ОЛИВИЯ ЭДИТ НОРВУД / OLIVIA EDITH NORWOOD Возраст: 26 лет, родилась 3 июня 1894 года Занятость: журналист, репортер в газете "New York Times" Место рождения: Нью-Йорк, США Постоянное место проживания: Нью-Йорк, США Связи с криминалом: расследовательские	Jenna Coleman
ОБЩЕЕ ОПИСАНИЕ Насколько мне известно, мисс Норвуд всегда дословно записывает именно то, что ей говорят. Ужасное качество для журналиста. Портит все веселье. В этом подсознательно чувствуется какое-то жульничество. (почти ц) Внешность: Такую малявку трудно не заметить. Во-первых, она мельтешит с энергией, достойной целого профсоюза — и, во-вторых, потому что она сама вас уже заметила. Оливия ниже среднего роста, но это совершенно не мешает ей быть на высоте. Ее внешность в целом обманчива. Такая миловидная барышня, округлая не только лицом и ямочками на щеках, но и некоторыми другими частями тела. Если она не домохозяйка, то наверняка учительница или секретарша, или, еще лучше, работает за прилавком. Продает конфеты, например. Но тогда в вас впивается ее взгляд с лицензией на вторжение, глаза цвета свежего кофе. И бодрит он ничуть не хуже. Через минуту вы уже видите в ее руках блокнот, слышите имя — «Оливия Норвуд, репортер, Нью-Йорк Таймс». И вдруг выясняется, что речь пойдет вовсе не о моде или косметике, а о забастовах на фабриках и правах женщин. При этом она записывает каждое ваше слово, будто заносит их не в блокнот, а сразу в историю, и вам тут же хочется стать человеком лучше, чем вы есть. Биография: ● Профессор Джонатан Норвуд преподавал логику в Кембридже, Англия, (то есть, профессионально доказывал людям, что они неправы) когда встретил Маргарет Спенсер, дочь приезжего американского коллеги. Вопреки обычаям тех лет, они поженились прямо-таки скандально скоро, и перечеркнули еще одну норму: вместо того, чтобы жене переехать к супругу, профессор Норвуд отправился в Штаты. Его давно зазывали преподавать в Колумбийский университет и наконец он принял этот пост, за несколько недель до рождения Оливии. Их квартира в Манхэттене, всегда битком набитая книгами, чаем и гостями из числа местной академической интеллигенции,  была местом для самых оживленных дискуссий. Обсуждали все — от метафизики до налогов. Маргарет Норвуд была далека от образцовой домохозяйки, став редактором своего мужа (а так же всех, кто не успевал увернуться) и оставаясь подспорьем для научных исследований собственного отца, профессора Спенсера. В доме постоянно проводились какие-то дебаты, даже когда гостей в нем не было. В три года Оливия знала слово «силлогизм», в десять — правила цитирования, а в двенадцать она уже исправляла ошибки в отцовских лекциях. Папа гордился. Мама радовалась. Гости иногда пытались пить чай молча, но это их не спасало. ● К пятнадцати годам Оливия читала все, что попадалось под руку: от Мильтона до газет с разоблачением коррупции на мясной фабрике. Отец мечтал, чтобы дочь продолжила философию, мать — чтобы занялась литературой. Поступив в Колледж Барнард, она быстро перестала быть «дочерью профессора Норвуда» и стала «тем самым О.Н.». Это инициалами подписала она статью, в которой вежливо, но тщательно и методично разнесла в клочья речь декана Колумбийского университета о «границах женского интеллекта». Скандал был знатный: одни ее объявили угрозой академическому укладу, другие — долгожданным предвестником будущего. Оливия регулярно участвовала в дебатах и еще много писала для студенческой газеты. Ее статьи о суфражистках и женском образовании вызывали как восхищение, так и презрение. Даже коллеги ее отца называли ее "опасной выскочкой", но и это ее только распалило. Так, после выпуска в 1914 году, она окончательно решила стать журналисткой, вместо того чтобы идти замуж, преподавать, или, как мама, редактировать профессоров-мужчин, стоя в их тени. Она так и не узнала, что это отец устроил ее газету "The Metropolitan Observer", поскольку главный редактор должен был ему небольшую услугу. Тот вообще согласился нанять "профессорскую дочку" только