Вечер опустился на Нью-Йорк внезапно, словно кто-то опрокинул на город ведро с чернилами. Дождь, начавшийся днем, превратился в унылую, бесконечную морось, размывая огни витрин и фары редких автомобилей в акварельные пятна на мокром асфальте. В салоне массивного «Паккарда» царила тишина, тяжелая и неприятная, нарушаемая лишь мерным шелестом дворников и приглушенным рокотом мощного двигателя.

Енох «Накки» Бахтэль крепко держал руль, костяшки пальцев побелели от усилия и напряжения. Он не смотрел на племянницу, сидящую рядом, но чувствовал ее состояние каждой клеткой. От нее исходил холод, не тот, что принесли с собой сырые порывы ветра с Гудзона, а внутренний, леденящий душу холод человека, заглянувшего в бездну. Снова. Рут сидела неестественно прямо, закутавшись в свое вишневое пальто, и смотрела невидящим взглядом на мелькающие за окном улицы. Ее лицо, обычно живое и выразительное, превратилось в застывшую маску из слоновой кости. Накки был зол. Зол на этого выскочку-детектива Кассиди с его дешевыми угрозами и показной жесткостью. Зол на покойника, который умудрился создать проблемы даже после своей смерти. Но больше всего он злился на собственное бессилие перед тем ужасом, что сейчас поглощал его племянницу, после того, что ей пришлось увидеть. Он мог подкупить судью, надавить на сенатора, убрать с дороги конкурента, но он не мог стереть из ее памяти то, что она увидела в морге. Он не думал, что дойдет до этого, думал, что успеет перехватить их до того как Рут покажут тело и это снова вернет ее в мрачные воспоминания о прошлом. Накки чувствовал себя виноватым, и, увы, это было не пустое.

Рут же не видела ни огней, ни дождя. Перед ее внутренним взором снова и снова разворачивалась одна и та же сцена. Белый кафель, резкий, тошнотворный запах формалина, въедающийся, казалось, в самую душу, и тело на стальном столе. Она заставляла себя вспомнить Руперта живым: его ослепительную улыбку, смех, чуть легкомысленный блеск в голубых глазах во время их последней встречи в Лондоне. Он был воплощением жизни, молодости, авантюризма. Но живой образ рассыпался, таял, и на его месте возникало то… месиво. Распухшее, синюшное лицо, разорванный рот, из которого грубо вырвали зубы. Это был самый чудовищный акт осквернения, который она могла себе представить. Смерть Олливера была трагедией, горем, но она была тихой и, в своем роде, мирной. Это же было уродливым, жестоким надругательством. Ее знобило. Дрожь пробегала по телу крупными, неконтролируемыми волнами, и она сжимала кулаки в муфте до боли в ногтях, пытаясь унять спазмы. Чувство вины, иррациональное и острое, смешивалось с животным страхом. Смерть снова подобралась к ее семье, к ее миру, и на этот раз она была уродливой и насильственной.

Автомобиль плавно свернул на подъездную аллею и остановился перед парадным входом в особняк О’Доннеллов. Свет лился из высоких окон, обещая тепло и безопасность. Накки обошел машину и открыл перед ней дверцу.

— Мы приехали, дорогая, — его голос был необычно мягким.

Она посмотрела на него, и в ее темных глазах на мгновение промелькнуло что-то похожее на паническую мольбу ребенка. Она взялась за его протянутую руку, и он почувствовал, как ледяные, дрожащие пальцы вцепились в его ладонь. Рут, опиралась на него, пока они поднимались по ступеням, ее шаги были нетвердыми, словно она разучилась ходить.

Дверь открыл дворецкий, мистер Дженнингс. Его лицо, как всегда бесстрастное, на секунду дрогнуло при виде состояния хозяйки.

— Добрый вечер, мадам. Мистер Бахтэль.

— Распорядитесь чай в малой гостиной, будьте так добры, — попросил Накки за хозяйку дома, не выпуская руки Рут и ведя ее за собой через холл. — И, может быть, бренди.

Рут позволила увести себя, как куклу. Она машинально стянула перчатки, позволила дворецкому помочь снять и забрать пальто. Все ее движения были заторможенными, механическими. Малая гостиная встретила их уютом и теплом от камина, в котором весело потрескивали поленья. Это была ее любимая комната, убежище, но сегодня она не чувствовала ничего, кроме всепоглощающей пустоты и холода, который не мог растопить никакой огонь. Она опустилась в глубокое кресло и закрыла глаза, откинув голову на мягкую спинку.

Накки молча наблюдал за племянницей, наливая себе виски из бара. Он не стал предлагать ей. Сейчас алкоголь мог сделать только хуже. Накки молча сел в кресло напротив, и они сидели в тишине, пока не вернулся Дженнингс с подносом, на котором дымился серебряный чайник и стояли изящные фарфоровые чашки.

