И это лейтенант видел пока только пальто с роскошным меховым воротником — вечера стояли прохладные. Хозяйки пансиона Вайс, пожилая и юная, посовещались и здраво рассудили, что это не тот случай, когда кавалера следует заставлять мучиться ожиданием и воображать себе всё то, что могло пойти не так и сорвать вечер. Такой серьёзный человек, как лейтенант Уиттакер, наверняка выше оценит пунктуальность. Именно потому его даже не пригласили войти, когда он постучал — не за чем, его дама была готова. Считанные секунды спустя, София вышла к нему, застёгнутая на все пуговицы пальто, но выглядела она в самом деле иначе, чем при обыске. Там их встречала скромная девочка, на подхвате у своей чудаковатой бабушки. Простое платье, мало косметики, из всех ухищрений только общая миловидность, глаза лесной лани, определённая грациозность в тонкой фигурке и непробиваемое спокойствие перед лицом закона, который она, строго говоря, нарушала, укрывая материалы от обыска.
А сегодня вечером к лейтенанту вышла другая женщина, преображённая снова-таки образом мысли, но и разительно отличавшимся одеянием.

На самом деле, на это свидание София собиралась дольше, чем на первый выход с Ароном. Тогда у неё и выбор был скромнее, и намерения понятнее. Она не бывала на свиданиях с мужчинами не из своего круга, и ей было интересно взять эту высоту, почувствовать себя обворожительной женщиной и очаровать молодого человека. Собираясь же к лейтенанту, София так же собиралась не в уютное джазовое кафе, а в Метрополитен-оперу, и это само по себе обязывало. Тут персиковым платьем не отделаешься. Перебирая чехлы с платьями, подаренными ей Рут О'Доннелл, София размышляла, чего она хочет добиться от этого вечера. Лишний раз очаровать лейтенанта — прекрасный досуг для молодой женщины, но её не оставляло ощущение, что за этим приглашением крылись вовсе не ухаживания и даже не возмещение морального ущерба, который полиция доставила всему пансиону при обыске. А значит, лейтенанта следовало очаровать, но только с той целью, чтобы выяснить его намерения. Это было лишь частью её миссии на этот вечер. Второй частью было очаровать Метрополитен. Не в том смысле, что всех его посетителей мужского пола (и некоторых посетителей женского), а весь Метрополитен, включая его архитектуру и культурную значимость. Чтобы он сам хотел, ждал с нетерпением, скорее бы София в него вернулась. 

В итоге она выбрала то же золотое платье, что шили для приёма. Это был тот самый образ, который должен был равнять пианистку с её музыкой, олицетворять её талант. И раз уж сегодня ей не доведётся играть, то к платью можно было добавить и высокие оперные перчатки. Весь арсенал, который Рут О'Доннелл так ювелирно собрала для Софии, был пущен в дело. И шёлковые чулки, и духи "Encore", и способ укладывать волосы, наносить косметику, держать спину, голову, плечи, искусство двигаться, сидеть, моргать, дышать, думать. В конце концов, все эти вещи, изысканная одежда, дорогие аксессуары — они не терпели иного обращения. Нельзя надеть эксклюзивное платье, пошитое с учётом всех особенностей фигуры, подогнанное до последнего стежка, и остаться в нём наивной скромницей.
Лейтенанту предстояло в этом убедиться со своей стороны, когда он поможет даме с пальто в гардеробе.
Да и теперь он должен был заметить перемену и, кажется, он заметил. София чувствовала его взгляд. Он, конечно, не прожигал дыр на её пальто, даже метафорических, но проводил почти осязаемый обыск. Видимо, искал следы девочки, которая пришивала ему пуговицу. В ответ, София тактично делала вид, что не замечает его взгляда, а когда иногда сама смотрела на своего спутника, то только улыбалась уголками губ.

А вот подаренный Ароном пистолет София предусмотрительно забыла дома, хотя он и поместился бы в модный ридикюль, весь расшитый бисером, что бы у неё с собой. Посчитала, что из них двоих с лейтенантом быть вооружённым лучше кому-то одному. Ни до, ни после Метрополитена она не ожидала опасности для жизни, и уж конечно не предполагала отстреливаться во время представления, даже если постановка окажется неудачной.

