Клуб «Астор» занимал верхние этажи строгого таунхауса в стиле "бозар" недалеко от Пятой авеню. Его латунная табличка с названием неброско красовалась рядом с тяжелой дверью из красного дерева. Внутри суетный мир Нью-Йорка почтенно затихал, толстые турецкие ковры поглощали шаги, а легкий аромат трубочного табака и бренди витал в воздухе, словно успокаивающий туман. Обеденный зал, отделанный ореховыми панелями и мягко освещенный бра с зелеными абажурами, был наполовину заполнен в полдень — городские чиновники, банкиры и бизнесмены переговаривались за устрицами и консоме, а звон серебра о фарфор перемежал их негромкие, хоть и оживленные беседы. Где-то вдали от посторонних глаз граммофон играл размеренный вальс. Кое-где слышались разговоры о все еще тлеющих руинах на Уолл-стрит; но здесь никто не заламывал руки, не требовал комментария. Все рассуждения, подозрения, обвинения, а так же влияние события на биржу обсуждались вполголоса.

Для комиссара Энрайта клуб «Астор» был святилищем старого порядка — местом, где стюарды в форме знали, за каким столиком кто из членов клуба предпочитает сидеть, и где проблемы человека и города, казалось, ненадолго замирали под изысканным спокойствием. Энрайт позволил себе такую роскошь, как обед в клубе, потому что считал, что честно ее заслужил. С тех пор, как ему позвонили о взрыве, комиссар успел следующее:

В тот же день, 16-го:
Он отдал приказ всем центральным участкам оцепить Уолл-стрит; отправил в патруль конную полицию и назначил ответственных детективов; убедился в расторопной работе скорой помощи.

Он был на регуляных звонках с комиссаром пожарной службы Нью-Йорка, с городских советом здравоохранения и с ближайшими госпиталями, принимавшими потоки пострадавших.

Он имел первичный отчет для мэра Барнса о потерях и оперативных мероприятиях в течении часа после взрыва.

Он распорядился дать телеграмму в Вашингтон, в Бюро расследований, и дал згать спеслужбам (поскольку J.P. Morgan & Co. занималась государственными облигациями).

Он дал краткое, осторожное заявление через пресс-службу полиции: ведется расследование взрыва, общественности настоятельно рекомендуется избегать центра города. Звонил какой-то настойчивый журналист Норвуд, просил встретиться, был послан ко всем чертям.

Он лично посетил место происшествия, в сопровождении заместителя и детективов, символическое появляение для успокоения общественности.

И к вечеру он еще и устроил временную штаб-квартирув полицейском участке Олд-Слип.

В ту ночь комиссар не появлялся дома и не спал, гора отчетов на его столе росла пропорционально недовольству начальства и Вашингтона — как это так, прошло уже двенадцать часов с момента происшествия, а прогресса в деле никакого. Не помнил, что и когда он ел. Утром 17-го комиссар был слишком сонным даже для того, чтобы сорвать злость и усталость на этом лейтенанте Уиттакере, который, к его чести, проявил солидарность в том, что тоже не выспался и пренебрег бритьем.

Но продолжим изучать напряженный график комиссара на следующий день:
Утром было совещание в мэрии с Барнсом, Джексоном, пожарным инспектором, как-его там, и представителями здравоохранения; обновление данных о жертвах и опознание первых жертв.

Он сделал официальное заявление собравшимся журналистам в штаб-квартире полиции на Центр-стрит, ему понадобилось все самообладание, чтобы подчеркнуть, что «пока нет точных версий». То есть версий слишком много, разрабатывались все сразу. Мысленно он сразу отмел только суфражисток. Бабам не хватило бы ни мозгов, ни смелости. Головная боль для занятых делом мужчин — предел их социо-политической активности.

Он обзвонил полицейские лаборатории, где проводилась криминалистическая экспертиза немногочисленных вещественных доказательств (части фургона, корпус бомбы, останки лошадей).

Он отдал приказы удвоить патрулирование финансового района и основных площадей, отозвать из отпусков все поголовье Нью-Йоркской полиции, отменить вообще все отпуска на неопределенный срок.

Он встречался с федеральными агентами, срочно присланными из Вашингтона, условился о совместной оперативной группе, но чтобы эти выскочки отчитывлись о своих изысканиях полиции.

Он имел короткую встречу, менее десяти минут, с человеком, который связывал комиссара с Ротштейном — подтвердить, что взрыв не их рук дело, все сделки в силе, если никто никому не будет мешать.

Комиссар и вторую ночь провел в штабе, но урвал несколько часов зыбкого сна, а утром 18-го позвонил наконец домой, попросил жену прислать человека со свежим костюмом. Нет, он не знает, когда будет дома. Да что там, Маргарет, дорогая, он уж начал забывать имена своих детей.

Снова звонил этот Норвуд и выяснилось, что он — это она. Что за вздор, какого черта "Таймс" поручает женщине репортаж такого масштаба? Какого черта в серьезной газете работают женщины? Пусть пишут про платья и косметику, или хоть о суфражистках, в подобной прессе им самое место. Мир куда-то катился, телефон не замолкал, стопка отчетов росла, и комиссар понял, что если он не позволит себе сбежать хотя бы на пару часов, то не доживет до суда над террористами, которых все еще надеялся поймать. Он сам вызвонил прокурора и пригласил на обед в святая святых, в клуб "Астор".

