Это был первый вечер в салоне с тех пор, как Мадам вернулась из Европы. Нью-Йоркская богема явно скучала, потому что гости мало того, что гуляли напропалую всю ночь, так некоторые из них не разошлись даже с ранним по весне восходом. Самые стойкие потребовали и выпили утренний кофе здесь же, и только тогда изволили откланяться. Ночью по салону точно продавали кокаин, одну дорожку некая дама вдохнула прямо с рояля Софии. А пианистке велено было играть до последнего гостя. Тарталеток тоже совсем не осталось, и Мадам не расщедрилась ни на какой завтрак роскошнее ломтика тоста. Словом, София валилась с ног, была голодная, и тоже переживала эти дни о настроении Арона.

Хотя ни о чём и не жалела. И не оставила ему письма с его родителями или чего-то в этом роде. Она предполагала, что наступит момент объяснения, но, к чему скрывать, не ожидала его именно теперь. Когда знакомый автомобиль едва не перегородил ей дорогу, дверь распахнулась и стало понятно: это не приглашение, это — приказ. И если бы она не села к нему, он воспользовался бы рабочими навыками, заехал бы прямо на тротуар и похитил её, вот так, с утра пораньше. Во всяком случае, внутри автомобиля клокотало так, что Соня всерьёз предположила такой вариант.

Арон так смотрел и так говорил, как будто они были незнакомыми друг другу людьми. Раньше, когда они встречались, София всегда обращала внимание, как менялось его лицо. Мужчинам, может, стеснительны такие сравнения, но он расцветал и выглядел счастливым, даже в тот раз, когда у них ни на что не хватало врмени, кроме как погулять в Центральном парке сорок минут. Покормили уток и разошлись. Человек, который сейчас так ругал её, никогда не кормил с ней никаких уток, никогда не танцевал с ней в кафе, никогда не шептал над коктейлями, что она для него важнее всех законов. Законов, видимо, важнее, но не беззакония.

Даже если ему не нравилось её решение, он совсем не давал ей шанс, совсем не смотрел её глазами. Репутация — всё, что у него есть. Не его мечты, не его способности, не его знакомая пианистка. Только репутация. Он, мужчина говорил ей, барышне, о репутации. Которая у барышень рушится от лишнего взгляда, от случайных обстоятельств, а у мужчин восстанавливается скорее, чем заживают разбитые кулаки. У которых она вообще неподвластна и десятой части того, что может погубить репутацию девушки. Которые могут насиловать, грабить, убивать, и всё равно оставаться столпами общества, потому что "мужчины такие мужчины, ничего не поделаешь".

София слушала, и ей очень хотелось уйти. Она никогда раньше не испытывала... Что это? Гнев, позор, обида, ярость, коктейль из всех означенных игредиентов? С подобными эмоциями она привыкла справляться в одиночестве, привыкла прятать их, изолироваться. Но слова Арона уже прозвучали, у неё уже дрожала губа и предательски щипало глаза, если она выйдет из его машины, то эти ощущения не прекратятся. Потому София только торопливо вытащила из сумочки платок и промокнула одинокую слезу, которая ещё даже не добралась до щеки. У неё был достаточно причудливый изгиб губ, и сейчас они шевельнулись, искажаясь от эмоций, пока она наконец не собралась ответить. Глядя в лобовое стекло, избегая взгляда Арона, который сейчас так смотрел, что лучше бы он её ударил. Не иначе, у Ротштейна научился — взгляду который тяжёл как кувалда и вонзается как нож.

— У меня было то, что нужно ему, — Соня очень старалась, чтобы голос был ровным, и терзала платок пальцами в кулаке, — А у него то, что нужно было мне. Я обменяла одно на другое.
Это же логично. Ну это же логично. В их мире всё работает именно так. Всё и все имеют цену. Информация продаётся и покупается, меняется хоть на драгоценности, хоть на жизнь, в зависимости от курса обмена валюты. Только их глупые правила мешают им расслабиться и говорить об этом чуть более открыто. У Софии могло не случиться другого шанса. Арон готов был выложить всё просто так, за спасибо. А оплачивать информацию, которую уже получил, никто не любит. Уж конечно не такой опытный бизнесмен, как Ротштейн. Что, София смогла бы потом заявиться к нему и предъявить, что спасла ему жизнь, что он ей что-то должен? Глупости.

