... Махатме Ганди, который в описываемое время лишь начинал свою деятельность, приписывается великое множество высказываний. В числе их почти анекдотическая история о том, как однажды того пытались упечь в каталажку за нарушение общественного порядка. Выглядел этот диалог с судьёй примерно так:
- Вы в своём уме, молодой человек? Призывы к бунту, к свержению власти; наконец, проповедь молчаливого неповиновения. Извольте покинуть штат.
- Мне и здесь хорошо.
- Ах так? Хотите в тюрьму?
- И в тюрьме люди живут.
- А что скажет ваш папа? Он же, если не ошибаюсь, этот, как его, вай.. вай-вай? В общем, почтенный торговец. А ваша мама?- в глазах судьи, коренного британца, появилось осуждение. Одновременно он тайком посмотрел на часы, потому что прения по делу шли уже третий час, и подсудимый уже изрядно успел утомить всех своими притчами и увёртливостью.
Вот и сейчас он, пожимая плечами, ответил флегматично:
- Будет передачи носить.
Судья покачал головой.
- Только из уважения к ней... Платите сто рупий и катитесь отсюда ко всем чер... этим вашим индийским богам.
-  Денег нет. Но вы держитесь там.
- О господи, за что мне всё это?- в этом месте почтенный британский судья, должно быть, уже сожалел, что ввязался в этот диалог и рассмотрение этого дела.- Хорошо, молодой человек, пятьдесят рупий и...
Сидевший на скамье подсудимых поднялся и молча вывернул карманы. Из них вывалились очки, носовой платок, том «Бхагавадгиты», и скрученные стебли какой-то травы; затем печально выпорхнула моль. Проводив её полёт полными мировой скорби очами, возмутитель спокойствия снова пожал плечами.
- Денег нет.
- А если найду?- вырвалось у судьи, но он тут же прикусил язык. "А этот парень точно индус?"- пронеслось в голове. Но делать было нечего.
Трижды стукнул молоточек.
- Уговорил, речистый. Катись отсюда без залога, до решения суда.

И Дональд Барнс, и дежурный офицер полиции, занимавшийся им - и не только им одним, но и всеми задержанными в "Голубой устрице" - изрядно удивились бы, если бы узнали, что диалог, состоявшийся этой ночью в участке №... на ....-стрит почти слово в слово повторял растиражированную легенду о человеке великой души*. Правду сказать, дела в отдалённой колонии Британского королевства, а тем более, в Южной Африке, где неудачливый юрист и прославленный впоследствии борец за права человека начал свою деятельность, волновали их куда меньше, чем насущные проблемы. Блюститель закона был сильно озадачен тем, куда девать всю эту уйму народа: этой ночью было проведено несколько рейдов по злачным местам, и почти все оказались рекордно продуктивными - тогда как Дон, как понятно, поглощен был одной только мыслью о том, как добрались до дома две отважные искательницы приключений.
К обстановке в камере, наполненной на удивление вполне приличной публикой, он отнесся философски: галантно уступив место на нарах в камере предварительного заключения (в просторечии - "обезьяннике") какой-то испуганной и готовой разрыдаться девице, наш герой занял стратегическое место в углу, откуда просматривался не только коридор, но виден был даже край стола, за которым восседал дежурный.

Позиция эта была оказалась тем более выгодной, что мимо него, как на параде, проходили все попавшиеся в сети закона - и хотя в подобных местах обычно не принято признаваться в знакомствах, очень скоро обстановка в участке стала напоминать еще один клуб, члены которого, водворённые по соседним кабинетам без права перемещения, приветствовали друг друга громкими возгласами, смеялись и даже пели. Со всех сторон то и дело до нашего героя доносились крики: "О, глядите-ка, Крисси! Привет, Крисси! Ты откуда здесь? А красотка Присси с тобой? Крисси, у тебя есть сигареты?" - словом, если бы не решетки и не присутствие джентльменов в униформе, могло создаться впечатление, что компания близких знакомых выбралась на пикник в ясный летний день.
Легко догадаться, что всё это вызывало сильнейшее раздражение у полицейских,- но это, как бумага, поднесённая к пламени, лишь провоцировало собравшееся общество на более развязные и нелепые поступки. Джентльмены, которые в иной день вежливо интересовались украденными часами или утерянной шляпой, теперь прижимались лицом к решетке и корчили рожи; дамы и вовсе просовывали через прутья хорошенькие ножки, обутые в драгоценные туфли, или задирали юбки выше границы, дозволенной приличием, делая недвусмысленные предложения стражам закона.
Некоторые хранили гордое молчание; кто-то пытался протестовать.

Дон наблюдал за происходящим с кривой ухмылкой, внутренне радуясь, что ни сестра, ни мисс Бэйнбридж не разделяют с ним заточение; тем интереснее ему было наблюдать за своим невольным сообщником. Улучив момент, когда Сирил очутился с ним в непосредственной близости, наш герой протянул ему портсигар, не конфискованный во всей этой суматохе и осведомился:
- Ну как вы? Похоже это на старую добрую Англию?