— Ваш чай, мадам, — тихо произнес он, ставя поднос на низкий столик. — С бергамотом, как вы любите.

Рут не отреагировала. Дворецкий на мгновение замялся, словно решая, стоит ли говорить.

— Мадам, я лишь хотел доложить. Мисс Коэн была сегодня чрезвычайно усердна. Она занималась в музыкальной комнате почти весь день. Право, она чудно музицирует.

Сказав это, Дженнингс поклонился и бесшумно удалился. И почти сразу, словно в подтверждение его слов, из глубины дома донеслись звуки рояля. Тихие, переливчатые, полные затаенной печали. Это был ноктюрн Шопена. Музыка плыла по коридорам, просачивалась в гостиную, хрупкая и прекрасная в своей меланхолии.

Накки прислушался, слегка нахмурив брови. Он отпил виски и посмотрел на племянницу.

— Мисс Коэн? — его голос вырвал Рут из задумчивости. Она вздрогнула и открыла глаза. — Что еще за мисс Коэн? Очередной твой благотворительный проект?

Рут медленно моргнула, фокусируя взгляд. Музыка, казалось, немного отрезвила ее, стала тонкой нитью, за которую могло уцепиться сознание, чтобы не провалиться обратно в пучину кошмарных образов.

— Да… можно и так сказать, — ее голос был хриплым и безжизненным. Она прокашлялась, сделала над собой усилие, чтобы сесть прямее. Разговор о чем-то постороннем, о чем-то живом, казался спасением.

Она взяла чашку, руки все еще слегка дрожали, и вдохнула ароматный пар.

— Ее зовут София. София Коэн. Мне порекомендовали ее как юного гения. И знаешь, я полностью согласна - она играет невероятно. Тебе стоит послушать. Она будет выступать на благотворительном вечере. Только вот я даже не знаю, как с этими вестями теперь устраивать раут. Это как-то...нечестно по отношению к Руперту, право же, - Рут нахмурилась.

Накки качнул головой и нахмурился в ответ.

— Вздор, я думаю, что вечер отменять нельзя, а что касается Руперта, то я займусь этим, тебе не стоит думать о таких вещах сейчас, накануне вечера, который ты так долго готовила, - решил Бахтэль старший и сел напротив племянницы на свободный диван.

Дженнингс вернулся в комнату, чтобы внести пирожные и бренди.

- Дженнингс, будьте так добры, принесите еще чашку и пригласила Софию к нам на чай, - попросила Рут и задержала взгляд на окне, в которое мелкими каплями бился противный весенний дождь.

Прикосновение тонких, прохладных пальцев Сони обращает на себя внимание, отвлекает, Ру медленно переводит взгляд на девушку, долго всматривается в ее красивое нежное лицо, разглядывает, кажется, подбородок, потом губы, потом очаровательный нос и, наконец, взгляд понимается выше, взгляды Рут и Сони встречаются. И Соня может увидеть как в глазах мисс О'Доннелл застыл страх, скрываемый печалью так хорошо, что скрыть ее, увы, не получается.

Рут медленно моргнула. Её взгляд обрел резкость и сфокусировался на встревоженном лице пианистки. В глазах девушки было столько искренности, столько теплоты, что Рут замерла, на мгновение, потрясенная (кто смотрел на нее так раньше? она никак не могла припомнить этого), прежде чем вновь отгородиться стеной сдержанности. Фарфоровая чашка в ее руке оставалась неподвижной, но костяшки пальцев, сжимавшие тонкую ручку, побелели.

— Полиции понадобилась моя помощь в опознании, — произнесла Рут, и ее голос, хоть и был ниже обычного, звучал ровно и отчетливо, но так, как будето что-то в ней умерло в очередной раз. — Они выловили из Гудзона тело. Полагают, это Руперт, брат моего покойного мужа.

Она сделала паузу, раздумывая, стоит ли давать Соне больше информации, да и вообще впутывать ее в свои несчастия. Чудовищное...убийство? Да, что же это еще могло быть? Но Руперт, он был всегда таким жизнерадостным, душа компании, непоседа, добрые глаза - кто мог бы желать ему такого?

— Я подтвердила их догадку, — продолжила она. — Хотя опознать там было, решительно, нечего. Тело долго пролежало в воде и, - она осеклась, сглатывая, чтобы сбить подступивший комок, - очень сильно изуродовано.

На мгновение Рут задумалась, а что если там, в морге лежит и вовсе не Руперт? Да, конечно, армейский жетон подсказывал имя своего хозяина. Но что если он просто потерял его, а этот, неизвестный, это только бедняга, который поднял жетон и...что? Пересек с ним Атлантику чтобы умереть? Или Руперт в Америке, но почему тогда он не пришел к ней, к Рут? Конечно, они общались не сказать, чтобы очень близко, но он мог бы дать хотя бы весточку о своем прибытии, хотя бы зайти на чай. Неужели все они...все О'Доннеллы все еще ненавидят ее. За то, что она украла у них Олии, за то что забрала сына и позволила ему умереть. Она, Рут, во всем виновата. А теперь еще и Руперт...