Арон молчал, и теперь слова прорвались у Софии. Она повернула голову и взглянула на него чёрными своими глазами, которые тоже теперь метали молнии:
— Арон, а ты бы стал просить сам? Скажи честно. Хорошо, не сейчас. Через год, два, пять — когда? У тебя уже была информация, и имя, за которое ты мог бы торговаться. А ты привёл меня к нему и хотел отдать сведения задаром, просто из преданности. Чтобы снова доказать ему, что его жизнь для тебя важнее твоей собственной.
Леди совершенно точно не положено так говорить с джентльменом. Впрочем, джентльмен первый начал. И Соню несло, в ней говорила сейчас вся обида за Арона и его безнадёжное положение, вся тревога за него и его будущее.
— Если ты хотел когда-нибудь получить свободу от него, тебе — или кому-то ещё! — всё равно пришлось бы сказать ему об этом. Сообщить ему, что он для тебя не б-г, — она выдохнула и её глаза снова сверкнули: — Или ты не хочешь свободы? И ты тогда наврал мне, про дом у моря, про фортепиано у окна? Наговорил глупостей дурочке из синагоги? Мне сложно поверить, что ты просто заговаривал мне зубы. Взять с меня нечего, и до сих пор ты даже не пытался затащить меня в постель.

Чем смелее она говорила, тем смелее хотелось говорить. София могла бы изобразить наивность, захлопать ресницами, слезливо спросить "А что, не надо было?", но... Нет, не могла бы.
— Неужели ты в самом деле надеешься, что если всю жизнь проживёшь ради него, выполнишь ещё, ещё немного, только ещё одно поручение, ещё одну ночь на ногах, закопаешь ещё только один труп в парке, и тогда уж точно выслужишься? Тогда уж точно он — что? Отблагодарит тебя? Отпустит от себя, с почестями? Ты правда считаешь, что есть такой вариант развития событий, при котором это произошло бы безболезненно? При котором он наконец оценит тебя по достоинству, увидит в тебе... равного? И даст с барского плеча именно то, о чём ты мечтаешь, но так услужливо не просишь? Просто угадает твою мечту, поддержит её и благословит? За то, что всё это время ты отказывал себе даже в мыслях, и берёг эту бесценную репутацию? Которую ты годами выслуживал потом, кровью, бессонными ночами, но которая после стольких лет твоей преданности всё ещё так хрупка, что её может испортить женщина, которая просто дала ему знать, что ты ей небезразличен? 

Ей снова понадобился платок, у Софии снова просочились слёзы, она как-то раздражённо их стёрла и забормотала тише, доставая зеркальце.
— Мадам мне тоже говорила. Что непременно поможет. Что у неё бывают антрепренёры, композиторы, люди из кино, владельцы студий, что она приведёт меня в лучшие дома в Нью-Йорке. Чёрта с два. Она никогда не отдаст мне меня добровольно, такие люди считают нас вещами, придатками к их собственному существованию, а не ровней. Они не требуют не преданности, а фанатизма, — проверив личико, София взглянула на Арона уже спокойнее, — Если ты теперь всю жизнь намерен служить и ждать, пока он сам решит отпустить тебя, то тебе не стоило говорить мне, как ты готов послать всё к чёрту, что ты любишь покой, когда не нужно бежать и выполнять. Ты обманул либо меня, либо себя. И тогда тебе не стоит больше приходить ко мне. Я надеялась поиграть для тебя у моря до того, как поседею. И я не знаю, как мне быть с тобой, когда ты принадлежишь ему.

У неё начинала болеть голова, и заныло в желудке. София снова переменилась в лице, поморщилась болезненно. Уже привычным жестом она тронула руку Арона, как раньше, доверчиво, по-домашнему. И посмотрела так, как будто из разговор совершенно не мешал ей так же запросто, едва ли не ласково попросить следующее:
— Если ты хочешь продолжать говорить, Арон, дорогой, прошу, отвези меня куда-нибудь, где мы можем поесть. Я почти двенадцать часов на двух ломтях тоста, помилосердствуй. Тебе же будет сложнее бранить меня, пока я в голодном обмороке.

Отредактировано Sophia Cohen (2025-10-10 00:19:05)

Первым делом София отказалась от сладкого. Сейчас, после бесконечной ночи, после тревожных двух дней, после такого irato в первых нотах разговора, ей хотелось бы съесть стейк с кровью, или два, или три. На самом деле, конечно, едва ли Соня осилила бы даже один, но у голода глаза ещё более велики, чем у страха. Оставив Арону интерпретировать свой ответ и выбирать место назначения, она откинулась на своём сидении и прикрыла глаза. Таким образом она всё-таки немного изолировалась, чтобы справиться со всеми эмоциями. Очень не хватало компактного, дорожного пианино, чтобы можно было прямо по пути на скорую руку сыграть всё, что бушевало на душе, и успокоиться.