- - - - -
* Махатма означает "великая душа" на санскрите

Леди, чьё несомненная осведомленность в обычаях нью-йоркских питейных заведений произвела впечатление на мистера Дэвенпорта, привлекла также и внимание Дона. Прежде всего потому, что ему требовалось это самое внимание на кого-то переключить для того, чтобы не изнывать от тревоги за то, что могло приключиться с сестрою и мисс Бэйнбридж, и, во-вторых, потому, что сочувствие к леди, очутившейся в полицейском участке - первый долг джентльмена. Узкие (дабы невозможно было удобно расположиться), привинченные железом скамьи; ледяной пол, на который десятки ног нанесли талый снег и уличную грязь; вонь, оставшаяся от предыдущих "постояльцев", спешно согнанных в одну каморку, дабы освободить место для новой публики,- всё это было явно не то место, в котором рассчитывала очутиться юная леди.
Элегантно обогнув компанию из троих джентльменов, также пристроившихся возле решетки - для этого пришлось пожертвовать еще парой сигарет - Дональд одним движением стряхнул с плеч свой смокинг и укутал колени незнакомки. Этот широкий жест вызвал неодобрительные взоры еще пары девиц, также очутившихся в камере, и заслужил ухмылки их спутников, один из которых даже хмыкнул себе под нос: "Вот же ловкач".
- К сожалению, мадмуазель, мы окружены людьми, глухими к высокому искусству,- обворожительно улыбаясь, блондин слегка передёрнул плечами; всё же камера, продуваемая любым сквозняком, мало напоминала уютный будуар. Но, успокоив себя хорошо известным "Ничего, надышим", галантный кавалер продолжал.- Но вот мой спутник и я не простим себе, если бы не услышим ваш чудесный голос. Где вас можно будет найти... после всего?

... В этом месте любой знаток этикета заметил бы, что воспитанному молодому человеку следовало бы вначале представиться незнакомой даме, и только потом говорить комплименты - однако не менее очевидно, что составители книг по этикету и суровые учителя никогда не попадали в кутузку и не были задерживаемый полицией за пребывание в запрещенном питейном заведении. Называть своё настоящее имя в подобной ситуации - признак, возможно, хорошего воспитания, однако не слишком большого ума. Полиция, как и мафия, с одинаковой охотой внедряли в такие пёстрые компании своих осведомителей, первые - с частью повышения раскрываемости и иногда - политического надзора; вторые - попросту для шантажа, и, как легко можно было догадаться, младший сын мэра, при всей бунтарской натуре, меньше всего хотел бы, чтобы отец оказался в чьей-либо власти. Само собою, многие завсегдатаи знали его в лицо, но одно дело - болтовня неизвестных досужих гуляк, и совсем иное - полицейский протокол, где английским по бумаге будет означено имя и причина задержания.
Одним словом, мистер Дон Барнс в очередной раз назвался при задержании мистером Шэлдоном (Шелли) Перси, Байрон, Джорджия - и сейчас именно это имя во всю мощь лёгких выкрикнул полицейский комиссар, сопроводив её комментарием, что прозвучал слаще песни сирены для уха любого задержанного:
- Имеете право на один телефонный звонок.

По уже угомонившимся было рядам товарищей по несчастью при этих словах прошел недовольно-завистливый шепоток; кто-то смелый громко осведомился, когда остальным будет предоставлено аналогичное право. Парень из соседней камеры попытался пробиться к решетке, явно намереваясь присвоить себе это, уже присвоенное, имя - но Дон смерил его, насколько позволяла решетка, таким грозным взглядом, что бедолага тут же затих. Извинившись перед дамой и коротким кивком поручив Сирилу занять и охранять своё место подле неё, белокурый повеса дождался, когда страж порядка, вызвавший его из этого дантова ада, отомкнёт решетку, чтобы выпустить бренный дух ненадолго в мир живых.
Затем, прошествовав к аппарату, установленному в так называемой "переговорной" - комнате, где обычно проходила встреча задержанных с назначенными либо срочно вызванными адвокатами - так же неторопливо принялся ждать, пока его оставят в одиночестве.
И только затем набрал известный лишь узкому кругу лиц, так называемый "внутренний" номер дома на Мэдисон-авеню.
Как и ожидалось, трубку поднял Коггз.