В такси они сидели на том почтительном расстоянии, которое позволило водителю питать надежды. Когда он оборачивался, София улыбалась ему так же вежливо, и ни слова не произносла между "Добрый вечер, лейтенант", когда лейтенант заехал за ней, "спасибо" — когда от открыл ей дверцу такси, и теперь, когда он очень романтично заговорил о работе:
— Соседи спрашивали, что у нас случилось. Те, кто узнали про арест Ушакова, спрашивали, правда это или нет, и в чём он виноват. Обычные пересуды.
Весь день после обыска пансион гудел, как улей, и ещё на следующий. Жильцы, соседи, знакомые, два раввина — всем было неимоверно интересно. Мирель ворчала, что уже расползались слухи. Не только выносившие Ушакову (а вслед за ним и пансиону) приговор без суда и следствия, а приписывавшие ему ещё и другие грехи: что он собирал бомбу прямо в пансионе, что он кого-то убил и прятал труп в шкафу, что полиция накрыла в пансионе притон анархистов-самогонщиков. Один жилец съехал в тот же вечер. С другой стороны, желающих поселиться тоже прибавилось. Не иначе, чтобы отыскать хитроумно запрятанный труп, ну или самогон, которые полиция не смогла обнаружить.

София продолжила:
— И было одно письмо, мы не вскрывали. Почерк женский, — на взглянула на Уиттакера так же прямо и бесстрашно, как смотрела весь обыск. — Бабушка хотела бы собрать Ушакову передачу, если вы позволите, хотя бы чистую одежду. Заодно и письмо.

Безропотно выдержав всю отповедь (кажется, водитель и его усы выразили больше возмущения тоном джентльмена по отношению к барышне, чем сама барышня), София по её окончании ещё помолчала, моргнула и наконец уточнила:
— Дежурного патрульного вы будете присылать в довесок к тем офицерам, которые уже наблюдают за пансионом?..

Сама она не видела этих молодцов в лицо, но ведь на их улице все друг друга знали, и перенаселение в Нижнем Ист-Сайде не оставляло пустующих квартир, где наблюдатели могли бы подолгу оставаться незамеченными. К тому же, обыск в пансионе сам по себе наделал шуму и тот теперь вызывал усиленный интерес, и если никто другой, то любители детективных романов точно срисовали наблюдение, потому что могли предположить его наличие. Впрочем, офицерам никто не мешал, и если Ушаков был виновен, а его сообщники строили ещё какие-то планы, то не стремились налаживать связь непременно через пансион.

— На крыльце, лейтенант, я ещё надеялась, что вы в этот вечер в самом деле отвели время на отдых и что-нибудь прекрасное. Но в чём же дело, я передам вам письмо, когда вы привезёте меня домой, — София позволила себе улыбку, слишком ласковую для разговора о работе — не то чтобы она ожидала, чтобы на время культурного досуга Уиттакер нашёл другие темы для беседы, кроме Ушакова. — И вы можете сами на днях зайти к нам, собрать те вещи, которые дозволены по правилам. Помочь бабушке с халой, проследить, чтобы она в ней запекла только то, что разрешено уставом, никаких напильников.

Она шутила, хоть и с достаточно серьёзным лицом, чтобы водитель — то есть его усы, конечно, — теперь выразили удивление, тем более что он как раз притормозил и обернулся сообщить, что они прибыли, и это освободило лейтенанта от необходимости отвечать на шутку. Во всяком случае, пока он не расплатится и не откроет для Софии дверь — потому что она не шелохнулась и ждала этого, как будто ничего иного не может произойти.

На самом деле, она куда сильнее волновалась о встрече с Метрополитеном, чем о вопросах лейтенанта полиции, который даже теперь продолжал своё расследование, ещё и позволил себе сердиться на неё. Ничто из этого не имело значения, когда дверь открылась, София вышла и посмотрела мимо Уиттакера сразу на все эти огни, величественный фасад, арки, ручейки разодетых людей. Прежде она лишь иногда позволяла себе роскошь Золушки, приходить и смотреть на всё это снаружи, разглядывать афиши, вздыхать, мечтать. О том, чтобы купить даже один билет не могло быть и речи, даже после гонораров от мисс О'Доннелл и остальных, ведь при всех этих успехах доходы Софии от салона успели сойти на нет. Потому она только приходила сюда в паломничество. А теперь лейтенант галантно, под руку вёл её внутрь, и ощущалось всё это для Софии так, как если бы он вёл её к алтарю, чтобы отдать замуж.

