Иногда Марте казалось, что она бесконечно тонет в трясине собственных ожиданий. Вначале она верила в то, что брак с человеком который тебя не любит и которого ты не любишь это нормально, что стерпится-слюбится, что однажды, между ними возникнет если не любовь, то обязательно некая привязанность, а еще лучше - уважение. Потом Марте казалось, что с рождением дочери Николай будет больше времени проводить с семьей и смотреть как растет его ребенок. После, когда и эта фантасмагоричная идея разбилась вдребезги, она начала мечтать, что однажды он умрет и она останется молодой вдовой с состоянием и активами мистера Ротштейна. Но нет, смерти дорогому мужу Марта не желала никогда. Скорее, она просто мечтала, что когда-то у нее получится стать хозяйкой своей собственной жизни, а не идти покорно на заклание каждый раз когда приходится подчиняться мужчинам.

Её цветник, её сад - вся свободна которой она обладает сейчас. И этот клочок дома - полная её вотчина, куда супруг заглядывает редко и где она может быть в одиночестве не пересекаясь с ним и его взглядом. Тяжелым, внимательным. Этот взгляд говорит ей: "И на этом я угораздил жениться? Взять в жены? Где были мои глаза?". И она сжимается под этими немыми упреками, склоняет голову все ниже и хочет казаться меньше, и еще меньше - чтобы вконец исчезнуть рано или поздно.

Марта касается лепестков орхидеи. Пальцы чувствуют упругость и мягкость, восковые листья не похожи на настоящие - они словно вылеплены из глины и расписаны вручную. Не могла же природа создать этакое совершенство просто потому что.

Она была одета в платье василькового цвета с дивным кружевом. Платье было невесомым, полупрозрачным, так что вниз Марта поддела шелковую комбинацию и выглядела превосходно. Жаль, что она не могла оценить себя со стороны и честь признаться себе, что она красивая. Васильковый оттенок прекрасно сочетался с рыжими волосами, уложенными наверх и делал из нее русалку из сказки Андерсона. И если подумать, каждый шаг на земле Марте тоже давался так же нелегко, как и главной героине, а иногда она так же не могла себе позволить говорить. Точнее говорить то, что хочется, а не то что нужно сказать в тот или иной "удачный" момент.

- Миссис Ротштейн, гостья прибыла. Желаете принять мисс Дит-ковс-ките? - Лакей возник бесшумно и доложил о визите Татьяны неожиданно, Марта вздрогнула и оторвалась от созерцания своих сокровищ. Норману пришлось воспользоваться всей своей памятью, что бы во-первых запомнить не звучную фамилию гостьи, а во-вторых - произнести ее с первого раза. Произнести правильно.   

- Да, Норман, я приму ее в гостиной. Приготовь нам кофе и сервируй на заднем дворе. Думаю, там нам будет удобно, - Норман молча кивнул и исчез за дверью. Марта еще раз обвела оранжерею взглядом, втянула носом влажный воздух и отправилась следом.

Гостиную заливало ярким полуденным светом. Окна были открыты настежь и от легкого ветра невесомая тюль то тут, то там мягко извивалась, поддаваясь воле стихии. Интерьер комнаты исполнен в классическом английском стиле. Много дерева, удобные диваны и кресла, камин, стены украшены картинами, столики, комоды и этажерки заставленные диковинными украшениями из заморских стран, и вазами. Во всем обилии декора комната не казалась неряшливой, она была скорее похожа на сундук с редкостями. Ведь за каждой вещицей, наверняка, скрывается интересная история того как она попала в этот дом.

- Татьяна, рада Вас видеть, - Марта вошла в комнату сияя улыбкой и гостеприимством. - Надеюсь, вы освободили вечер и завтрашнее утро? Потому что от нас просто так никто еще не уезжал. И отпустить я смогу вас только завтра, - Марта подошла ближе и протянула руки для приветствия.

Иногда Марте казалось, что она медленно исчезает. Не в буквальном смысле, конечно, а так, будто ее существование в этом доме с каждым днем становится все более призрачным. Стены, мебель, даже воздух — все здесь принадлежало Николаю. Этот дом не был их общим, но и её он никогда не был ее.

Марта улыбнулась, слегка наклонив голову, будто принимая комплимент, хотя её чрезмерная строгость к себе не позволяла полностью насладиться даром похвалы полученным от другого.

