Всю дорогу София молчала. Не потому, что ей нечего было сказать, — скорее, потому что любое слово показалось бы фальшивой нотой в симфонии, где теперь звучала только одна мелодия — напряжение. Она смотрела на Арона: на побелевшие костяшки пальцев, мёртвой хваткой обхватившие руль, на сжатые губы, на тень, пролегшую между бровями, на глаза, в которых снова полыхал огонь — не ярость даже, а что-то глубже, упрямее, из тех пожаров, что не гаснут, пока всё вокруг не выгорит дотла.

Она не могла знать, что именно творилось у него внутри, могла только догадываться, слышать, как этот внутренний шторм отдаётся в каждом его движении. Прошло уже несколько дней с того их разговора — трудного и нервного. Тогда всё закончилось поцелуем, который София приняла как примирение, но теперь сомневалась: не слишком ли поспешно? Может, он простил ей её наивную импровизацию — но не забыл; может, не злился — но и не отпустил. Да и разве это мешает одно другому? Прощение и злость ведь могут жить в одном человеке, даже в какой-то совоеобразной гротескной гармонии. Ему ничто не мешало любить её и одновременно жалеть, что связался с ней.

Но больше София не пыталась заговаривать о случившемся. Ей нечего было сказать. Всё уже было сказано: слова израсходованы, аргументы изложены, выводы вроде бы сделаны. Ей так же не приходило в голову требовать от своего кавалера, чтобы он непременно был при ней очаровательным и весёлым. Есть минуты,  а иногда и часы, и дни, когда весёлость звучит фальшивее молчания. Вероятно, он бы дал знать, если бы с мистером Финли или хотя бы его планами уже было успешно покончено, а значит, эта туча всё ещё висела над самим Ароном и над его начальником. Ну а если бы наёмному убийце удалось покушение, то сегодняшнее свидание, со всей этой недосказанностью, едва ли бы состоялось.

Так и не найдя никаких нужных слов, София наконец отвернулась к окну и наблюдала теперь перемены пейзажа за окном. Даже прожив всю жизнь в Нью-Йорке, она видела лишь малую его часть. Пусть заброшенные склады были сомнительны, как достопримечательность, но всё же она испытывала любопытство до того, каким другим может быть необъятный город, как ловко он меняет личины за каждым поворотом. В пасть одного из таких складов они и ехали, и в самом деле оказались вроде бы отрезаны от остального мира. Столица кишела и шумела где-то там, а здесь их уединённые голоса почти отдавались эхом в пустующих сводах.

Арон наконец взглянул на неё, только когда от Софии потребовался ответ. Её лицо снова ничего не выражало, как если бы она ничего не чувствовала — ни к идее стрельбы, ни к самому Арону.
— Если Билли меня убьёт, — сказала она тихо и безжалостно, — у меня тоже не будет обратной дороги, ты не находишь? Ты можешь научить меня любому другому способу оставить за собой шанс отбиться от него или от других наёмников Мадам.

Чего лукавить, сейчас она нарочно произносила это так спокойно, почти буднично. Её гипотеза звучала пугающе, но ведь не намного страшнее всего того, что уже случалось в её жизни. Любая женщина — особенно такая, как София, — каждый день живёт с пониманием, что опасность может подстеречь её где угодно: в переулке, в такси, в собственном доме. Арон — мужчина, вооружённый, защищённый привычкой и силой. Он, возможно, никогда не знал того чувства, что у женщин живёт в костях: это постоянное, глухое ожидание угрозы. Так случилось с бедняжкой Луизой, тогда, зимой, и если бы не София... К чему теперь вспоминать. В конце концов, она просила оружие не из праздного любопытства или дамского каприза, и не собиралась щеголять обновкой у всех на виду или постреливать на досуге, чтобы развеять скуку.

Когда Арон начал объяснять, София слушала с той сосредоточенностью, какую обычно сохраняла только за роялем. Он говорил быстро, но чётко, и она впитывала каждое слово. Затем из того же свёртка он извлёк коробок с патронами, крошечными на вид и холодными наощупь, показал, как заряжать. Вся лекция заняла минут десять, может, двенадцать. Устный экзамен София сдала сразу же: она повторила Арону всё, что он рассказал ей только что. Не пересказала приблизительно на свой лад, соблюдая формальную точность, а именно повторила всю его речь слово в слово, как если бы это были ноты в партитуре.

Следующий этап обучения был практикой. Не став дожидаться галантности Арона, София сама открыла дверь и вышла, и сразу стряхнула с плеч кардиган и оставила его на своём сидении, вместе с сумочкой. Она наблюдала, как Арон расставлял пустые бутылки в ряд у одной из стен, затем подошла на расстояние, которе он счёл уместным для начальной практики.