Прошла минута, вторая. Обстановка в автомобиле чуть разрядилась и до Софии наконец дошло, сколько, и чего именно она только что наговорила. Откуда взялась в ней эта отвага, откуда возникли слова и это отчаяние — неизвестно. Впрочем, почему неизвестно? Она хотела лучшего для Арона. Этот молодой человек не должен был похоронить себя заживо в своей работе, в другом человеке, который только воспримет подобное отношение как должное, и даже не заметит. Ротштейн в любой момент может избавиться от Арона, даже не за какую-то провинность, а если понадобится удобный козёл отпущения, например, чтобы взять на себя вину, сесть за решётку... София не слишком хорошо знала все порядки и практики мафии, Арон очень старался оградить её, но слухами полнились очереди на рынке, антректы в синагоге, да даже ужины в пансионе.

Когда София снова она услышала голос Арона, тот был снова знакомый, снова принадлежавший человеку, с которым чуть больше месяца назад они так невинно пили чай, танцевали и клялись друг другу не говорить о работе. Однако, его работа имела собственное мнение по этому поводу.
Чтобы его выслушать, Соня снова открыла глаза. Потом вздохнула.
— Я понимаю, Арон. И мне очень жаль. Я тоже не хотела. Чтобы тебе было стыдно из-за меня. Только у нас не было времени ничего обсудить. Если бы я тебя предупредила — ты ведь не дал бы мне этого сделать, правда? Даже не подпустил бы к нему. Сам бы рассказал бы ему все и мне пришлось бы только кивнуть. У нас не было пары дней, чтобы придумать что-то хитрее.

Вероятно, София смогла бы уговорить Арона в кои то веки что-то обменять на свои сведения, или хотя бы заронить у Ротштейна мысль о том, что его верный помощник подумывает сменить сферу деятельности. Но сколько времени бы на это ушло? День, два, три? Были ли у них эти три дня, стал бы Арон вообще её слушать? Или отмахнулся бы, как он несмышлёной девочки, которая случайно заполучила ценную информацию и стала строить из себя игрока равного им, мужчинам? Может и к лучшему, что этого времени у них не было. Мистер Финли обещал быть таким эффективным, что счёт шёл на часы скорее, чем на сутки. И теперь Арон на примере узнал, на что София готова пойти, и какую упрямую он выбрал подругу.

— Мне хотелось что-то сделать для тебя. Я знаю, что так не принято — женщинам делать жесты для мужчин, но... Если я не могу дать тебе... Ну... "Долго и счастливо"... — на мгновение губы Софии тронула улыбка с оттенками извинения, — То мне хотелось дать тебе хотя бы шанс на свободу, чтобы он хотя бы узнал, что ты не планируешь работать на него до смерти, его или твоей, которая ни наступила бы раньше. Кроме того... У меня в жизни никогда не было много мужчин, которые хотели или могли бы что-то делать для меня. Которые бы сами все решили и обеспечили. Мой отец погиб в Варшаве, и мистер Вайс уже умер к тому времени, как мы переехали. Я не привыкла ждать, чтобы кто-то за меня все устроил. А тут... Я увидела шанс, и ещё один такой мне едва ли представится, я не могла его упустить.

Едва ли ей ещё раз предстоит подслушать заказ убийства. Впрочем, в доме Мадам оставался ещё сейф, и самым интересным в нём были вовсе не деньги или украшения старухи. У неё были на посылках молодые люди, которые умели обращаться с этим модным и очень некрупным фотоаппратом, и которые деликатно фиксировали некоторых особенно выгодных посетителей. Там же лежали пачки и пачки долговых расписок. Если Ротштейн возьмётся мстить Мадам, то все эти находки могут ему пригодится — не закончилось бы всё ещё одной встречей с пианисткой в его кабинете.
Сейчас София не хотела об этом думать.
Арон уже остановил машину и выключил мотор, хотя она совершенно не обратила внимания, куда он её привёз. Это имело мало значения, если их накормят.
Она дотянулась сама взять его руку.