Вероятно, она опиралась на его руку и стискивала её сильнее, чем следовало, но только от волнения. Они присоеденились к одному из ручейков, красивые двери во всех трёх арках стояли распахнутые и вот София впервые ступила в Метрополитен. На заметила, как лейтенант предъявил билеты на входе, всё оглядывалась, дышала, впитывала саму атмосферу помещения, въевшуюся в стены историю, отголоски всей сыгранной здесь музыки. Не мудрено что пришла в себя она только возле гардероба, когда настало время позволить своему сегодняшнему кавалеру помочь ей с пальто. Манеры лейтенанта были практически безупречны, почти как при обыске.

София была рада, что приоделась, и чтобы выбрала именно золотое платье, в котором она уже имела успех, которое, собственно, было частью этого успеха и апофеозом её нового образа — того, который она надеялась в не само далёком будущем принести в Метрополитен снова, тогда уже на сцену. Тяжёлая теплая ткань легко соскользнула с её плеч в руки лейтенанта, и тогда София вырвалась как бабочка из своего кокона, только крылышек между красивыми лопатками не хватало. У платья сзади был достаточный вырез, потому что мадам Жизель совершенно логично рассудила, что пианистку чаще бывает лучше видно именно со спины. Поправляя высокие перчатки, она встретилась с лейтеантом взглядом и улыбнулась теперь полноценно — София уже была счастлива. Она была дома. В Метрополитене и своём наряде. И взгляд Уиттакера был ей приятен, просто потому что это всегда приятно, когда даже у маленького триумфа есть свидетели. И при всех его сердитых вопросах про почту Ушакова, София была ему благодарна.

Повернув голову, она встретилась взглядом с самой собой: рядом с гардеробом в позолоченной раме висело зеркало в полный рост, дамы поправляли наряды, причёски, косметику, и София в отражении заметила ещё несколько взглядов, которые придавали ей ощущение полёта и без всяких крылышек. Убедившись, что у совершенства есть предел и что она его достигла, София вновь взяла лейтенанта под руку и первая сделала комплимент:
— Это вам идёт гораздо больше, лейтенант, чем ослабшие пуговицы.
Почему-то ей показалось, что этот костюм для него выбирала женщина, он сам бы не стал, и та женщина разбиралась в мужской моде.
Затем София оставила лейтенанту её вести — она не заметила, которую лестницу ему подсказали, как ближайшую, согласно местам на билетах.

На самом последнем балконе публика действительно несколько меняла свой оттенок — как в палитре художника, если случайно задеть мокрую краску соседним мазком. Женщины здесь были одеты скромнее, их шали — не кружевные, а шерстяные, благоразумно прикрывающие плечи; мужчины сидели с выражением лёгкой обиды на судьбу, словно кто-то лично втянул их сюда за лацканы, а теперь ещё требует восхищения с такой высоты, откуда сцена кажется почтовой маркой. Впрочем, некоторые утешали себя видом на зал — грандиозный, позолоченный, с переливами света, которые даже отсюда заставляли чувствовать себя частью чего-то значительного. Группка студентов музыки, собравшихся чуть поодаль, выдавала себя с головой: нервное ерзанье, сжатые колени, а в глазах характерная нервозность, будто кто-то непременно спросит их наутро: что вы поняли из услышанного? В рука одного из них София заметила нотные листы, словно тот собирался записать себе шпаргалку для экзамена прямо во время представления.

Даже без рекомендательных заверений лейтенанта, ей понравилось сидеть так высоко. Весь Метрополитен раскинулся перед ней, очень удобно, когда ей было одинаково интересно и представление, так и поведение публики — настоящей, огромной аудитории, не чета её маленьким концертам в синагоге, в салоне или даже не приёмах или званых вечерах. Сам Метрополитен казался святыней: данью и памятником всему тому, чего заслуживала виртуозная музыка.
— Я никогда не была здесь, — наконец отозвалась София, всё ещё улыбчивая от предвкушения, как дебютантка перед первым взрослым танцем, и мимолётно тронула руку лейтенанта Уиттакера, очень целомудренно, поверх его рукава, — Но мечтала побывать с тех пор, как узнала про это место. Вы делаете для меня один из лучших подарков в моей жизни, лейтенант. Думаю, я никогда этого не забуду.