Описанный выше диалог при передаче его в виде текста не продлился слишком долго - однако, дабы представить его длительность, так сказать, в реальном времени, следовало учесть все естественные помехи, начиная с естественного смущения самих говоривших, и заканчивая постоянным вмешательством посторонних людей. Парни, разжившиеся бесплатными сигаретами Дона, тут же вступили в ожесточенный торг за них с соседней камерой, где, вероятно, были заточены не столь запасливые или не столь предприимчивые люди. Впрочем, одну сигарету она всё же оставили себе и теперь в очередь затягивались, соревнуясь, чья струйка дыма достанет дежурившего копа, неподвижного, как столб и проявлявшего примерно столько же эмоций. Однако, сквозняк, умудрявшийся продувать "обезьянник" каждый раз, как кто-нибудь открывал входную дверь участка (что случалось достаточно часто, потому что новые задержанные продолжали прибывать, да и у самих стражей закона то и дело находились дела на улице), относил дым вглубь помещения, отчего некоторые постояльцы, а точней, постоялицы, начали кашлять и жаловаться.
Очевидно было, что нашим героям этого показалось мало. Двое из них были близнецами и регистрации задержанных доставили немало хлопот дежурному офицеру; своим сходством они решили, по-видимому, воспользоваться и сейчас, ибо, стоило надзиравшему за порядком копу сделать кому-то из них замечание или призвать к тишине, сразу же следовала реплика о том, что "господин полицейский" ошибается, и переадресация на другое имя. При аресте им пришло в голову назваться Джейкобом и Уильямом Гримм (первоначальные варианты Кастор и Поллукс были отвергнуты за отсутствием фамилии), так что теперь они вволю забавлялись, задавая вопросы о том, почему у стража порядка такие большие глаза, зубы и уши, или не видал ли он их знакомой леди в накидке с красным капюшоном*. Неизвестно, улавливал ли стоик в форме этот тонкий юмор, но очевидно было, что, смутно угадывая смысл обращений, пылкой любовью к компании не воспылал, и поглядывал в сторону "Камеры два" (именно в ней вся компания отбывала своё задержание до выяснения) с явным выражением неодобрения.
Третий участник ничем особым не выделялся, хотя от своих приятелей старался не отставать. Туфельки, неосмотрительно скинутые Мэйбл, пришлись ему как раз к месту: схватив одну из них, шалопай громогласно известил всех, что из камеры сбежала неизвестная принцесса, и для поисков все дамы немедленно произвести примерку утерянной обуви (последующий брак с принцем не гарантировался). Эта инициатива вызвала очередную бурю эмоций - и сквозь решетку мгновенно высунулось пять или шесть ног, среди которых была даже одна мужская. Вдохновленный успехом, герой уже собирался было запустить туфлю в полёт, отправив в камеру один - то есть напротив - однако вмешательство полицейского пресекло начинавшуюся забаву.
К несчастью для них как раз незадолго до этого Бродвей выпустил новое шоу "Синдерелла"**, и песенка The Land beyond the candle light уже успела получить популярность в кругах завсегдатаев; не прошло и минуты, как вся компания задержанных затянула эту песню, словно протестный гимн. Даже те, кто не знал слов или от природы лишен был слуха и голоса, либо подпевали, либо стучали в такт каблуками, так что в скором времени в стенах участка воцарилась полная какофония из звуков и стуков, способная свести с ума и самых стойких служителей закона.

Дон, в эту минуту как раз заканчивавший свой разговор, тоже почувствовал приближение бури. Будь его воля, он с удовольствием переждал бы этот кошачий концерт в своём убежище - однако, приведший его сотрудник, следивший с часами в руках за тем, сколько длится беседа, не дал ему такой возможности. Блондину оставалось только зажать уши руками и в таком виде вернуться в свою камеру, по примеру тех политических заключенных, которым приказывали держать руки за головой по причине особой опасности.
В скобках стоит добавить, что певцы своей вокальной импровизацией больше навредили сами себе, так как коп честно пытался вызвать следующего изъявившего желание связаться с родственниками или адвокатом по телефону; однако голос его потонул в общем гомоне.
Не расположенный к снисхождению и решивший таким образом проучить собравшихся, офицер прекратил попытки и вернулся на пост.

В другое время, весьма вероятно, это вызвало бы вопросы и даже возмущение у задержанных - но теперь они так были увлечены своим пением, что упустили возможность. За первой песней последовала вторая, всё из того же шоу, но куда более танцевальная; и, не успели зрители глазом моргнуть, как половина собравшихся пустилась в пляс, с поразительной быстротою расчистив для этого середины крошечных помещений. Те, кто предпочитал не принимать участия в этом веселье, прижались по углам, а остальные принялись помогать себе, задавая ритм хлопками в ладоши, дудением за неимением труб в сложенные ладони и даже стуком по прутьям решеток.

Смеясь и озираясь по сторонам, Дон протолкался к своим подельникам.
- Что тут происходит?- прокричал он. Впрочем, блондин мог бы и не напрягать голосовые связки, потому что даже его грудному баритону не суждено было перекрыть стоящий гвалт. Очевидно понимая это, он кивком головы продублировал вопрос и уставился на Сирила, а потом, сочтя, что от дамы будет больше толку, перевел глаза на девушку. Затем, сочтя, что его новости стоят того, чтобы немного потерпеть эту τραγωδία***, отнял одну руку от уха и сделал парочке знак наклониться поближе к себе.
- У нас всё отлично. Утром внесут залог. Не сейчас,- сочтя пояснение необходимым, добавил блондин, чтоб прояснить специфику для британца.- Пока не проверят по своим, нет ли за нами чего-то серьёзного. За вами не числится убийства или торговли оружием, мистер Эфраим Гэтсби? А за вами, мисс?- улыбнувшись, он подался в сторону, уворачиваясь от чьего-то па.

