда пройдешь по улице, или даже где в приличном месте, а они...
Лейтенант посмотрел на неё так, что в этом взгляде легко читались статьи Уголовного кодекса — за уклонение от темы. Если их там, технически, ещё не было, лейтенант Уиттакер всем своим видом готов был их туда вписать, собственноручно. Мирель кротко себя одёрнула. Кротость — это когда старушка хотя бы пять секунд говорит по делу.
— Да-да, дайте-ка ещё раз рассмотрю…. — снова посмотрела поближе, подальше, прищурилась поверх очков, поднеся фотографию к самым глазам — прямо вместе с сжимавшими её полицейскими пальцами, — Хм-м, нет, нет, кроме Ушакова никого не узнаю. И на его приятелей, что к нам приходили, которые чай и домино — нет, не похожи. Хотя картинка-то получилась так себе, капитан, это вообще может быть кто угодно, тут же черт лица почти не разобрать, или уж это я слепну. Вы Софочку-то расспросите! Расспросите! Она и разглядит получше, и сама вам расскажет, ухаживал Ушаков или нет. Я, знаете, в дела детей не лезу. Сейчас они жутко самостоятельные в этих вопросах, не то что в моё время. Она уже выросла, и разве удивительно, что приличный молодой человек может ею увлечься. Красавица, умница, музицирует!.. Помяните моё слово, майор, мы с вами ещё пойдём на её концерт, в Метрополитен! Вы человек опытный, умудрённый, многое повидали в жизни, это сразу видно, и война — такой это был ужас, но когда София играет Шопена — там даже камни рыдают, вот и вы будете! Соня!..

Миссис Вайс вышла из комнаты Ушакова и стала звать Софию, наклонившись над перилами. Когда её светлая макушка показалась на лестнице, Мирель торжественно и как-то немного чопорно объявила:
— Соня, майор желает задать тебе несколько вопросов про Ушакова, мы тут нашли его фотографию, там с ним ещё какие-то ребята...
— Лейтенант, бабушка.
— Я так и сказала. Погоди минутку, не беги сюда, погоди, лучше пойди воду поставь,  — Мирель обернулась обратно, к Уиттакеру и радушно хлопнула в ладоши, — Лейтенант, вы же тут уже всё посмотрели — может, чаю? Давайте пить чай а там вы и Софочку расспросите, и с книгой ваш коллега уж должно быть, закончил. Идёмте, пусть ваши подчинённые тут заканчивают и всё приберут как было, у нас и для них чашек хватит.
Не терпящим возвращений истинно старушечьим жестом, Мирель снова взяла лейтенанта под руку. Мало кому удаётся уйти из дома уважающей себя бабушки без предварительного угощения.

Отредактировано Sophia Cohen (2025-09-20 00:43:08)

— Не так, — отозвалась София, пока ещё без всякого выражения.
Быть может, лейтенант не отметил, насколько тесная в пансионе кухня, несмотря, что в ней готовили порой и на десятерых, с большим успехом. Помещение заполняла морально и стильно устаревшая, но крепкая мебель, и теперь лично лейтенант Уиттакер. Отступать Софии было некуда, за ней оставалась раковина и стенка, завешанная фигурными формами для выпечки — у Мирель была целая коллекция. Правда, настоящей меди здесь почти не было, металлы поскромнее. Соня лопаткой почти упёрлась в форму рыбы — это от напора блюстителя закона.
Уставившись было на фотографию, которую он сунул ей под нос, она помолчала секунду, затем подняла взгляд на самого лейтенанта и произнесла с какой-то странной, домашней улыбкой:
— Вы вполне можете называть меня Софией, лейтенант Уиттакер.

