Если бы ад счел нужным обзавестись земным представительством, им, без сомнения, стал бы Нью-Йорк. Этот кипящий котел из камня и стали, в котором без разбора варились души и судьбы людей, стекавшихся сюда со всех уголков мира, вызвал у Диего стойкое отвращение. Слишком уж велик и разителен был контраст со Старым Светом, из которого он прибыл. И все, что имело вес по ту сторону Атлантики — честь, родословная, утонченные манеры, — здесь не стоило и ломаного гроша. А настоящим и единственным истинным божеством Америки были деньги.
Он понял это со всей ясностью в банке, где его имя и титул не произвели на клерка ни малейшего впечатления, но стоило тому взглянуть на счет графа, как молодой человек почтительно присвистнул, а лицо его расплылось в сияющей улыбке. Диего даже усомнился: неужели он выглядит недостаточно респектабельно в своем безупречном костюме от лучшего портного Мадрида? Впрочем, он быстро понял, что здешние люди ценили лишь тот лоск, что имел точную цену и мог быть мгновенно конвертирован в наличные.
Куда сильнее графа коробило от другого — всеобщей эпидемии панибратства в этой стране. Она поразила всех, от банковского клерка до последнего оборванца. Даже мальчишка-разносчик газет считал возможным удостоить его возгласом: «Эй, приятель!», ведя себя так, словно между ними не существовало ровно никакой разницы.
Но подлинное откровение ждало его в лице местных женщин, тех самых «флаппер». Юные, наглые, с короткими, как у мальчишек, стрижками, они щеголяли в бесформенных платьях, больше похожих на мешки, с открытыми плечами и едва прикрытыми коленями. Это был немой вызов всему, что Диего считал приличным. Они тыкали в него на улице пальцем, обзывая каким-то нелепым «котом», подмигивая и глупо хихикая. Его натура, сотканная из кастильской гордости и мадридского изящества, содрогалась от этой чудовищной простоты и уродства здешних нравов.
Как могли местные люди променять богатство английской речи, той самой, что лилась из-под пера Шекспира, на вульгарный жаргон? А благородную сдержанность — на демонстративную наготу, словно каждый бульвар и переулок здесь вступили в необъявленное соревнование с «Мулен Руж» .
Случай — или, быть может, сама Дева Мария — привел графа неделю назад в модный дом «Verfe», оказавшийся пристанищем русских эмигрантов. Визит к сеньору Вербицкому обернулся для Диего спасительным знакомством с княжной Одоевской, и он был ею совершенно очарован.
Мария Одоевская была молода, красива, с прекрасными манерами и осанкой, что бывает лишь у тех, в чьем роду столетиями привыкли держаться подобным образом. Ее французский был безупречен, и Диего наконец смог свободно изъясняться, не опасаясь быть неверно понятым. Графа немного смущало, что девушке столь древнего рода, восходившего к самим Рюриковичам, приходится зарабатывать на жизнь. Но княжна сохраняла поразительное спокойствие и, казалось, даже находила некоторое удовлетворение в своей работе. И Диего делал вид, что не замечает следов ее нужды.
Да, прав был его отец, рассуждая об ужасной судьбе русской аристократии, но он не мог и предположить, какая сила духа таилась в этих изгнанниках.
С Марией Диего говорил обо всем на свете, но особенно — о том, что было ему по-настоящему интересно. О России, о временах до войны и революции, о древних родах и великих государях. О том, что вычитал он о ее родине в дневниках своего прадеда, некогда бывшего послом в Санкт-Петербурге. Оказалось даже, что предки их были знакомы и разделяли интерес к музыке и оккультным наукам. Пока граф был поглощен беседой, хозяин «Verfe» уговорил его заказать костюм. И уже на второй примерке Диего осмелел настолько, что пригласил княжну Одоевскую в ресторан «Voisin». Название его он вычитал в газете, в колонке, где расхваливали французскую кухню.
В тот вечер Диего де Артеага вел Марию Одоевскую под руку на ужин, втайне надеясь, что в статье не солгали. Войдя в ресторан, они были встречены метрдотелем. Тот, почтительно назвав испанца по имени и титулу, сообщил, какая это честь — принимать столь важных гостей. Указав направление, он ненадолго задержался у входа, и Диего с Марией проследовали в зал.
Свободным оказался лишь один столик, расположенный на удивление удобно, и граф мысленно похвалил своего камердинера Пабло за столь удачную бронь. Даже колонна, оказавшаяся рядом, не только не портила вид, но и придавала их уголку желанную уединенность.
Почти у цели они едва не столкнулись с другой парой, и на мгновение все четверо замерли, уставившись друг на друга. «Недоразумение», — мелькнуло у Диего. Этот немой поединок длился недолго — вечер был слишком хорош, чтобы тратить его на выяснение отношений с кем попало. Незнакомцы, судя по гортанным возгласам, что они издали, были коренными американцами. Диего посмотрел на них с холодной жалостью, как на существ крайне неразумных, но, вспомнив о манерах, решил ответить и окончательно решить вопрос.
— Простите великодушно, — голос его был тих и учтив, словно граф обращался к заблудившимся гостям в собственном мадридском дворце, — Месье, мадам, мне посчастливилось иметь твердую уверенность заранее, что столик закреплен за мной. А потому позволю себе предположить, что вы, по всей видимости, ищете свой. В этом изящном хаосе, без всякого сомнения, легко впасть в заблуждение. Искренне надеюсь, что уголок, предназначенный вам, окажется ничуть не хуже.
Не дожидаясь ответа, испанец сделал вид, будто странной парочки более не существует, взял стул и безупречным движением отодвинул его для своей спутницы.
— Princesse, je vous en prie*, — произнес он, глядя лишь на нее одну.
Свернутый текст
*— Принцесса, прошу вас
Отредактировано Diego de Arteaga (2025-12-12 11:46:22)