Легко можно было догадаться, что при появлении нового узника Дон вовсе не просиял от счастья. Типчик, крутившийся возле сестры, внушил ему подозрение сразу по нескольким пунктам, самым безобидным из которых было его любопытство. Не то чтобы Дон всерьёз и надолго надеялся скрыть свою личность в квартале, где проживал его отец и где едва ли не каждый легавый, хоть раз, но участвовал в оцеплении и охранении мероприятий от празднеств до бейсбольных матчей. Но, как говорится, manent только scripta, а в списках задержанных в многочисленных барах Нью-Йорка фамилия господина мэра никак не значилась. И носитель этой фамилии совершенно не хотел, чтоб тип, в явном виде набивавшийся в конфиденты, принялся выяснять, куда делась "очаровательная мисс Барнс".
А в том, что он не преминет поинтересоваться, молодой человек был уверен. И то, что их разделяли две решетки и коридор, его не остановит.

Кроме этой вынужденной скромности, существовала еще и иная причина, по которой ему совершенно, как выразилась бы Присс, "не светило" отвечать на вопросы новоприбывшего. Называя её, мы, разумеется, рискуем посеять в сердцах читателей некую долю предубеждения в отношении героя, но - от правды не скроешься. Словом, Дон Барнс, как это не печально для отпрыска мэра города в самой демократической стране мира, совершенно не считал мистера, чью фамилию он уже благополучно успел позабыть, подходящим знакомством, и, что называется, "ровней". Не то чтобы наш герой причислял себя к так называемой "золотой молодежи" (хотя по факту, именно такой образ жизни и вёл до недавнего времени), но грань, отделявшую "приличную публику" от людей "не слишком достойных" и тем более "весьма сомнительных" была для него весьма ощутима.
И эту грань мистер Чак-в-рваном-костюме вот уже второй раз за вечер пытался нарушить.

... Вопрос, заданный рыжеволосой Золушкой, ответа не требовал, однако блондин предпочёл воспользоваться им, как поводом, чтоб проигнорировать попытки нового пленника закона привлечь к себе внимание. В заведениях, подобных полицейскому участку, такие знаки умные люди обычно понимают с полуслова, и не стремятся к дальнейшему сближению; однако же Дон готов был поставить десятку на то, что наглец поступит иначе. Тем более, что рядом сидел такой доверчивый искатель приключений и знакомств, как мистер Дэвенпорт.
Так что, сделав вид, что не замечает столь некстати выказанные благорасположение и радость Чака, сын мэра предпочёл заняться другой проблемой. Зыркнув на одного из Гриммов, он отобрал у него туфли прекрасной незнакомки, и следуя порядку, заведенному еще в сказке, опустился на одно колено, чтобы помочь даме обуться.
- Bamboozle**- кратко произнес он, пристально глядя на девицу в надежде, что она поймет, к кому относится эта лестная характеристика.- Окучивает одного лопуха тут поблизости.
Быстрый взгляд на соседа должен был показать даме, кто именно подразумевается под этим ботаническим эпитетом. Бог весть почему Дон ощутил к новой знакомой расположение и своего рода покровительство. Во всяком случае, замысел помочь ей выпутаться из передряги окреп после её недоверчивого жеста.

Отредактировано Donald Barnes (2026-01-20 21:50:11)

Симпатия к новой знакомой переросла у Дона практически в восхищение, когда юной леди практически парой слов удалось обрисовать британцу глубину пропасти, в которую тот едва не шагнул по доброй воле. Нет, не то чтобы Барнс-младший не считал себя способным живописать всеми доступными красками людей, подобных мистеру_как_выяснилось_Мэйсону; однако, как видит читатель, он вовсе не торопился это сделать, ограничившись лишь парой намеков. Возможно, причиной тому была доля ревности и замаскированного стремления показать мисс Клео Бэйнбридж, какой олух набивается к ней в кавалеры; возможно, он счёл, что дать Сирилу самому расшибить лоб будет куда более надежно, чем убеждать того в ненадежности новых знакомых. Как показалось нашему герою, британец относился к тому типу людей, которые легко попадаются на удочку прощелыгам, но тем, кто пытается их спасти, верит с трудом, полагая своё мнение ultima veritas*.
Этим качеством наивные упрямцы напоминают запойных служителей Зеленого змия, которые видят друзей в любом проходимце, готовом наполнить их стакан - и едва ли не врага в тех, кто пытается драгоценный яд вырвать из их трясущихся рук.