Это её научила мисс О'Доннелл, способности повелевать пространством через интонацию. Впрочем, миссис Вайс тоже обладала этим навыком, быть может, даже в большей степени: преображаться без всякого применения дополнительных средств. Умудрённой женщине достаточно подумать о себе иначе, и бодрая дама шестидесяти двух лет, с цепкой памятью и без единого анамнеза превращается в ревматичную, подслеповатую, болтливую старушенцию, неспособную сосредоточиться, обременённую болячками и бесконечными воспоминаниями. София переняла это искусство. Она уже давно имела повод перестать о себе думать, как о никому неизвестной девочке, серой мышке из иммигантской синагоги, которая вынуждена носить свой талант контрабандой в сомнительный салон. Теперь на ней не было тех роскошных одежд, что выправила ей Рут О'Доннелл, но Софии достаточно было вспомнить о них, вспомнить о блестящем вечере на Ист Эгге, как у неё само собой что-то незаметно происходило с осанкой, с жестами, с мимикой, даже с интонациями голоса. Даже в простом платье, на кухне с исцарапанными полами она была теперь молодой леди.
Хотя она и не думала отвлекать лейтенанта от поисков, или, чего доброго, строить ему глазки. Он серьёзный человек, пришёл по серьёзному делу, привыкший наверняка к серьёзным женщинам. Смотрел он теперь с такой надеждой и тревогой, как будто София в самом деле была единственным человеком в Нижнем Ист-Энде, кто мог ему помочь разоблачить страшный заговор века. И от этого взгляда хотелось, если не верить в закон, то хотя бы уважать его. Какие хорошие кадры нанимают нынче в полицию.

Когда она снова опустила взгляд на фотографию, улыбка её увяла только чтобы уступить место сосредоточенному выражению. В отличие от миссис Вайс, её внучка была совсем не такой шебутной, её движения были экономными и изящными, как будто даже здесь, на кухне, разговаривая с полицейским о террористической атаке она, тем не менее, играла на каком-то воображаемом рояле, вариацию на тему допроса, ми-бемоль.

— Никого, кроме Ушакова, не узнаю, — вынесла она вердикт, подумав обстоятельно, долго, почти с минуту, — И он не представлял мне своих друзей и не приглашал в свою компанию, когда они бывали здесь. Быть может, бабушка выдаёт желаемое за действительное.
Не было нужды говорить громко, лейтенант стоял прямо здесь.
— За всё время его проживания, если исключить приветствия и заметки о погоде, мистер Ушаков говорил со мной всего два раза, — София улыбалась и незамутнённо говорила правду, позволяя себе это достоинство, которое привезла с собой из особняка на Лонг-Айленде, в шляпной коробке, — Один раз, весной, у него пропадал билет в театр и он пригласил меня. В последний момент, и потому я не думаю, что мне стоило обольщаться. Впрочем, я так или иначе не могла тогда пойти. А второй раз недавно, может, с неделю назад — мы столкнулись там, в гостиной, и он сообщил мне, что ему нравится мой новый парфюм. Вот этот.

С этими словами София жестом пианистки подняла руку, поднося запястье поближе к лицу лейтенанта, но не задевая его при том и пальцем, даже случайно. Всё это было чистой правдой, и парфюм был тем самым, подарком с Пятой авеню.
— Я могу записать название для вашего протокола, если это поможет следствию, — в голосе Софии слышалось, что она допустила мысль об иронии, взвесила её, но в итоге отказалась применить.

За спиной лейтенанта засвител исполинский чайник. Только из такого можно было напоить разом весь пансион. София не тронулась с места, только взглядом указала на чайник Уиттакеру.
— Вы могли бы мне помочь, лейтенант? — попросила она, как если бы просила спасти её жизнь, — Он очень тяжёлый.

Из коридора донёсся строгий, уже немного повышенный голос миссис Вайс.
— Нет, офицер, это уже чересчур! А я, позвольте, не уверена, что у вас на это есть полномочия. Вы утрясли вопрос со старшим по званию? Нет-нет, решительно протестую. Это моя спальня, а вон та — спальня Сони. Что там мог делать мистер Ушаков? Эти сомнительные намёки позорят вашу униформу. Я видела ордер, но это возмутительно! Мы во всём помогали, а вы… а вы!.. Я настаиваю, чтобы вы уточнили у капитана!
На пороге кухни, по ту сторону струи пара из чайника, появился один из молодцов и с несчастным видом взглянул на начальство.