— Спасибо, но я лишь немного корректировала то, что уже было. В этот дом Николай привел меня, еще молодой девочкой, после свадьбы, и, признаться, мне пришлось приложить немало усилий, чтобы сделать его, - она сделала секундную паузу, - менее мрачным, — ответила Марта, проводя рукой по резной спинке кресла.

Они поженились, когда Николай уже давно владел этим особняком — массивным, с высокими потолками и темными дубовыми панелями, в которых тонул дневной свет. Он купил его у разорившегося аристократа, и в нем оставалось что-то чужое, словно стены хранили память о прежних хозяевах. Марта пыталась изменить его — убрала тяжелые портьеры, заменила мрачные гобелены светлыми картинами, расставила вазы с цветами в углах, где прежде стояли чучела экзотических птиц, привезенных Николаем из его поездок. Но чем больше она старалась, тем яснее понимала: этот дом сопротивлялся ей.

Как и ее муж.

Она не стала упоминать, что каждое изменение, каждая перестановка давались ей с боем. Николай терпеть не мог, когда что-то трогали в его доме. Его доме. Даже спустя годы брака он говорил о нем так, будто Марта была здесь лишь временной гостьей.

— Но, пожалуй, сад — это уже полностью моя затея. Вы еще не видели его, пойдемте, Норман как раз приготовил для нас кофе, — Марта сделала легкий жест в сторону двери, ведущей в сад. - Вы любите крепкий черный турецкий кофе? - Марта шла немного впереди, ведя Таню сквозь темные коридоры особняка, в которых не было света из окон, они казались удушливыми длинными коробками освещенными светом красивых ламп, но все же, безжизненными. Дубовые панели на стенах были реставрированы и перекрашены в светлые тона, но ощущение, что ты в гробу, не покидало.

Сад действительно был прекрасен. Аккуратно подстриженные кусты, цветущие клумбы, увитые плющом беседки, новомодный каприз богачей - бассейн. Все дышало гармонией и покоем. Но главным украшением была оранжерея, стеклянные стены которой сверкали на солнце, словно хрустальный дворец.

— Это мое спасение, — сказала Марта просто, наливая кофе в тонкие фарфоровые чашки. "Здесь я могу дышать. Здесь я — сама" - подумала. Она не стала добавлять, что это единственное место, где Николай не ищет ее с недовольным взглядом.

Кофе был крепким, с легкой горчинкой, его приготовили по рецепту привезенному Николаем из Турции. Да и сам кофе тоже был куплен там же. Марта не была в этой поездке с супругом, она с дочерью проводила зимние каникулы у своих родственников в Чикаго.

Марта опустила взгляд на свои руки, сложенные на коленях. Пальцы были тонкими, изящными, без единого кольца. Николай любил дарить ей украшения, по поводу и без повода. Кажется, так он старался загладить ведомую лишь ему одному вину, которой виноват перед женой. Марта дары принимала, но надевала драгоценности только для выхода в свет.

"Бытует мнение, что счастье - это дар…
а мудрость – боль ошибок гонорар.
Когда мы точно знали, где найдем,
и точно знали бы, где это потеряем,
не стали бы из искры бы раздувать пожар."
©

- Мне не доводилось бывать в Турции, но я бы очень хотела путешествовать по Европе поездом, слышала, что есть такой экспресс, который идет до Стамбула. Вот я бы с удовольствием прокатилась, это должно быть интересным опытом.

Марта тут не лукавила, она бы с удовольствием сбежала от Николая и жила своей жизнью. Если бы он позволил и оформил ей содержание. Если бы отпустил с ней дочь. Но этого не случится. Несс уже в том возрасте, что пора определяться с пансионом для учебы. А когда малышка уедет в пансион, Марта совсем не представляла чем займется и что станет новым приоритетом в ее жизни. Сложно было выбрать саму себя.

Миссис Ротштейн едва заметно улыбнулась, глядя куда-то поверх чашки. Она не сразу ответила — сделала маленький глоток, задержала вкус на языке. Горечь кофе, напиток обжог язык, Марта едва заметно поморщилась, но тут же взяла себя в руки.