За прожитую четверть века Крисси, как его именовали в компании, приходилось встречаться и с пьяницами, и с игроками, и с наивными простачками, норовившими сунуть голову в петлю вопреки голосу здравого смысла. Кого-то удавалось в последний момент выкупить из лап мобстеров; реже кто-то сумел справиться сам; большинство же просто исчезли с горизонта, и никто не знал, что с ними сталось. Но даже от тех немногих, ради кого блондину пришлось рискнуть своими деньгами, а иногда и своей головой, мало кто испытал, а тем более выразил ему чувство признательности, предпочитая перевернуть страницу постыдного прошлого. Это не то чтобы задевало, но привело нашего героя к мудрому решению не мешать другим расшибить себе лоб, если им так этого хочется,- а мистеру Дэвенпорту явно хотелось, учитывая, с каким упрямством он делал вид, что не слышал намеков или не понимал их.
Во всяком случае, таково было мнение Дона по сию пору, пока доходчивое объяснении прекрасной дамы не показало, что за упрямство и глухоту заокеанского гостя он опрометчиво принял... как бы это сказать... чрезмерную наивность этого джентльмена.

- Мисс Мэйбл пытается сказать вам, мистер... - тут Дон запнулся, поняв, что в своих рассуждениях почти забыл, как назвался его товарищ по узилищу. Однако Мнемосина в последнюю секунду сжалилась над ним, подсказав верное решение,- мистер Гэтсби, что, как ей кажется, мистер Мэйсон, которого вы почтили своим доверием еще... ну, да вы помните, когда именно... Да, мистер Мэйсон не является человеком вашего круга, и это ваше доверие может в любой момент не оправдать. С прискорбным последствием для вашего кошелька. Я верно понимаю, мисс?- улыбаясь и переводя полный немого восторга взгляд на новую знакомую.
Мысль выручить начинающую звезду из затруднительных обстоятельств, в которые она попала, окончательно окрепла в его душе. Кроме прочего, Мэйбл могла бы послужить своего рода ангелом-хранителем для бестолкового кавалера, и информировать о его наиболее опасных шагах.
- Наш юный друг познакомился с мистером Мэйсоном во время вояжа,- сочтя возможным намекнуть даме на эту перспективу, пояснил он.- И попал под его чары, а заодно и под чары его спутниц. Кстати, не удивлюсь, если его бумажник случайно выпал поблизости одной из них и вскорости будет возвращен, хоть и без содержимого. Надеюсь, что вы не хранили в нём всё своё состояние, мистер Гэтсби.
Тон, которым это всё было сказано, должен был много что сказать очаровательной Синдерелле, но остаться нейтральным и даже, пожалуй, сочувственным, для бедняги Сирила.

* истиной в последней инстанции

Как скажет некая прозорливая кино-героиня много лет спустя, маскировка это всегда автопортрет. Замечание, невзначай оброненное очаровательной сокамерницей, открыло Дону несколько больше о её биографии и препонах, которые приходилось преодолеть новой знакомой на нелегком и тернистом пути к блеску софитов. Не то, чтоб у нашего повесы было хобби - собирать под своим крылом и ссужать деньгами тех птичек в пёстром оперении, что задорно чирикали со сцены свои вторые и третьи роли, и пёстрой стайкой слетались в богатые сады и особняки покровителей,- но теперь он счёл бы недостойным покинуть её в беде.
Равно как и мистера Дэвенпорта, при взгляде не которого хотелось одновременно смеяться и плакать. Потрясение, которое тот испытал, похоже, едва не убило в уроженце зеленых полей и дубовых рощ, воспетых поэтами, веру в человечество; во всяком случае выглядел он так, как будто на голову вылили целый ушат холодной воды. А потом еще парочку. Наверное, столь же сильное потрясение испытал в своё время император Константин, когда ему сообщили, что под стенами его дворца стоит армия турок, вооруженная отнюдь не корзинами с рахат-лукумом, или же Ричард Cœur de Lion, получивший от матушки депешу с рассказом о проделках его брата Джона.
Как известно, последний бросил целую армию и даже послал к чертям собачьим Иерусалим, который поклялся взять; с первым же всё обернулось совсем плохо.
Сам Дон, хоть и считал себя джентльменом, никогда не ощущал в себе такой наивной и непререкаемой веры в человечество, какая - по-видимому - жила в сердце бедняги Сирила. Властный характер отца, требовавшего от сыновей безусловного подчинения, научил его рано противостоять силе авторитета и убеждения. Одним из любимых воспоминаний миссис Барнс, которое она время от времени пересказывала друзьям и родным, была история о том, что белокурый ангел мог молча выдержать порку, но не согласиться с требованьем, например, доесть суп или выдать зачинщика какой-нибудь детской каверзы. В интернате же, где Дон очутился, будучи отправлен в частную школу, руководство и преподаватели уделяли куда больше внимания так называемым практическим навыкам
, так что любимые мальчишками рыцарские истории, комиксы и страшилки скорёхонько уступили своё место на книжных полках учебникам по математике, физике и начаткам экономики, потеснив даже религиозную литературу, которая пылилась в шкафах, несмотря на католические корни учебного заведения.
Сирил же, судя по всему, воспитывался где-то в глуши дубрав светловолосыми эльфами; такие парни, по наблюдениям Дона, могли процитировать Шекспира с любого места, изящно шаркали ножкой, приглашая даму на вальс, и удавились бы на собственном галстуке, спутав коктельную вилку с эскарго. Но в том, что касалось реальной жизни, они мгновенно терялись и таяли, словно знаменитый лондонский туман, в лучах горячего солнца Восточного побережья.