Отредактировано Sophia Cohen (2025-09-27 22:41:40)

Толчея взялась ниоткуда и все её участники, каждый хотя бы по разу обжегся о горячий бок чайника, который благодаря лейтенанту занял в этой толчее центральное место. Но наконец в этом танго возмущений и поручений все танцоры как-то разошлись. Уиттакер продолжал увещевать мнимо оскорблённую в лучших чувствах миссис Вайс там, в коридоре, София же задержалась на кухне, и отвлекла на себя несчастного полицейского, который раньше не подозревал, какие непробиваемые бастионы могут скрываться под личиной одной милой, хоть и активной старушки. Сразу видно, что на службе он недавно, пороху не нюхал.
По-прежнему воображая себя хозяйкой этой медной горы, как будто пансион не был пансионом, а как минимум отелем "Астор", которым она и управляла, и владела, София обернулась к молодцу с чайником. И взглянула так прямо, внимательно, как будто он был единственным интересующим её человеком на всём белом свете.

— Как вас зовут, сэр? — поинтересовалась она мягко и кротко.
— Браун, мисс, — отрапортавал он и едва не вскинул к виску ту же самую руку, которая была занята чайником, потому что всегда отдавал честь правой.
К Сидни Брауну никто никогда в жизни не обращался "сэр". Он в самом деле носил форму недавно, и обычно его назначали в такие районы и на такие расследования, где "свинья" в адрес копа считалось комплиментом по сравнению с остальными выражениями.  Да и хорошенькие барышни обычно сразу же обращали внимание, что он лопоухий, конопатый, и постоянно некрасиво сутулится, а эта юная мисс Коэн смотрела теперь так, что он приосанился даже с тяжеленным чайником наперевес.
— Офицер Браун, — она расплылась в улыбке, тронула его предплечье, другой рукой сделала жест вглубь кухни, — Не будете ли вы так любезны заняться чаем? Ваш отряд заслужил по чашке, как закончите. Чай вы найдете в той жестянке, а чашки в шкафу. Думаю, моей бабушке, как и лейтенанту лучше будет заварить покрепче, вы не находите? Я полностью вам доверяюсь и благодарю вас. Мне же надо пойти к ним с дипломатической миссией.

Мирель к тому времени всё ещё возражала лейтенанту. К слову, она даже не отказывалась подчиниться ордеру, только отчитывала Уиттакера, припоминала другие времена, рассуждала, как полиция этим слоганом — "ради вашей же безопасности!" — прикрывала порой жуткие низости, какое это вторжение в личную жизнь честных, порядочных женщин.
— Бабушка, — теперь пришла очередь Софии перехватить инициативу и руководить обыском, да ещё и делать это так, чтобы никто не заметил, что она тут хоть чем-то руководит, —  Давай пустим джентльменов осмотреться. В самом деле, это справедливо, мы редко запираемся, мало ли что. Лейтенант ведь ордер получал не из праздного любопытства, чтобы покопаться в нашем белье. Господа офицеры просто выполняют свою работу, не будет ничего дурного, если они взглянут. Лейтенант Уиттакер, проходите.
Миссис Вайс надменно поджала губы и ушла с дороги — она до сих пор грудью преграждала путь в свою спальню. Открыв туда дверь, она всё же проворчала:
— Видишь ли, Софочка, я выросла в то время, когда это считалось немыслимым, чтобы мужчина вот так вошёл в спальню к незамужней женщине, будь он хоть лейтенант, хоть генерал-майор. Даже когда ухаживали, то обычно влезали в окно, как полагается.