— Ты заслуживаешь лучшего. Ты же так давно у него работаешь, и ты рассказывал мне про империи, которые строятся и рушатся. Он — тоже империя, он тоже когда-нибудь рухнет. И не похоже, чтобы он готовил тебя в преемники, верно? Как бы то ни было, готовил он тебя или нет, ты же уже знаешь и можешь не меньше его самого. И это ничуть не значит, что единственный путь для тебя — составить ему конкуренцию. Ты можешь просто жить свою жизнь, как сам захочешь.

Соня подумала про Рут О'Доннелл. О том, каким разным бывает покровительство. Когда Мадам требовала от ручной пианистки подчинения, ограничивала её, удерживала в своем салоне, мешала ей дышать и расти, то Рут — напротив. Представила её знакомым, усадила за общий с ними стол, как равную, написала рекомендательное письмо такое пронзительное, что оно даже глухого бы убедило в гениальности Софии Коэн, как музыкантки. Настоящая поддержка помогает расправить крылья, а не подрезает их. София сожалела, что Арону, кажется, не с чем сравнивать.

То ли спросонья, то ли по невнимательности, то ли по закоренелым предрассудкам, но официантка была уверена, что стейк с яичницей заказывал джентльмен, а его тощая, субтильная подружка наверняка намеревалась пить кофе, хлопать ресницами и уверять, что не голодная. София же сегодня была чужда этой техники очарования, чтобы при мужчине питаться, словно птичка по зёрнышку и насыщаться одними только комплиментами. Ей пришлось передвинуть тарелку и приборы к себе, и её руки даже немного дрогнули от слабости. Но стоило съесть первый кусок, как силы стали возвращаться. Мир, который до сих пор грозил замедлиться и как будто погрязнуть в слое ваты, снова ожил, ускорился, стал громче и ярче. Конечно, сна всё ещё не хватало, София с удовольствием бы сейчас подремала хоть бы и прямо здесь, уронив голову Арону на плечо и уж как-нибудь свернувшись угловатым клубочком на стуле.

Она методично отрезала и ела по маленькому кусочку, мало обращая внимания на вкус. Очевидно, местный повар лучшей приправой считал жир и соль, и, в общем-то, был прав. Курицу а-ля кинг София сейчас всё равно бы не оценила. Сосредоточенно восполняя силы, она слушала Арона, не перебивала, только перодически клала нож, чтобы взять свою кружк с кофе. Теперь и мыслительный процесс, который до сих пор тоже молил о пощаде, немного взбодрился.
Одно яйцо и половину стейка спустя она остановилась, выдохнула, прислушалась к себе. Сделала ещё глоток кофе, и в этот момент почувствовала пальцы Арона на другой руке. Улыбнулась ему устало и благодарно, но от его слов эта улыбка быстро сползла. Потом он прервал прикоснование, и теперь смотрел в свою кружку так, будто думал в ней утопиться.

София ещё помолчала, тронула губы салфеткой.
— Арон, — она дождалась, чтобы он взглянул на неё. — Тебе не нужно извиняться за него. Он сам мог бы извиниться за...
Она выразительно указала взглядом на свою руку, которую сжала и разжала, вроде как продемонстрировать, что та действует, несмотря на причинённое испытание. Но её лицо не потемнело от воспоминаний. От такого человека не приходится ожидать ничего другого. София предполагала что-то такое. Раз она отказалась вести себя, как хорошая девочка, то и с ней не церемонились.
— Я планировала утопиться, если бы он сломал мне руку, — произнесла она удивительно спокойно, глядя прямо на Арона, — Но он не сломал, за что ему спасибо.
Этой же самой рукой теперь она дотянулась и взяла его пальцы в свои.
— Арон, это была просто нелепая случайность, что я всё услышала. Если бы я шла по улице и споткнулась об мешок денег, я бы тоже разделила его с тобой. Не потому, что ты сам не можешь достать хоть мешок, хоть полный банк денег, а потому что мне всегда хочется разделить то хорошее, что у меня есть, с теми, кто мне дорог. Будь то последняя краюха хлеба до получки, или золотой слиток, или ценная возможность.