За её словами не было никаких коварных планов или даже желания потешить женское самолюбие, например, подтвердив мужчине, что столь важный опыт её жизни он предоставил ей первым. София говорила запросто и искренне, уже простив лейтенанту и его строгость в автомобиле, и напоминание о письме только что, она сейчас вообще готова была бы простить ему едва ли не любой полицейский произвол. Отняв руку, снова отвернулась разглядывать зал. Она была ещё даже слишком взволнована, чтобы сесть поудобнее, так и осталась на краешке своего керсла, то и дело чуть наклонялась и тянула шею. Волновалась упустить хоть секунду, скользила взглядом по рассаживающимся зрителям, архитектурным украшениям, необъятной люстре, тяжёлому красному бархату занавеса. Ещё несколько минуту гудели разговоры, шуршали платья, откуда-то из-за спин раздался звонок, потом другой, подгонявший зазевавшихся гостей. Всё для Софии сейчас было диковинно и прикрасно. Можно было подумать, что когда исполинскую люстру наконец погасили, глаза её засветились только ярче.

Гул стал стихать, стихать, а когда послышалась волна аплодисментов, София, едва севшая удобнее, снова наклонилась вперёд — разглядеть фигурку дирижёра далеко внизу. В наступившей тишине родилась увертюра: не началась — именно родилась, как нечто живое. И сразу же София пожалела, что тоже не принесла с собой три стопки нотной бумаги. Наиболее прекрасные моменты она хотела записывать, как шахматист хочет записать наиболее интересную комбинацию. Ни для чего, просто забрать с собой несколько нот в качестве сувенира. Но у неё не было с собой нотной бумаги, приходилось всё запоминать. Музыка поднималась откуда-то снизу, из оркестровой ямы, медленно наполняя зал и меняя собой текстуру воздуха в темноте. По пути вверх, к сводам зала, звук успевал раздышаться, как вино, отстаиваясь и насыщаясь. Софии казалось, что сами стены помогают музыке — отражают её, напитывают. Она почти чувствовала, как эти звуки скользят по позолоте, цепляются за резные карнизы, окутывают её собственные обнажённые плечи. Ей хотелось туда, вниз, к тем, кто творит. Домой.

По сравнению, талант танцоров она могла оценить далеко не так чутко. Балерины отсюда казались даже не куклами, а крошечными бумажными феечками, порхающими где-то там, внутри нарядной шкатулки, которой отсюда выглядела сцена. Она мало касалась бинокля и даже не заглянула в либретто. Наоборот, она вскоре и вовсе прикрыла глаза и в её голове представление смотрелось куда ближе и достовернее, возникавшие образы передавали сюжет не без вольностей, но с интересными и уникальными деталями. Руки она честно пыталась смирно держать на коленях, но пальцы сами тянулись к воображаемому роялю. Не слишком заметно, но София то и дело перебирала ими по воздуху, как по клавишам, вплетая в реальную мелодию ещё одну, которую слышала только она. Словом, это было волнующее переживание. Не сравнить с лучшими пластинками.

Волнующее настолько, что к концу первого акта по щекам Софии текли слёзы. Она не плакала полноценно, то есть, не всхлипывала и не рыдала, но вот мелодия затихла, зал разошёлся аплодисментами, занавес был опущен, люстра снова горела, а София ещё минуту или две не могла шевельнуться, так и сидела с закрытыми глазами, приходя в себя. Очнувшись от всего этого волшебства, как от транса, она выдохнула улыбку, и даже не стала искать платок в сумочке, тронула слёзы прямо так, через шёлковую перчатку, покосилась на лейтенанта и тут же стушевалась, что так расчувствовалась.

— Прошу прощения, — София снова улыбнулась, чтобы её спутник не сомневался в её настроении, — Я в самом деле никогда не слышала такой музыки вживую.

Люди вокруг них вставали, суетились, вернулся гул голосов и шорох одежды. София тоже поднялась, вместе с лейтенантом они пробрались из своего ряда в проход, а в коридоре она снова взяла его под руку и неожиданно доверчиво ткнулась на мгновение виском в его плечо и негромко выдохнула:
— Спасибо вам.