Комнаты хозяйки и её  внучки были одними из самых маленьких в пансионе, бывшие помещения прислуги.  Трудно было вообразить, что в спальне Мирель когда-то помещалась супружеская пара, а в спальне Софии — ещё и её мать. В обеих комнатах царила гордая опрятность и тот уровень женственности, который можно было себе позволить, когда каждый цент на счету. В комнате Мирель притаилось больше воспоминаний. Портреты трёх мужей, каждый запечатлён в расцвете лет, висели на стене в ряд, как на параде. Словно святые присматривали они за покоем своей вдовы. На комоде — единственная фотокарточка родителей Софии, супругов Коэн. Швейная машинка, немолодой уже "Зингер" служил одновременно прикроватным столиком.
В комнате Софии напротив через коридор обстановка тоже дышала женственностью, но ещё юной, где-то едва ли не детской. Ситцевые занавески, наивные оборки по периметру наволочки, плед ручной вязки. Ваза цветов на трюмо, на нём же в раму зеркала уголком было вставлено письмо от Арона, ниже, среди скромных женских сокровищ, в маленькой овальной рамке — немного выцветший портрет женщины, матери Софии. Пухлые папки с нотами выстроились на комоде. На него хозяйка комнаты даже обратила отдельное внимание лейтенанта:
— Открывайте, если вам нужно. Верхний ящик — он не заперт, просто капризный и плохо действует, его нужно определённым образом... — протиснувшись мимо Уиттакера, София продемонстрировала. Ящик в самом деле поддался, только когда она потянула его немного вверх и тогда на себя. Приоткрыв его на небольшую щёлку, София поспешно отступила, оставляя лейтенанту самому знакомиться с ровными стопками её сорочек, комбинаций и чулков. Разумеется, если ему потребуется.

Чтобы не создавать в очередной раз толчею, она вернулась обратно в коридор и обняла за плечо миссис Вайс, которая всё ещё откровенно дулась на полицию и коршуном следила, куда закон тянет неумолимые свои руки. Ещё минуту спустя из кухни вернулся офицер Браун. Шёл он медленно, в каждой руке неся по блюдцу с чашкой и очень старался не расплескать.
— Миссис Вайс, — робко пробормотал он, подавая старушке одну чашку. Та приняла поднесение с королевским достоинстом, сделала глоток и удовлетворённо кивнула, так что у Брауна аж отлегло. Воодушевлённый, он шагнул в девичью спальню вслед за начальником, опять приосанился.
— Лейтенант, — провозгласил Браун с такой гордостью, как будто он не только поймал террориста, но и арестовал, и усадил на электрический стул, и лично дёрнул рубильник правосудия. Улыбаясь, он протянул чашку — фарфор дешёвый, зато в цветочек, — и добавил, — Ваш чай.

Отредактировано Sophia Cohen (2025-10-04 23:54:24)

В тесной комнате, и не больно-то просторном коридоре перед ней ощущение толпы не исчезало. То ли случайно, то ли нарочно София его усилила: наблюдая за обыском в своём скромно девичьем будуаре, она сложила руки на груди и прислонилась плечом к косяку, частично преграждая выход двум мужчинам, которые имели честь быть первопроходцами в её спальне. В этом, если честно, было что-то даже волнующее. Не в смысле — неприличное, а просто… судьбоносное: не каждый день в твоих простынях ищут государственные тайны. Мирель вот тоже наблюдала и коридора, да ещё и с таким видом, будто мужчины одним дыханием в этом помещении оскверняли честь её кровиночки. Каждый раз, когда офицеры заглядывали под кровать или касались стопок кружевного белья, бабушка поджимала губы и выглядела так, будто сейчас кинется защищать честь внучки — не Софии, а именно честь внучки как института.