В её тонких пальцах дамский Дерринджер всё равно выглядел игрушкой, хотя и оказался тяжелее, чем выглядел. Трудно было поверить, что из этой игрушки в самом деле можно кого-то убить — Арона очень беспокоила эта перспектива. Как будто если бы его Соне пришлось носить с собой кухонный нож или флакон с кислотой, а тем более пришлось бы их применить, её судьба и совесть оказалась бы запятнана меньше. Ей бы очень хотелось жить в мире, где ничего из этого ей не пригодится, где ей не приходило бы в голову подсыпать что-нибудь в чай одной известной старухе. Но тут Арон немного запоздал со своим рыцарством. В салоне София оказалась намного раньше, чем они познакомились, а Ротштейн имел связь с Мадам даже до того, как та завела себе ручную пианистку. София не выбирала очутиться на этой стороне жизни и на перекрёстке таких людей.

В какой-то другой жизни она, быть может, закончила бы консерваторию и делала бы себе имя концертами, как все уважающие себя виртуозы, но для такой жизни не должно было существовать ни погромов, ни побега через половину планеты, ни той умеренной бедности, которая могла обеспечить крышу над головой и трёхразовое питание, но полностью исключала консерваторию и прочие большие надежды. Оставалась только эта жизнь и тот выбор, что уже был сделан.

Когда Арон встал за её спиной, взял её руки в свои и поправил прицел, София едва заметно улыбнулась. Не от удовольствия — от странного узнавания. В этом движении было что-то от урока фортепиано: когда учитель направляет руки ученицы, чтобы она почувствовала, как звучит правильное прикосновение к клавише. Только теперь клавиша могла выстрелить.

Отредактировано Sophia Cohen (2025-11-09 18:25:13)

На секунду руки Арона сжали её ладони едва ли не крепче, чем это делал Ротштейн, когда пытался проверить или подчинить её, только со стороны Арона это ощущалось ещё больнее. Но сосредоточенная София не дала собственным рукам опуститься, несмотря на испытанное удивление. Где она только что нежилась в редком и гротескно-необходимом объятии — оно было редким, потому что Арон до сих пор был джентльменом и совершенно не посягал, а обращался с ней как созданием воздушным, невинным и не испытывающим интереса провиниться, а гротескным, потому что им понадобилось придумать этот урок стрельбы под страхом непредвиденных обстоятельств, чтобы постоять несколько мгновений настолько вплотную друг другу, как они позволяли себе не каждое свидание, — теперь он отстранился и Софию захлестнула, залила за воротник платья испытываемая им ярость. Он снова так переживал, что заставлял её чувствовать себя виноватой. И тем не менее, она слишком волновалась потерять правильно поставленную позицию для выстрела, поэтому только мимолётно оглянулась на Арона через плечо, не скрывая удивления:
— Почему ты считаешь, что меня заставляет улыбаться урок, а не учитель?..

Подкрепила свои слова таким выразительным выражением лица и оттенками укора — Арон как будто не верил, что он ей нравился, что ей было хорошо с ним, даже в такой сумбурный момент их странно пересекающихся жизней. Как будто она пошла бы за подобными уроками и защитой к кому-то ещё. Как будто она бы доверила свою готовность к крайним мерам кому-то ещё. Не только сейчас, после всех этих сложностей с Мадам, Ротштейном, мистером Финли, София по неопытности своей не могла разобраться, что Арон чувствует к ней. На первом их свидании он казался таким очарованным, и так улыбался их незамысловатым встречам после, и она была благодарна ему, что он не делал ей предложения, но он не выглядел так, как будто бы это благородство тяжело ему давалось. Он казался ей очерованным, но как бывают очарованы не женщиной, а музыкой — без желания ощутить под пальцами тёплую кожу, или впечатать в стенку поцелуем, или забрать домой и обладать без оглядки на правила приличия и социальные нормы.

Держать в руках пистолет было для Софии таким же новым опытом, как находиться в таких тесных объятиях, но только одно из этих переживаний заставляло её улыбаться — и не то, на которое подумал Арон. У неё тоже промелькнуло желание поцелуя в шею, но знать мыслей друг друга они не могли, а говорить о подобном всё ещё не решались. Пистолет ощущался диковинно. Игрушка оказалась тяжелее наощупь, чем на вид, пальцы былии непривычны к изгибам металла, София никак не могла взяться так, чтобы ей было удобно. Возможно, пистолеты и не должны ощущаться удобно. Ей не очень хотелось привыкать держать в руках оружие.

Она не имела ни малейшего понятия о расчёте траектории, целилась в самую крупную из бутылок — хорошо, что Арон поставил её не так далеко от них. На слух ей всегда удавалось как бы знать заранее, какая нота должна последовать за предыдущей, и на какую клавишу должны порхнуть для этого её пальцы, но сейчас клавиша была только одна и без опыта, Софии трудно было определить, куда угодит пуля. В самом деле, главное, что не в ногу и не в человека.