С его собственных слов, Арон помнил бедность. За прошлые их встречи он чуть больше рассказал о себе, да и его родители поделились, какими тяжёлыми были их первые годы в Новом свете. Возможно, всё дело было в том, что Арон не был женщиной. Давно не наблюдал эту хозяйственную взаимовыручку, которая была лучшим подспорьем в стеснённых обстоятельствах. Соседка, которая впопыхах сообщала, что на рынок привезли хороших кур, бегите скорее, или что портной за углом дёшево отдаёт отрезы лишнего хлопка, или что в двух кварталах появился новый доктор, молодой, берёт недорого. На самом деле, даже эта информация имела цену и пердоставлялась в качестве транзакции, только расплачивались все валютой добрососедства. Тебе подсказали тут — ты помог там. Привалило удачи, можно раздать тем, кому нужнее. Только ведь с Ротштейном курс обмена этой валюты был проигрышным, и София это понимала. С ним не могло быть никакого добрососедства, которое воздастся когда-нибудь потом. Хотя почему же, в их мире всё работало так же, услуга за услугу. Чуть более цинично, но принцип тот же.

Неужели всё дело было в том, что она барышня и просила за мужчину? София никогда бы не подумала, что этот проступок будет таким страшным. Хотя она никогда раньше и не просила за мужчину, а уж тем более на таком уровне. Интересно, если бы она, например, предложила Рут О'Доннелл взять Арона к себе на службу, или порекомендовать его кому-нибудь из её круга — это тоже было бы ему оскорбительно? Он бы тогда тоже думал, что она видит в нём неспособного слабака и сама её инициатива является немым упрёком?..
София не понимала, как это работает. В её жизни было слишком мало мужчин.
И теперь она не знала, что ещё сказать. Видела, как его расстраивает положение вещей, и звук его чужого, яростного голоса всё ещё слишком свежо звучал в её голове, и ему удалось заронить в ней сомнение, стоило ли поступать так опромечтиво, и даже первые нотки сожаления о содеянном.
София стушевалась и попросила тише:
— Можно мне сигарету? Думаю, сегодня я осилю целую.

До сих пор она продолжала так флиртовать — раз или два за каждое свидание одалживала у него уже зажённую, на затяжку-другую, больше как повод их пальцам соприкоснуться, чем из полноценного желания курить. Эта шалость была их традицией с первого свидания, к чему теперь нарушать.
Когда он поднёс для неё зажигалку, София затянулась, никотин тоже оказал бодрящий эффект и расшевелил наконец в памяти главный совет Мирель — лучший способ очаровать мужчину, это что-то у него попросить. Лучше всего помощи. Им нужен повод быть рыцарями. Если Арону так невыносимо чувствовать себя зависимым, она легко может попроситься стать зависимой от него. Ей нужен защитник и спаситель.

Выдохнув дым, София заговорила ещё мягче:
— Ты не можешь винить себя, что ты не видел выхода. Я с Мадам тоже его не видела. Честно говоря, до сих пор не совсем вижу. Может, ты теперь поможешь мне, с моей свободой? Ты что-нибудь знаешь, как он планирует ей мстить за этого мистера Финли? Кстати, тебе удалось найти его?

Отредактировано Sophia Cohen (2025-10-22 19:32:50)

Было бы странно, если бы Ротштейн простил покушение. Было бы странно, если бы кто угодно простил покушение, если уж говорить начистоту. Узнать, что кто-то вас заказал, заплатил целый саквояж своих, кровно заработанных, лишь бы только стереть вас с лица земли — это в большинстве случаев вызовет охлаждение любых отношений. Даже София Коэн, девушка достаточно кроткая и всё ещё во многом невинная, если бы ей оказали такую честь и она бы узнала, что кто-то хотел её убить, то затаила бы обиду и попыталась хоть что-нибудь предпринять. Другое дело, что её возможности не так широки, как у мистера Ротштейна, весь арсенал которого она едва ли могла бы вообразить.

Когда сигарета ускользнула из её руки, София переплела пальцы перед собой и опёрлась на них подбородком, глядя на Арона очень прямо и очень внимательно. Это был очень серьёзный разговор, во всём этом была нешуточная опасность для самой Сони, пока ещё нельзя было представить, чем всё это закочится... И тем не менее, в уголках её губ занималась загадочная, может даже немного зловещая улыбка. Не сказать, чтобы она испытывала особое удовольствие, воображая себе разорение злосчастного салона, и упадок лично Мадам. Но она испытывала безусловное удовольствие смотреть сейчас на своего кавалера, слушать Арона, когда он об этом говорил.

Ну наконец он отвлёкся. Всё же бабушкин совет работал. В самом деле, мужчинам приятнее, когда просят у них, чем за них. Но тогда, ночью, им никак было не успеть поговорить об этом. Содеянного не воротишь и она в самом деле хотела, как лучше. Но когда теперь он так рассуждал, со знанием своего дела, каким бы сомнительным и противозаконным оно ни было — наблюдать за профессионалом всегда приятно. Он тоже наклонился к ней, чтобы понизить голос, ведь персоналу этого дайнера совершенно ни к чему подслушивать, что за публика появилась у них с утра пораньше. София любовалась его уверенностью и не смущалась этого, а дала ему увидеть и свой взгляд, и всё более довольную, несколько заговорщическую улыбку, выгодно оттенявшую усталость.