К счастью, основная опасность, угрожавшая легковерному британцу, была временно устранена, и сын мэра пожалуй первый раз в жизни порадовался, что отделен от кого-то железной решеткой. Оставалось лишь надеяться, что помощь к ним явится скорее, чем к пронырливому жиголо, ведь такие люди чрезвычайно щедры лишь тогда, когда платить по их счетам приходится кому-то другому. Так что он закурил новую сигарету и завел со своими спутниками какой-то ни к чему не обязывающий разговор, время от времени поглядывая то на часы, то в сторону камеры номер один, где томился мистер Мэйсон.
Это оказалось тем более возможным, что остальные сокамерники, то ли поняв, что немедленного освобождения ждать не приходится, то ли понадорвав глотки, то ли иззябнув на сквозняках, то ли просто устав, также потихоньку начали утихомириваться. Дамы, занявшие места на скамьях, пытались устроиться для короткого отдыха; мужчинам приходилось несколько труднее, но они выходили из положения, занимая места вдоль стен и даже решеток, так что весьма скоро помещения камер стали напоминать греческий Парфенон с живыми колоннами. Некоторые - самые нетрезвые или самые отчаянные - даже устраивались на полу, у ног своих спутниц.
Воспользовавшись этим, полицейские вновь стали выкликать желающих для телефонных переговоров, и в отличие от более ранних событий, это действо согрело сердца лучом надежды и просветления. Задержанные сменяли один другого, и, словно монашки после исповеди, возвращались с одухотворёнными лицами: тут и там слышались радостные, хоть и приглушенные возгласы радости и гаданий о том, как скоро поднятый с постели адвокат, друг, а то спутник жизни появится в узилище и принесет тот ключ, что вот уже три тысячи лет (если верить историкам) отпирает все темницы.
Что ни говори, а надежда - самая прекрасная и опаснейшая из сирен; её песен заслушивается всё человечество.

У Дональда Барнса были все основания считать, что они покинут участок в первых рядах. Однако, покамест он не торопился поделиться своими соображениями со своими спутниками, терпеливо развлекая их, пока не пробил назначенный час. И всё же каждый раз, когда до него доносился порыв холодного ветра, вызываемые распахнутой новоприбывшим входной дверью, он не мог удержаться, чтобы не повернуть голову, силясь разглядеть в узкую щель коридора представительную фигуру дворецкого или шикарные усы мистера Бэйнбриджа.
Вскинувшись так в пятый или шестой раз, он вдруг поймал на себе взгляд, устремленной прямехонько из камеры напротив: Чак, он же мистер Мэйсон, видимо, не собирался терять их из виду. Это заставило Дона впервые с момента пленения задуматься о том, что намеренья этого человека куда опаснее первоначальных. Очевидно было, что запустить руку в карман британца было меньшим, на что негодяй рассчитывал, и что теперь опасаться стоит уже ему самому. И, разумеется, Присс.
Не то чтобы Барнс-младший опасался, что безрассудная девчонка купится на болтовню - но... кто может поручиться за женщину? да и разве ему самому не доставит несколько неприятных минут скандальная статейка в какой-нибудь "желтой газете", куда мистер Мэйсон вполне может попытаться продать новый слух - или же угрожать продать, потребовав за молчание, как это говорится в кругах мобстеров, услугу.
Особенно теперь, когда Дон получил доступ к благотворительным фондам по милости тётушки Тори.

.... Эти мысли так расстроили молодого человека, что он совершенно перестал обращать внимание на входную дверь, и даже почти что потерял нить беседы со своими спутниками. А потому даже не сразу расслышал, когда полицейский дежурный два или три раза громко выкрикнул: "мистера Перси", сообщив, что тот может выйти из камеры.