Уже совершенно пунцовый офицер Браун хотел было ретироваться от всех этих кружев обратно на кухню, а лучше обратно в полицейскую академию, но натолкнулся на Софию и не сразу связал в предложение три заветных слова: "Позвольте", "пройти" и "мисс", но со второй попытки у него получилось. Мисс была хорошо воспитана и столь любезна, что отошла, а сама протянула руку и взяла у Уиттакера памфлет, который так его обеспокоил.
— Так в чём же дело, лейтенант, — произнесла она, рассматривая находку с безупречным спокойствием человека, у которого нет причин ни краснеть, ни беспокоиться. — Если не хотите приходить к нам с обыском, приходите без. Мы будем рады видеть вас к ужину.

Она и в самом деле видела памфлет как будто впервые. Если бы помнила о его существовании, то конечно припрятала бы вместе с бумажками Ушакова, или сразу бросила бы в огонь под плитой. Памфлет в самом деле приглашал всех сочувствующих собраться на митинг и коллективно удостовериться, что терять им нечего, кроме собственных оков.
— Что это там вы рассматриваете? — миссис Вайс вытянула шею, и София показала памфлет ей. Мирель не забыла изобразить своё близоруко-дальнозоркое плохое зрение, но наконец вынесла следующий вердикт:
— Это похоже на те бумажки, что несколько дней назад раздавали на рынке. Вы же знаете, лейтенант, как они это делают. Привяжутся и идут за вами по пятам, трещат свои лозунги, пока вы не остановитесь или не возьмёте их листовку. Как црековники, право слово, когда пугают концом света каждый вторник. Вот мы и взяли, чтобы отвязался. Вы на дату-то взгляните, то их собрание было позавчера. А позавчера, между прочим, Софочка играла концерт в синагоге.

— Один из благотворительных концертов, мы стараемся устраивать их почаще, пока есть, кому помогать, — пояснила София, и тоже оглянулась по коридору в гостиную, — Вы спрашивали, где я играю. А когда не на подобных мероприятиях, то стараюсь понемногу зарабатывать. Весной я играла на приёме у Рут О'Доннелл, это на Лонг-Айленде.
Она нарочно упомянула фешенебельный район, где проживала её первая настоящая клиентка, надеяст, что лейтенант дедуктивным методом догадается, какой у Софии уровень, если её приглашают в подобные дома. Затем она выложила ещё несколько козырей из своего медленно, но стабильно развивающегося портфолио, предполагая, что и все последующие имена полиции так или иначе знакомы:
— С тех пор ещё я играла у миссис Арнольд Энрайт, она собирала творческий вечер, после — на собрании суфражисток у мисс Астории Гилберт, и две недели назад, по случаю начала учебного года — в женской школе Мисс Спенс, на Сорок Восьмой Вэст. У меня найдутся как пригласительные, так и рекомендательные письма, если вам угодно проверить.
Когда София услышала, сколько стоит год обучения у мисс Спенс, то сначала не поверила, потом долго не могла понять, что же эти девочки изучают, что эти познания столько стоят; мисс Гилберт была известна хотя бы тем, что вела дела на бирже успешнее любого мужчины; ну, а миссис Энрайт имела счастье быть супругой комиссара полиции Нью-Йорка.

Хорошо, что про салон говорить уже не было нужды. Вспоминая, сколько она натерпелась тогда, в мае, узнав про покушение, София чувствовала, что волнение от присутствия полиции, а так же от мужских рук в стопках её белья совсем отступает. Подумаешь, обыск. Стоит один раз подслушать заказ убийства, потом передать его помощнику заказанного мистера Ротштейна, потом с самим Ротштейном поторговаться о цене этих сведений — после той злосчастной ночи можно было ничего не бояться.

— Я с удовольствием сыграю и для вас, лейтенант, — добавила София, глядя мягко, но прямо и по-прежнему без капли иронии, — Я знаю, что вы сейчас очень заняты расследованием, но тем важнее иногда выкраивать час-другой на подобный досуг. На что-нибудь прекрасное. Какую музыку вы предпочитаете? У меня вы создаёте впечатление человека, который предпочитает Шуберта Шопену. Я сильно ошибаюсь?

Отредактировано Sophia Cohen (2025-10-22 20:38:53)