— Да, она сейчас со мной, — спокойно ответила Марта. — Ванесса — чудесный ребёнок. Очень наблюдательная, немного застенчивая, но с живым умом. Она еще слишком мала, чтобы определенно сказать, на кого похожа, — хотя… — Марта сделала паузу и поставила чашку на блюдце. — В ней есть и черты Николая, особенно во взгляде. Этот оценивающий взгляд, как будто она уже знает больше, чем должна в её возрасте. Надеюсь, она не унаследует всего, - впрочем, дочка унаследовала яркую огненную копну волос Марты. А еще веснушки, которые мама прятала под тонким слоем пудры и старалась бывать как можно реже под солнцем. Но в Нью-Йорке это было не так уж и сложно.

Сад казался слишком тихим. Словно цветы и деревья прислушивались к маскараду за столиком. Марта немного наклонилась вперед, как будто собиралась поделиться тайной, но потом откинулась на спинку кресла и взглянула на Татьяну с вежливым, чуть усталым интересом:

— А вы, мисс Дитковските? У вас есть дети?

Вопрос прозвучал просто, но в нем скрывалась приманка. Или попытка перекинуть мост, из вежливости ли, из женской солидарности, или из желания понять глубже ту, кто решилась войти в её дом не только через парадную дверь. Пусть Марта и не знала, что Татьяна любовница ее мужа, но от этой женщины исходила такая энергия, которую сложно описать. И Марта все внимательней приглядывалась к новой знакомой, с которой ее свела Рут.

— Иногда я завидую женщинам, которые умеют ставить себя в центр своей жизни. Делать то, что действительно хотят. Не за мужа, не за ребёнка, не из чувства долга. — Она посмотрела в сторону, на цветы. — Хотя, может, это просто утомление говорит во мне.

Повисло молчание — не неловкое, а плотное, как мягкое покрывало, в которое обе завернулись на мгновение. Где-то на заднем плане прошелестела трава, проскользнула тень от движущегося солнца. И вдруг, из глубины сада, раздался звонкий голос:

— Мамочка!

Марта резко обернулась, и на дорожке показалась девочка — в светлом платьице, с развевающимися, стриженными под каре, вьющимися, огненными, волосами, с тряпичной куклой в руке и земляными разводами на щечках. Ванесса.

— Мамочка, я нашла маленькую ящерицу! Она не кусается, но очень смешная! - Марта быстро поднялась, и ее лицо преобразилось. Взгляд стал мягче, движения — быстрее, она ожила.

— Несс, ты вся испачкалась. Иди, принеси ее, но потом — в ванну, слышишь? - девочка подбежала, остановилась, заметив Татьяну. Смотрела прямо, будто оценивая. И чуть хмуро спросила:

— А вы умеете делать ловушки из листьев? — с подозрением уточнила девочка, делая неловкий книксен перед гостьей mama. И, не дожидаясь ответа, развернулась и побежала обратно в заросли.

Марта закусила губу, чтобы не рассмеяться и вновь опустилась в кресло.

— Моя дочь, Ванесса, - все же сдержанно рассмеялась Марта, - ради бога, прошу прощение за ее поведение. Если чем-то увлечется, то все, это конец, - из задней двери выпорхнула няня и помчалась в сторону сада, окликая свою воспитанницу.

Где-то из кустов раздался детский смех и звонкое:

- Папочка! Ты пришел! Ура! Мама! Мама! Папа дома! - сад ожил, Марта сделалась ровной как струна, даже в лице изменилась, быстро перевела взгляд на Татьяну и насилу улыбнулась.

Марта оставила за спиной сад, голоса, и тонкую тень кулона, что, казалось, всё ещё висела перед её глазами. Пройдя по коридору, она не сразу свернула в детскую. Остановилась в столовой, положила ладони на резную спинку стула и опустила голову. Внутри всё сжалось — то ли от холода, то ли от отвращения. К себе. К тому, как легко она снова прогнулась под этим вежливым взглядом, который обещал нежность, но только при посторонних. Она помнит тот день, когда позволила вежливости мужа стать орудием унижения. Она сама допустила это. Позволила.

Она не плакала. Ей не хотелось плакать потому, что он не стоил её слёз.

Господи, кулон.

Марте не нужно было подтверждений. Женская интуиция, закалённая годами молчаливой тревоги, не ошибалась. И теперь, когда деталь обрела форму — точную, видимую, холодную, — всё стало слишком просто. Не больно. Нет. Стыдно.