Накки Бахтэль, наблюдавший за сценой со стороны, в очередной раз преисполнился чувством уважения к племяннице. Он ожидал слез, истерики, женской слабости, которую ему придется взять под контроль. Но Рут и сама вполне справлялась со своими эмоциями. Казалось, что малышка Ру была высечена из камня. Накки не понимал и даже не представлял, что происходит сейчас в душе О'Доннелл, какие страшные картины она крутит в своей хорошенькой голове. Енох перевел взгляд на хрупкую фигурку, примостившуюся у ног хозяйки дома. Высокая, но хрупкая и угловатая, женственная, но еще практически ребенок. Что-то было в этой девушке такое...Бахтэль нахмурился.

- Позвольте представиться, мисс, Енох Бахтэль. Для друзей Рут можно просто дядя Накии, - когда Соня вошла в комнату, Накки поднялся, и теперь немного склонил голову в знак приветствия. - Мне кажется, что вам не очень удобно на коленях, мисс... - заметил мужчина.

Он отошел к камину и какое-то время смотрел в огонь, оставив женщин разбираться со своими чувствами. Ему и самому не мешало бы подумать над ситуацией, которая сложилась. Не ожидал Накки, что тело так быстро всплывет. Почему-то ему казалось, что Гудзон поглощает дары, отданные ему в знак жертвы. Руперт сам виноват в том, что случилось, - в очередной раз убеждал себя Наки, делая очередной глоток.

— Он сам навлек это на себя, — голос Бахтэля прозвучал жестко, возвращая разговор в плоскость прагматизма. — Руперт всегда был импульсивным. А еще любил сыграть в карты. Быть может, не смог оплатить долги? Почему он не нанес тебе визит - не понятно. Но парень был уже взрослым мужчиной. Может быть увивался за какой-то юбкой и было не до вдовы умершего брата.

Енох пожал плечами и, наконец, сел в кресло, напротив Рут и Сони.

— Ты – Рут О’Доннелл. Через два дня в этом доме соберутся люди, от чьих чековых книжек будут зависеть чьи-то жизни. - И это был неоспоримый факт, с которым Рут не могла не считаться. — Этот вечер, — он обвел взглядом комнату, — это не просто раут. Это демонстрация силы. Демонстрация того, что мир О’Доннеллов не пошатнулся. Что все на своих местах. Эта девочка, — он едва заметно кивнул в сторону Софии, — сыграет. Гости будут аплодировать. Ты будешь безупречна. Со всем остальным разберусь я.

Рут слушала дядю, и ей казалось жестоким то, что его слова находят в ней отклик. Предаваться горю было непозволительной роскошью.

Она медленно выдохнула.

— Ты прав, дядя, — сказала она спокойно. Ее голос вновь обрел властные нотки хозяйки дома. — Вечер отменять нельзя. Это было бы проявлением дурного тона.

Она перевела взгляд на Софию, и в нем уже не было растерянности, лишь усталость. Она вновь брала бразды правления в свои руки.

Простите мою минутную слабость, мисс Коэн. День выдался… утомительным.

Накки с интересом разглядывал молодую девушку, вертя в руке полупустой бокал.

Отведя взгляд от Софии, Рут перевела его на огонь, подрагивающий в камине. Тени плясали, словно призраки на балу, языки пламени безжалостно облизывали поленья, комната наполнилась приятным ароматом дров, она подумала, что не может, не должен, такой чудовищный вечер быть таким уютным.

Полиция, за что они вообще могут сделать? И делают ли что-нибудь вообще? Такие люди как детектив Кассиди, Рут знала, не ищут утешения для скорбящих; они ищут трещины в историях, несоответствия, ложь. И мир Рут, при всей его внешней безупречности, был полон тончайших трещин. Ее натянутые отношения с семьей О'Доннелл, ее собственное прошлое — все это могло стать предметом их пристального, грязного любопытства. Конечно же, Рут не была замешана ни в чем таком, но почему-то ей казалось, что это она приложила руку к смерти Руперта. Уже хотя бы тем, что не смогла его спасти.

— Полиция, мисс Коэн, занимается своим делом, — наконец, ответила она, и в ее голосе появилась нотка отстраненной прохлады, той самой, что она использовала, чтобы держать на расстоянии слишком назойливых репортеров или чересчур амбициозных просителей. — У них есть свои методы и свои вопросы. Это утомительный и, по правде говоря, довольно вульгарный процесс, в который леди лучше не вникать. Детектив был… настойчив. Не знаю в каком состоянии меня бы вернули обратно домой, если бы не дядя, - Рут протянула к Накки руку, чтобы пожать его пальцы своими, лишенными тепла льдинками. - Спасибо, мой ангел-хранитель, - мягко улыбнулась женщина.