временно, на испытательный срок, убежденный, что девица не выдержит настоящей конкуренции и настоящей журналистики. ● Можно сказать, что в 1915 году произошло именно это — Оливия не выдержала конкуренции. Хотя она стремительно, чтобы не сказать стремглав, отрабатывала свой хлеб хлесткими, четкими политическими статьями, и с удивительной эмпатией писала о правах рабочих и эмансипации. Писала быстро, остро и с тем неудобным талантом видеть больше, чем позволено. Единственная женщина-журналист в редакции, она рьяно отказывалась приносить мужчинам кофе, без устали повторяла, что никакая она им не "милочка", ни разу ни с кем не согласилась переспать или даже выпить и в итоге написала об одном скандале в мэрии быстрее и с большими деталями, чем фаворит главреда. Понятно, что простить этого местный любимец не мог. Подкараулив ее одну в редакции в поздный час, он запер дверь и начал объяснительную беседу с того, что расстегнул штаны. Намеревался поставить малявку на место раз и навсегда. Из оборонительного оружия у Оливии нашелся только хорошо заточенный карандаш 2H, но ей хватило — она схватилась покрепче вогнала его обидчику в живот до самого ластика. Несостоявшегося насильника увезли в больницу и даже спасли, а ее утром уволили за "непрофессиональное поведение на рабочем месте". Пригрозили, что теперь ни одна редакция в штате не подпустит ее на пушечный выстрел. ● Однако, такая редакция нашлась. В газете «Нью-Йорк Ивнинг Пост» главредом был мужчина, но его матушка увлеклась движением суфражисток и наказывала ему нанимать женщин, а то останется без ужина. Оливию изначально взяли, чтобы освещала проблемы рабочих и социальные реформы. Но поскольку Европа уже была в состоянии войны, американская промышленность перестраивалась, чтобы удовлетворить нужды союзников. В серии статей Оливии «Женщины у станков» нью-йоркские работницы заводов, телефонистки и портовые клерки описывались как «новая армия без формы». Когда США вступили в войну в 1917 году, она подала прошение о командировке в Европу, утверждая, что уже заслужила доверие читателей своими репортажами в тылу. Редактор неохотно уступил. Оливия присоединилась к Американской женской госпитальной службе (AWHS) во Франции в качестве корреспондента, описывая работу медсестер и гуманитарных организаций. Ее репортаж «Тишина после снарядов», описывающий полевой госпиталь после бомбардировки, разошелся и по другим американским газетам. Статья попала в редакцию «The New York Times», где кое-кто даже решился вслух назвать ее «одной из тех новых женщин, которые действительно умеют писать». ● В 1919 году та же газета «The New York Times» предложила Оливии "временную" должность в штате, официально чтобы "освещать женские общественные организации". Это был политический ход редакции, которую только недавно обвинили в шовинизме — вот они взяли нашумевшую девочку-репортершу, чтобы показать, как они охотно и бойко идут в ногу со временем. Меж тем, за закрытыми дверьми редакции все оставалось по-прежнему. Пусть кто-то оценил одну или другую ее статью, но в большинстве своем коллеги-мужчины смотрели на нее с неизменным снисхождением и охотно обсасывали между собой, с кем Оливии пришлось переспать ради получения должности. Один из них даже принес и усадил на ее стол куклу с миниатюрной пресс-картой, прикрепленной к игрушечной шляпке. Хотя и об инциденте в "Metropolitan Observer" тоже кое-кто знал, но и ту историю передавали в приукрашенном виде, и эти приукрасы оказывались обычно не в ее пользу. Тем не менее, Оливия, теперь всегда носившая с собой карандаш 2H, все это вытерпела без единой жалобы. Когда в 1920 году произошел взрыв на Уолл-стрит, Оливия была одной из первых на месте происшествия — ее репортажи из первых рук о панике, спасательных операциях и свидетельствах очевидцев были четкими, фактологическими и глубоко человечными. Статья с ее подписью попала на передовицу и тогда стало ясно, что испытательный срок закончен. Планы на игру: Народ имеет право знать правду.