Стыдно, что она — жена. Стыдно, что пригласила. Стыдно, что не знала.

Она подошла к зеркалу, висевшему в углу столовой, посмотрела в него. Увидела женщину в васильковом платье, собранную, гладко причёсанную, с идеально нарисованной улыбкой. Чужую. Женщину, в которую она превращалась в присутствии мужа. "Ты держишься достойно", — хрипло прошептала отражению, и от этих слов стало тошно.

Марта направилась в детскую. Ванесса уже сидела в ванной, болтая ногами в тёплой воде, её смех доносился сквозь приоткрытую дверь. Няня мыла ей волосы, и девочка, хихикая, рассказывала про ящерицу. На мгновение Марта позволила себе задержаться в дверях, облокотившись о косяк. Ванесса — её спасение. Единственная, кто не лгал, не носил масок, не играл. Ради неё она ещё оставалась здесь. Ради неё — и ради какого-то призрака достоинства, которое ещё можно сохранить.

Когда няня ушла, Марта сама умыла дочке щёки, смыла с кожи следы песка и земли. Потом, завернув ребёнка в тёплое полотенце, прижалась щекой к её голове. Словно заряжалась. Словно искала в этом объятии доказательство: нет, ты не призрак. Ты — мать. Ты — человек. Ты - женщина. И ты достойна большего, чем это.

Ванесса быстро уснула, как только умеют маленькие дети. Марта сидела рядом на краешке кровати, гладя её по спине, пока дыхание дочери не стало ровным. Потом встала, медленно прошла обратно через коридор и остановилась у окна в своей спальне. Сад был залит мягким послеполуденным светом.

Татьяна. От неё веяло холодом риска, которого Марта всегда избегала. Это не была ненависть — нет, с Татьяной у неё не было личного счёта. Это было почти восхищение. Почти зависть. Почти страх. Потому что Татьяна могла разрушить всё — и не моргнуть.

Марта вздохнула. Она не верила в сцены ревности. Она не верила в скандалы. Но знала одно — с этого дня что-то изменилось. Не в браке. Не в муже. В ней самой. Что-то незаметное, но уже не обратимое. Она знала теперь: из этого сада, из этого дома, из самой себя — она начнёт уходить. Медленно. Тихо. Но навсегда. Она изменится. Не ради кого-то, а ради самой себя. Для Нессы. Дочь должна видеть перед собой достойный образ матери. Она заставит Ротштейна считаться с собой.

---

Её шаги были лёгкими, плечи — чуть выше, чем обычно. Взгляд — безупречно собранный. Ни в одной черте лица не читалось, что десять минут назад она увидела истинное лицо званой знакомой и собственного мужа. Тень Марты осталась внутри дома, а в сад вернулась хозяйка — вежливая, гостеприимная, настоящая леди.

— Прошу прощения, — сказала она, легко улыбаясь, будто только что отлучалась по какому-то пустяковому делу. — Ванесса требует внимания, иначе не заснёт. А дневной сон - важная часть расписания. Думаю, все матери в этом меня поймут.

Она посмотрела на Татьяну, добавила:
— У нас ещё есть немного времени до заката. Вы ведь хотели увидеть оранжерею?

Не дожидаясь ответа, Марта сделала шаг в сторону дорожки, ведущей через ухоженные клумбы к стеклянной галерее, переливающейся в последних лучах уходящего солнца.

— Некоторые из них цветут только один день. Некоторые вообще не цветут в наших условиях, но я всё равно не сдаюсь. — Голос её был спокоен, почти обыденный. — Орхидеи — особые существа. Им нужно почти всё: правильная температура, влажность, полив, свет, покой… Но главное — время. Много времени. Они не торопятся цвести, капризные существа.

Она толкнула стеклянную дверь и впустила гостью внутрь.

Тепло, чуть влажно. Ароматы — едва уловимые, но опьяняющие. Вдоль стен — ряды редких сортов, многие с табличками на латинском. Цветы — как живые драгоценности. Здесь Марта оживала иначе. Без театра. Без маски. Только здесь она могла быть… почти собой.

— Это — моя слабость. А может, моя защита. Не знаю.

Миссис Ротштейн повернулась к Татьяне, её улыбка была всё такой же лёгкой. Но глаза — внимательные. В них было нечто странное: спокойствие и бдительность, как у кошки, охраняющей своё логово.