Попробовав надавить, она с удивлением обнаружила, что дерринджер сопротивляется. Спусковой крючок был как каменный. София даже нахмурилась, ослабляя напряжённо вытянутые руки, и рассмотрела пистолет ещё раз. Давить одним пальцем было жутко неудобно, но двумя тоже бы не получилось. Перехватив эту своенравную игрушку, она встряхнула руку, сжала и разжала ладонь, снова взялась, снова вытянула руки, надавила и тогда наконец дерринджер подчинился. Раздался выстрел, который на абсолютный слух Софии определил где-то в середине себя отчётливый, надрывный ми-бемоль, хотя общий звук был похож на хлопок и оборванную струну рояля. У неё как взрыв произошёл в ладони. Пистолет и в самом деле лягнул её, ударил в ладонь, между указательным и большим пальцем, и мелкая вибрация поднялась по тонкому запястью почти до локтя. Дерринджер вроде как хотел вырваться на свободу, бунтовал против подобного обращения в ним. Пальцы на мгновение ощутили какое-то жжение, ладонь покалывало как если бы София кого-то ею ударила. Всё это заняло долю мгновения.

Она не успела вздрогнуть, как бутылка отозвалась чистым ля, тонким и звенящим, почти музыкальным. Бутылка не разбилась, пуля едва её задела. София обнаружила, что задерживает дыхание, шумно выдохнула, поспешно осознала и отложила все впечатления. Критически осмотрела руку, как будто волновалась обнаружить в ней трещины или повреждения, а ведь это её рабочий инструмент. Но на втором выдохе и жжение прошло, и косточки в запястье перестали гудеть, хотя мыщцы ещё хранили воспоминание о пережитом опыте. Сердце, как оказалось, тоже ёкнуло и теперь успокаивалось. Нахмурившись, София без слов, не оборачиваясь к Арону, подошла поближе к бутылкам. Он сам сказал, что это оружие не для прицельной стрельбы на расстоянии, а её нужно сунуть какому-нибудь Билли под рёбра, то она может попробовать снова, сократив дистанцию.

Билли не был главной угрозой в салоне. Очевидно, Мадам не чуралась никаких связей, раз наняла мистера Финли. Но Билли всегда был там. Неизвестно, как старуха удерживала его при себе, только ли деньгами, но он казался, самое меньшее, неизбежным препятствием к свободе. София представила себя-тростинку напротив этого Голиафа, как упирается этой игрушкой ему под рёбра, если вообще отыщет их под слоями мышц. Вспоминая конституцию салонного охранника, она засомневалась, что такой пистолетик смог бы сделать ему дырку даже в зубе. Но хотя бы поцарапает, ужалит, отвлечёт. Не одними же ногтями ей выцарапывать свою свободу. Тем паче, что София свои стригла коротко, чтобы не мешались на клавишах.

Как ни странно, звуки помогли определиться с траекторией. София хотела ещё раз услышать выстрел. Удивительным образом, так траектория была ей понятнее. Она могла посчитать скорость полёта пули между хлопком и звоном стекла. Музыканты оперируют долями секунд ничуть не хуже, чем матёрые снайперы. Вытянув руки, она прицелилась в бутылку всего с пары шагов, навострила ушки, и надавила на спусоковой крючок дерринджера с твёрдым, хозяйским намерением его подчинить, и прислушалась. Бутылка разнесласть вдребезги — высокий до-диез мажор послышался и тоже рассыпался на составляющие звуки. Дерринджер снова лягнул, но когда София теперь ждала этого ощущения, то оно меньше её испугало. Она кивнула самой себе, получив некое представление о процессе. Конечно, если приставлять пистолет вплотную, то звуки там будут совсем другие. Но через музыку или хотя бы звуки она могла овладеть чем угодно.

После Арон пару минут мог наблюдать, как она педантично у него на виду заряжает и разряжает дерринджер двумя свежими пулями, взятыми из коробки. Просто, чтобы пальца наловчились это делать. Сперва медленно, рассматривая каждую деталь и очаровательно хмурясь, потом скорее, увереннее. На седьмой раз София прикрыла глаза и зарядила пистолет вслепую. У неё не было вопросов. Вопросы тут были излишни. А что если заклинит в ответственный момент?.. А что если осечка?.. А что если она не будет упражняться или хоть иногда держать его в руке, чтобы пальцы не отвыкли от изгибов и чуть масляничтого наощупь металла?.. Ответ был один: если она обнаружит себя в ситуации, когда дерринджер придётся достать и применить, но при этом или сам пистолет допустит ошибку, или это сделает она в неумелом обращении с ним — это будет означать неприятности вплоть до смерти. Тогда точно не останется ничего, кроме пилочки для ногтей, носового платка, тюбика помады, и что там ещё может найтись в дамской сумочке или кармане пальто. Если Билли ощутит под рёбрами эту игрушку и она даст осечку, он сломает Софии руку, или сразу шею. Впрочем, он может это сделать в ответ на любую провокацию или на то, что Мадам прикажет ему считать провокацией.

— Я поняла идею. Надо будет ещё как-нибудь приехать поупражняться, когда у тебя будет больше времени.
София педантично разрядила  пистолет на виду у Арона, вернула пули в коробочку. Они вернулись к его автомобилю, она убрала дерринджер в сумочку. Единственный вопрос, который у неё назрел, был не по предмету его лекции и практического занятия. Может, это и к лучшему. В романтической обстановке проще давать романтические ответы, а ей было интересно немного застать его врасплох.
— Арон, а почему ты никогда не целуешь меня первым?..

Отредактировано Sophia Cohen (2026-01-04 00:45:49)