пробный пост Утро в "The Metropolitan Observer" началось с шороха свежих газет и шепота сплетен — а значит, вполне обычно. Разве что сегодня сплетни были с кровью. В этот раз скандал был внутренним. Эта выскочка подняла руку на одного из своих! В коридорах гулко разносилось имя: «Норвуд!», произносимое с подозрением, в презрением, с обвинением. И лишь одна женщина произносила его гадким удовольствием — мисс Хопкинс, секретарша мистера Уитмора. Она пришла в мужскую профессию, чтобы поскорее выйти замуж, и три года спустя все еще ходила в девках, несмотря на то, что она показательно фыркала на суфражисток, приносила домашнее печенье каждый вторник и хлопала ресничками на каждого сотрудника мужского пола. Ее бесило, что несмотря на все эти колоссальные усилия, Оливия пользовалась большим вниманием, пусть даже это внимание было сомнительного качества. Кем она себя возомнила? Мисс Хопкинс первой встретила Оливию у дверей. Губы сжаты в презрительную линию, подбородок поднят, голос — приторно-сладкий, как все ее чертово печенье. — Ах, мисс Норвуд, — протянула она, так, будто уже видела надпись "скандальная журналистка уволена" в завтрашнем выпуске. — Мистер Уитмор ждёт вас. Немедленно. Взгляд мисс Хопкинс демонстративно скользнул по Оливии сверху вниз — оценивая, насколько вызывающими были простая блуза и практичная юбка. Редактор сидел в кабинете с видом человека, который держит в себе целый ураган ругательств и вот-вот выпустит его наружу. Мистер Харви Уитмор — мужчина крупный, выражением лица в данную минуту напоминающий тухлое яйцо, — был из тех, кто не считал нужным прятать раздражение, особенно перед женщинами. Таки знал, что эта "профессорская дочка" в его редакции к несчастью. — Садитесь, мисс Норвуд, — рявкнул он, едва она переступила порог. — Хотя нет, стойте. Я лучше посижу, а вы постойте и подумайте, как вы вообще могли... — он грохнул кулаком по столу так, что пепельница подпрыгнула. — Как вы могли сотворить такое в уважаемой редакции?! — Если вы о мистере Дойле, — спокойно ответила Оливия, — он получил меньше, чем заслужил. — Меньше?! — заорал Уитмор, багровея от гнева. — Вы воткнули в него карандаш! В живот! Черт побери, в живот! — Да. А могла бы и нож. И выше. Уитмор открыл рот, но слова застряли где-то в глотке. Мисс Хопкинс, сидевшая сбоку, подняла брови, как будто хотела выразить одновременно ужас и согласие с тем, что «такое» поведение позорит весь женский пол. — Неужели вы не понимаете, — вмешалась она с гнусным, заискивающим укором, — что подобные выходки подрывают репутацию всех женщин, работающих в редакции? — Напротив, — ответила Оливия. — Думаю, некоторым они ее укрепляют. Мисс Хопкинс слегка вспыхнула — то ли от злости, то ли от того, что все-таки ей и самой иногда хотелось вонзить что-нибудь острое в кого-нибудь тупого. — Послушайте, — Уитмор шумно выдохнул и ткнул пальцем в сторону двери. — Это газета, а не проклятый женский клуб! Здесь не место истерикам и... и... совращениям! — Совращениям? — переспросила Оливия. — Мистер Дойл запер дверь и применил силу — вы это называете совращением? Или то, что я защищалась? — Дойл отличный парень! — рявкнул Уитмор, хлопнув ладонью по столу. — Я вам не верю! Молодая женщина, поздно вечером, одна в редакции... — И с тем, как вы одеваетесь! — напомнила о себе мисс Хопкинс, которая всегда гордилась тем, что одевается изящнее, дороже и женственнее, чем мисс Норвуд. — Я правила статью, — невозмутимо пояснила Оливия, бросив лишь короткий взгляд на секретаршу, за права которой она писала статьи, — Карандашом. Если вы считаете это поведение актом совращения, то вместе со мной здесь должен находиться весь коллектив. Редактор закатил глаза. — Господи. Идиотка с карандашом, мать ее... — Он стукнул кулаком по столу снова. — Все, довольно! Вы уволены. У-во-ле-ны! И молитесь, чтобы мистер Дойл не подал в суд! — На кого? На женщину, которую он пытался изнасиловать? — спокойно спросила Оливия. — Это был бы интересный заголовок. "Насильник предъявляет жертве иск за провал насилия". — Подпишите заявление, — вмешалась мисс Хопкинс елейным голосом, уже пододвигая бумагу и перо. — Так будет лучше для вас, мисс Норвуд. — О, несомненно, — сказала Оливия и достала из кармана карандаш. Свежий 2H. Остро заточенный. Готовый к работе. Мисс Хопкинс отпрянула, будто сейчас Оливия снова кого-нибудь проткнет. Но Оливия использовала его только для того, чтобы кончиком невесомо провести по строкам заявления, которое она перечитала прежде, чем подписать — как полагается, чернилами. Выпрямившись от стола, она заложила карандал за ухо так, что он виднелся, там, в ее густых каштановых локонах под шляпкой. — Доброго дня, мистер Уитмор, — сказала она у двери, — Мои статьи, которые еще не напечатаны, можете прислать мне домой. У мисс Хопкинс есть мой адрес. — Вон отсюда! — проревел главред, — Я вам обещаю, Норвуд, с этого ни одна газета в штате Нью-Йорк даже не притронется к вашей писанине! Он еще продолжал бушевать, даже когда дверь за его бывшей сотрудницей закрылась.
Связь с вами: ЛС или София