— Орхидеи, как и женщины, не выносят фальши, — добавила она. — Стоит им почувствовать, что их обманули — и они закрываются. Навсегда. — сказала она, глядя прямо на Татьяну. Голос по-прежнему мягкий. Но оттенок появился. Как нота, которую не спутаешь ни с чем — тихое, безобидное «я всё понимаю».

Она сделала несколько шагов вглубь, не дожидаясь реакции. Пусть Татьяна решит сама — хочет ли она идти следом. Пусть сама почувствует, на чью территорию зашла. Марте хотелось только одного - чтобы Дитковските поняла - её не получится дурачить и водить за нос как глупую девочку. Она женщина с которой придется считаться. Пускай неверный муж и нашел утешение в обществе блондинки - он все равно будет возвращаться к Марте, даже если просто для вида. А не в этом ли она победила соперницу изначально?

Марта медленно повернулась к Татьяне. Она внимательно смотрела в глаза своей гостьи — без улыбки, с сосредоточенным спокойствием, словно оценивая не столько заданный вопрос, сколько саму женщину, её позу, взгляд, это вызывающее спокойствие. Татьяну, возможно, удивило бы, сколько силы скрывалось в той мягкой и сдержанной женщине, какой привыкла казаться Марта Ротштейн. Сколько напряжения может прятать идеальная улыбка. Сколько понимания — лёгкий, почти равнодушный взгляд.

— Орхидеи — эпифиты, — тихо и ровно произнесла Марта, подходя к одной из полок, на которой в узком глиняном горшке распустился цветок с бархатными лепестками. Она коснулась их пальцем с такой осторожностью, будто боялась разрушить это хрупкое совершенство. — Они действительно используют дерево, но не ради того, чтобы причинить вред. Просто дерево позволяет им быть выше, ближе к солнцу. Они питаются воздухом, влагой, светом, но не отнимают ничего важного у того, кто их поддерживает.

Она отвернулась, сделав несколько шагов к следующей полке. Спокойствие не покидало её голос и движения. Но Марта чувствовала, как в груди нарастает ледяная тяжесть, что с каждой секундой давила на дыхание, заставляла подбирать слова осторожнее.

— Паразиты же убивают своего хозяина, высасывают из него все соки, не оставляя шансов на жизнь, — она оглянулась через плечо и взглянула на Татьяну так внимательно, будто раздумывая над её словами, но не вкладывая в них очевидного подтекста. — Но самое интересное в паразитах то, что они сами этого не осознают. Это просто их природа, ничего личного.

Она выдержала небольшую паузу, давая словам повиснуть в воздухе и впитаться в атмосферу оранжереи. Теперь тут было тесно — не из-за растений, а от чего-то незримого, от тонкого холодка взаимной осторожности и почти неуловимой напряжённости.

— Вы любите орхидеи, это прекрасно, — спокойно продолжила она. — Позвольте дать вам один совет, мисс Дитковските. Орхидеи — капризны и своенравны. Чтобы они расцвели, им нужно время, а их обладателю - терпение. И понимание, что не всегда то, чего мы хотим, оказывается тем, что нам подходит.

Теперь Марта стояла почти вплотную к своей гостье. Их разделял только небольшой столик с разложенными садовыми ножницами и лейкой. Татьяна могла разглядеть каждую черту её лица, каждую линию спокойной уверенности, за которой пряталась усталость, напряжение и разочарование. Марта не собиралась раскрывать свои истинные чувства перед этой женщиной. Но хотела дать ей тонкий намёк на то, что любая неосторожность может привести к последствиям.

— Благодарю, что посетили мою оранжерею, — добавила она мягче, будто весь предыдущий разговор был всего лишь частью экскурсии. — Вы можете выбрать себе любую орхидею в подарок. Уверена, она украсит ваш дом и будет напоминать вам о сегодняшнем визите.

Марта улыбнулась мягко и спокойно, словно никакого подтекста не было. Она сделала шаг назад, давая Татьяне возможность самой решать — продолжить игру или деликатно её закончить. Пусть мисс Дитковските сама поймёт, что за любой красотой кроется сложность, и за каждым жестом вежливости — осторожность. Марта не собиралась открывать карты, но и не собиралась сдаваться. Теперь слово было за гостьей.