... В глубине души Дон всегда считал, что все высокопарные фразы, включая и упомянутую фразу индийского мыслителя, говорятся ими с одной-единственной целью: произвести эффект. Род человеческий полон тщеславия, и со времен Гомера стремится остаться в людской памями, пускай и в роли Терсита и Герострата. Однако, в данный момент он вполне готов был если не разделить мысль о узниках, томящихся за решеткой, то хотя бы признать, что она находит в его душе бóльшее сочувствие, нежели раньше.
Разумеется, привод этот в участок был далеко не первым. Если бы некто собрал библиотеку из полицейских журналов, или же протоколы тех заседаний суда, в коих ему довелось выступать в качестве обвиняемого, то он нашел бы в них множество имён, появившихся на свет благодаря хорошей памяти и не менее хорошему католическому образованию сына мэра. Оскар Уальд, Рэдинг*, Пенсильвания; Стюарт Мэрри, Шиллер, штат Иллинойс, и даже сложно читаемое Джек Иден, город Лондон, округ Мартин, Кентукки, которым наш герой особенно гордился,- все эти персонажи в разное время провели какое-то время, как выразилась бы мисс Барнс, "на нарах", а затем предстали перед американской Фемидой за разные незначительные правонарушения. Единственное, чем теперешнее заключение отличалось от всех предыдущих - ранее Дональд Барнс никогда не испытывал ни беспокойства за своих сокамерников и подельников, ни стыда или какой-то тайной робости перед тем, кто являлся извлекать его из этой юдоли скорби.
Сейчас его положение осложнялось - помимо маячившего на горизонте призрака тётушки Астории и её фондов - необходимостью позаботиться о судьбе еще двоих заключенных. И если у здравом уме и житейском здравомыслии Мэйбл он был уверен, то британец не внушал ему никаких надежд. Чего доброго ляпнет что-нибудь, или пообещает, как это у них, рыцарей, водится, защиту и покровительство этому проходимца Чаку; впрочем, после совместно проведенного образовательной программы можно было надеяться, что его глаза приоткроются и трезвее взглянут на этот мир.

Это волнение и было причиной тому, что это его заточение из забавного недоразумения и необходимой платы (что-то вроде "членского взноса" и инициации одновременно), каким ему подобные вещи всегда представлялись, превратилось в тяжкое испытание. Каждая минута, проведенная за решеткой, казалась, как минимум, часом; каждый стук двери, или звук голоса заставлял внутренности мучительно вздрагивать. В какой-то момент наш герой готов был уже наплевать на все правила безопасности, и обосноваться возле решетки, пожирая глазами узкий коридор, в конце которого брезжил свет свободы - однако, он сумел вовремя взять себя в руки и напомнить, что истинный джентльмен встречает с улыбкой не только невесту, идущую к алтарю, но и палача, готового познакомить его с другой, куда менее приятной дамой.
Которая, кстати, как считается, тоже дарит обреченному свой поцелуй.

Судьба сестры и Клементины его беспокоила лишь поначалу. В сообразительности первой Дон имел случай убедиться не раз,- тогда как мисс Бэйнбридж выказала в их ночном приключении такую достойную восхищенья отвагу и столько хладнокровия, что в их успешном возвращении в родные пенаты у него не было ни малейших сомнений. Как и в том, что, не появись они дома в ближайшую четверть часа после беседы с Фредди, тот бы уже стоял перед полицейским инспектором, и требовал выдать ему заключенного, живым или мёртвым, дабы спросить с него за судьбу любимой дочери.
Как мы видим, молодой человек пытался найти хоть какое-то утешение в том, что его освобождение оттягивается на неопределенный срок.
Получалось это не очень хорошо, тем более, что первоначальный запал узников камеры два уже окончательно испарился вместе с последними парами виски, унесенный мартовским сквозняком, и в помещении царило полное уныние. Где-то в уголке даже пару раз всхлипнула какая-то впечатлительная юная леди, осознавшая, что по-видимому, последствия веселой вечеринки.
Помнится, один русский поэт сравнивал жизнь с веселым праздником, в конце которого всех ждёт запоздалое раскаяние***.

Подобный общий настрой не мог не оказать влияния на Дона и его товарищей по несчастью; во всяком случае, разговор, бывший в начале достаточно оживленным, заметно увял. Дональд пытался как-то ободрить компанию, однако попытки не имели большого успеха: будущая звезда эстрады угрюмо куталась в одолженный смокинг, а Сирил выглядел настолько несчастным, что, кажется, готов был сразу по возвращении собрать чемоданы и убраться обратно на родину, в край, где текли реки чая с молоком, колосились овсяные рощи и рыцарственные полицейские всегда были готовы были подставить свою ошлемованную голову под удар, и даже получали от этого определенное удовольствие.
В каком-то смысле это было даже неплохо, но по личному опыту Барнс-младший хорошо знал, что через неделю неприятные воспоминания забудутся, и юный герой уже будет взахлеб рассказывать обо всем наивным слушателям, а те будут внимать ему, раскрыв рты.

... Занятый своими раздумьями (всё-таки тюрьма влияет на склонность человека предаваться философии), Дон пропустил момент триумфального восшествия мистера Бэйнбриджа в полицейский участок. Поэтому голос полисмена, выкрикнувшего имя его очередного подставного "я", прозвучал как гром среди ясного неба.
- Шелдон Перси!
Справедливости ради надо сказать, небесным знамением этот возглас прозвучал не для него одного. Узники Фемиды, дремавшие или горевавшие по углам, встрепенулись, как стайка птичек, теснящихся на скале посреди океана, и разбуженных пронзительным криком хищника, и принялись озираться, гадая, кому из них выпало счастье первым выпорхнуть навстречу вольному ветру.
Первым порывом молодого человека, конечно же, было рвануться навстречу этому зову свободы. Однако осторожность взяла верх над радостью, заставив его до поры скрыть свои чувства от окружающих. Таких первых ласточек все сокамерники и тем более знакомые норовят поздравить, потрепав по плечу, пожав руку, попросив позвонить маме или девушки - словом, задерживая как можно дольше на пути триумфального шествия; Дон же предпочел бы, чтобы возможность мистера Мэйсона как-то обратиться к нему была сведена к минимуму.
К тому же он сообразил, что не знает полного имени своей новой знакомой.
И, вместо того, чтоб устремиться к решетке, как это бы сделал любой счастливый узник, молодой человек подался назад, и, стремительно наклонившись к даме, прошептал той прямо на ухо несколько слов.