Когда стюард наклонился и негромко сообщил, что мистер Джексон прибыл, комиссар уже едва не задремал в кресле и чуть было не выронил стакан с "тоником" — так демократично в клубе называли крепкий алкоголь, который все еще продолжали разливать, только заказывать приходилось кодовыми именами. Благословенные тишина и покой.
— Джексон, — комиссар не скрыл воодушевления, пожимая руку прокурора, — Рад вас видеть, дружище. Мне сказали, сегодня отличная телятина. Уж извините, что я сразу о еде, умираю с голоду.

Отредактировано Olivia Norwood (2025-10-26 18:51:30)

Вот и прокурор туда же. Комиссар Энрайт еще посмотрел на него поверх меню так, выразительно, но не стал журить за рабочий вопрос в условно нерабочее время. Может, он даже втайне ожидал, что дорогой мистер Джексон не даст ему слишком расслабиться, раствориться в клубной благодати, забыть о времени и долге. Хотя очень хотелось. Примерно так же сильно, как впиться зубами в стейк. Иначе зачем он вызвонил Джексона, как если не для того, чтобы тот держал его в тонусе именно такими вопросами? Все ж таки для полноценного выходного еще рано и Арнольд не собирался сачковать.

Комиссар сделал заказ, первое (винегрет из спаржи), второе (телятина же!), третье (итонская путаница и пусть ему будет плохо), кофе. Сделал еще глоток "тоника", устало потер переносицу.
— Джексон, драгоценный мой, если бы у меня обильные или хотя бы полезные подробности, то я мог бы их скрывать от газет, но не от вас и, возможно, даже не от господина мэра.
Они оба, опытные люди своего дела, прекрасно знали, что каждую ступень власти следует информировать деталями в определенном количестве, во пределенное время, под определенном соусе... Нет, комиссар точно страдал от голода, если в его прагматичном мышлении соус уже плескался даже вокруг деталей.

— Вы говорите, город требует суда, так ведь не только наш. Вы бы знали, что я выслушал из Вашингтона не далеее, как сегодня утром. Впрочем, не будем о грустном. У нас есть фрагменты фургона — динамит, часовой механизм — и люди из Бюро расследований говорят, что это похоже на что-то, используемое в анархистских ячейках — это мы и сами знали, а значит, больше сообщить этим шишкам нечего. Они уверяют, что это не похоже на немецкий саботаж, как в шестнадцатом, но мы эту версию и не разрабатывали. Никаких имен у Бюро пока нет. Только призраки и слухи. Призраки, как известно, бомб не собирают, но испуганные люди, в том числе в столице, кругом видят только анархистов, это сейчас модно. Мы прочесываем иммигрантов, трясем без разбора итальянцев, русских, тех же немцев. Есть задержанные, но я не вижу смысла оглашать их имена, пока мы не подтвердим их причастие. А мы пока не подтвердили, и я не хочу ко всем нашим хлопотам прибавлять еще и самодеятельность тех сограждан, кто имеет наиболее активную жизненной позицию. Мой опыт показывает, что частные усилия больше мешают следствию, чем помогают.

Комиссар допил свой "тоник" и замолчал на то время, что требовалось официанту, чтобы поставить перед ним тарелку с первым блюдом и унести опустевший стакан. Взглянув на спаржу с нежностью, с которой он не каждый день удосуживался взглянуть на жену или детей, Арнольд занялся ею с остервенением, которого и любовница дожидалась от него не каждую встречу. Только когда управился с половиной, то продолжил, понизив голос, предвосхищая следующий логичный вопрос:
— Что же до людей "Моргана",  — он позволил себе многозначительное выражение лица, призванное обозначить всю тонкость отношений официальной полиции с такой же официальной и едва ли не лучше вышколенной охране важнейшего банка в стране,  — Они ведут собственное расследование, трясут сами своих сотрудников, кто во время происшествия находился при исполнении и конечно же единственное, что официально попадет к нам  — это их отчет, что с их стороны никаких ошибок допущено не было. И в наших интересах, как вы понимаете, поддержать имидж неприступности их форта. Впрочем, у меня пока нет причин подозревать их даже в безалаберности. В конце концов, многих из лучших полицейских ушли в "Морган", потому что там больше платят.

Банк "Дж. П. Морган" имел дурную привычку сманивать в ряды своей охраны наиболее видных и успешных сотрудников полиции, военных, Пинкертонов. Дом номер 23 на Уолл-стрит был одним лучше всего охраняевых во всей стране. И тем не менее, у них под носом совершился теракт, и на репутации банка это пятно зияло едва ли не чернее, чем на репутации полиции Нью-Йорка в целом и комиссара лично. Только люди "Моргана" никого не подпустят проверять своих сотрудников, все сделают сами, и даже если обнаружат слабое звено  — не отдадут его на расправу официальному суду, так как и это станет подтверждением их слабины. Они все сделают сами, кто-то просто... исчезнет. И ни коммиссар, ни прокурор, вероятно, не узнают, кто это мог быть. В то же время, маловероятно, чтобы след крылся именно там. Оклад банковской охраны быстро отвращает от анархистских убеждений.

Отредактировано Olivia Norwood (2025-11-21 01:06:04)