Она пожала его пальцы в ответ и кинула, доверчиво и кротко:
— Конечно, я постараюсь, Арон, — что-то внутри подсказывало, что говорить слишком уверенно не стоило. К тому же, София имела представление, что Мадам уже сейчас не разбирает средств, и давно считает себя выше закона — как минимум, Сухого. Пощёчина и покушение тоже были показательны были только двумя примерами её способов отстоять свою власть над положением. Недооценивать такую женщину было глупо.
— Я всё тебе передам, что увижу и услышу. В салоне бывают очень приметные личности. Некоторых я видела в газетах, запишу тебе их имена — все, что вспомню. Я ещё знаю, что у неё в кабинете есть сейф, там она хранит всё самое ценное, не только деньги. Я лишь пару раз видела его дверцу открытой, но у неё там внутри целые стопки бумаг. Расписки, я полагаю, может, какие-то письма. И ещё она делает фотографии некоторых гостей, но так, чтобы они сами не заметили. Если мне удастся узнать или подсмотреть, как открывается замок, забрать их — я всё передам тебе. Тебе, не Ротштейну.
Она сжала его пальцы покрепче, и позволила себе улыбнуться уже более многозначительно.
— У него мне больше нечего просить.

Да, у мистера Ротштейна было больше денег, связей, власти, подчинённых, но для Софии это имело мало значения. Она с большим удовольствием обращалась бы за любой помощью к Арону, и потому именно в его руки хотела отдать те ценности и те тайны, что ещё таил в себе салон, пока всё это не сгинет или не уплывёт в неизвестном направлении. Строго говоря, конечно, София волновалась за своё ближайшее будущее, но Арон был сейчас слишком очаровательным в своём рыцарском порыве её защитить, поэтому улыбка и мягкий румянец не сходил с её лица, когда она и сама наклонилась ещё чуть поближе к нему:
— Но я думаю, это не единственное, что нам следует сделать для моей безопасности.

Дождавшись только, чтобы Арон выразил свой впорос лишь выражением лица, София добавила почти шёпотом:
— Ты мог бы научить меня стрелять? И подарить мне... Помнишь, мы с тобой смотрели картину, там у женщины был такой маленький пистолет, помещался ридикюль?..
Единственный раз, что они были в кино. София деликатно не стала напоминать, что в той ленте дама доставала оружие — на вид как игрушка, или замысловатая пряжка, — чтобы застрелить любовника. Но она ещё тогда подумала, что очень полезный инструмент для современной женщины. А если загнанная в угол крыса в самом деле вычислит измену своей ручной пианистки, так Софии не хотелось второй раз рисковать руками. К тому же, лишний повод им с Ароном провести время вместе. Но сейчас в голосе Софии звучали не кокетливые нотки, и даже не опасливые. Только осторожность и сосредоточенное желание выжить — главным образом, но и получить своё в этом сопротивлении двух властных сторон, ни одной из которых она не присягала в верности.

— Я знаю, что это не самый изящный навык для женщины, но... Ты сам говорил, Мадам начнёт искать предателя. Она в самом деле неглупа, иначе не добилась бы того, что у неё есть сейчас. И если она догадается и в действительно будет драться насмерть, так может будет разумнее, если я буду лучше подготовлена к её нападкам? Вдруг я не смогу сбежать или дозвониться до тебя в трудный момент. У неё за охранника бывший боксёр, не самый смышлёный малый, но полностью ей подчиняется, так он меня одной рукой может убить.
Сейчас София даже не драматизировала, чтобы добиться от Арона согласия. Билли был именно таким, о нём трудно было преувеличивать. Как и сама Соня, он был константой в салоне, приходил, стоял на своём посту в укромном уголке, мог простоять всю ночь, не двигаясь — если не требовалось его вмешательство. Несколько раз София пыталась заговаривать с ним, из вежливости и только о погоде, так здоровяк-Билли смотрел тогда на неё как-то странно, бормотал что-то условно-вежливое, и опускал глаза. Едва ли он был так очарован пианисткой, чтобы ослушаться прямого приказа её убить, если ему такой дадут.