Отредактировано Donald Barnes (2026-02-15 10:42:15)

Вновь ощутить себя свободным человеком было отлично. Нет, не просто отлично, а просто на "ять"! Нет, пожалуй, настолько, что Дональд только с большим трудом удержал себя от того, чтобы не кинуться тут же в объятия Фредди, выступившего сейчас, как посланец Его Величества в пьесах Мольера, deux et machina, император Иосиф* на народных гуляньях - ну и всё прочее. Он ограничился лишь крепким и чуть более энергичным, чем это можно было ожидать для столь раннего часа, пожатием руки, - и далее лишь молча стоял, созерцая то, как британец священнодействовал, даруя свободу несчастным узникам и разрушая козни врагов.
В эту минуту мистер Бэйнбридж вызывал у него почти что священный трепет.

Впрочем, дело было не только в освобождении. Сын мэра прекрасно отдавал себе отчёт в присущих ему недостатках, и знал, что одним из них был быстро наступающий гнев. Но там, где он не преминул бы излить на служителей закона всё накопившееся негодование, его старший товарищ оставался рыцарственно, или даже -царственно спокоен, подобно солнцу, что с одинаковой щедростью изливает свой свет и на прекрасного оленя, и на болотную гадюку, выползшую погреться по случаю ясного дня. По-детски восхищенный, именно в эту минуту Барнс-младший пообещал себе стремиться к этому идеалу, и не давать воли своему буйному нраву, каким бы испытаниям не подвергала его судьба.

... Когда живое воплощение идеала закончило свою беседу с сотрудником правоохранительных органов, он еще раз пожал длань своему избавителю. Этот жест был коротким, но в глазах и всем виде молодого повесы легко читалась степень его признательности. Затем внимание Дона обратилось к свободе, вернее - к дверям участка, за которыми эта самая свобода расцветала в лучах зимней зари. Что ни говори, но даже внесенный залог не позволяет дышать полной грудью в этом прибежище скорби; самые стены здесь навевают тоску и словно давят на душу воспоминанием о часах заточения. Стоит ли удивляться, что любой, рассчитавшийся с законом звонкой монетой, готов выбежать на улицу, чтоб поскорее забыть обо всём этом, по крайней мере, до суда.
К счастью, проблемы в том, чтобы убраться подальше, не было. Таксисты, племя которых, похоже, всегда знает о любых событиях в городе больше чем власти и даже газетчики вместе взятые, уже, как видно, прослышали об облаве, и теперь подгоняли свои экипажи, дабы предложить освобожденным узникам вернуть тех в лоно семейства. Несмотря на запрет ставить автомобили ближе чем в ста ярдах к участку, самые отчаянные (как видно, сверившись с прогнозом погоды) парковались и ближе дозволенного; особо же предприимчивые баражировали мимо дверей участка на минимальной скорости, только что не позволявшей заглохнуть. Далее следовал стремительный рывок, разворот, а затем машина пускалась в обратный путь, пока водитель ревниво высматривал возможных клиентов из числа покидающих приют затворников.
Движимый желанием побыстрее отрясти с ног прах этого места, Дон первым очутился на крыльце полицейского участка, обогнав Фредди и начавшую уже вполне определенно формироваться парочку. Это явление едва не привело к небольшой катастрофе, когда три или четыре авто разом затормозили, желая предложить ему свои услуги. Маневр оказался неудачным, и два шофера тут же вступили в пререкания, впрочем, довольно быстро закончившиеся.

Так что отправить домой Сирила и мисс Сен-Клер (если, конечно, её звали именно так) было делом минуты. На прощание Дональд снабдил юную леди визиткой, пригласив в случае необходимости звонить в любое время суток; сам же он попытался - без особого, правда, успеха - узнать, где и когда это юное дарование намерено выйти на сцену в ближайшее время. Впрочем, за судьбу мисс Сэн-Клер он особо не волновался, видя, как ей остренькие коготки уже впились в кожу и плоть их британского гостя; с его стороны не было слишком уж сильным преувеличением предположить, что его судьба уже крепко схвачена этими надежными ручками.
Когда счастливая парочка отправилась в путь, молодой человек повернулся к Фредии.
- Подбросишь меня до моей берлоги?- спросил он.
Этим щедрым жестом Дон, обычно не склонный к подобного рода самопожертвованиям, давал старшему товарищу возможность выступить в роли ментора, а себе - узнать, как прошло возвращение Присси и Клем.