Это была вежливая стена, возведенная мгновенно. Но предложение Софии о музыке, о преображении вечера в нечто большее, чем просто ярмарка тщеславия, нашло отклик. Идея сразу же понравилась мисс О'Доннелл и ее взгляд в мгновение стал мягче.

— Пожалуй, это было бы наиболее верным решением. Почтить память Олливера и… Руперта. Да, — она кивнула, скорее себе, чем остальным. — Именно так мы и поступим.

Взгляд Накки Бахтэля перемещался с племянницы на пианистку и обратно, словно он наблюдал за партией в теннис. Он слушал слова девушки, и его первоначальное снисходительное любопытство сменилось настороженностью. Эта мисс Коэн была не так проста. Сочувствие девушки не было наивным, скорее оно было точным инструментом, нашедшим единственную уязвимую точку в броне Рут. И вопрос о полиции был либо верхом простодушия, либо тонкой провокацией, а Накки никогда не верил в простодушие.

Предложение о превращении вечера в мемориальный концерт было чистым золотом. Накки, мастер политических и деловых маневров, мгновенно оценил всю красоту этого хода. Он сам собирался давить на Рут о том, что этот вечер необходимость, но его аргументы были бы основаны на силе и на необходимости держать лицо, взывая к силе Рут, к ее стойкости. А эта же, мисс Коэн, предложила более изящный выход из ситуации. И это забеспокоило его. Накки хищно сузил глаза, наблюдая за наивной простодушной девочкой. Интересно, понимала ли она сама свою силу? Возможно, даже не осознавая этого, она находила ключи к сердцам людей вокруг. Или, что хуже, осознавая в полной мере. Впрочем, на Накки так просто нельзя было распылить свои чары, чтобы он этого не заметил.

— Что ж, — произнес он, ставя пустой стакан на столик с глухим стуком, который заставил обеих женщин посмотреть на него. Его голос был ровным, но что-то в нем поменялось. — Похоже, у мисс Коэн голова на плечах не только для того, чтобы носить красивые прически. Идея хороша. Она закрывает все вопросы еще до того, как их успеют задать.

Бахтэль не смотрел на Софию, обращаясь исключительно к Рут, тем самым ставя пианистку на место — она всего лишь гостья в этом доме. Если позволите - прислуга. Конечно, Рут так добра, так великодушна, что разрешает персоналу сидеть с ней за одним столом и давать ценные советы до того как о них попросят. Но Рут всегда была проста в общении с теми, кто ниже ее по социальному статусу. Когда-то такая беспечность аукнется племяннице, видит Бог!

— Значит, решено. Ты, Рут, подготовишь короткую, трогательную речь. И никаких слез, пожалуйста. Мы упомянем фонд имени Олливера, скажем, что его дело живет. Мисс Коэн, — он, наконец, повернулся к ней, и его взгляд был тяжелым, как пресс-папье на кипе долговых расписок. — Ваша задача — подобрать соответствующую музыку. Шопен, возможно, что-то из позднего Листа. Нечто трагическое, но возвышающее. Чтобы дамы в зале промокнули глаза кружевными платочками, а их мужья почувствовали себя причастными к чему-то великому и поспешили выписать чеки пожирнее. Справитесь?

Не вопрос, скорее приказ сорвался с его губ. Накки видел в музыке не искусство, а инструмент для управления настроением толпы, рычаг для извлечения прибыли. И он давал понять Софии, что теперь она работает на него, выполняя четко поставленную задачу в рамках его сценария. Его мир не терпел импровизаций. Особенно сейчас, когда где-то в городе детектив Кассиди уже начал тянуть за ниточки, которые могли привести в самые неожиданные, самые темные уголки их блестящей жизни. То есть, к самому Еноху Бахтэлю, которому будет очень некстати результаты расследования мерзкого законника. А значит, от него тоже придется избавиться.

Рут мягко пожала руку Сони, она видела, что делает дядя, и не могла позволить ему обидеть мисс Коэн. Не у себя в доме.

- Думаю, что мы с мисс Коэн разберемся какую музыку нам стоит подать гостям, - Рут остановила внимательный взгляд на дяде, и, в противовес взгляду - мягко улыбнулась.

Мягкое пожатие ледяных пальцев Рут адресовано не столько Софии, сколько самому Накки — тихий, но непреклонный упрек. «Не в моем доме, не смей».  Рут О'Доннелл могла быть разбита горем и напугана до глубины души, но она все еще являлась хозяйкой своего мира, состоящего из четырёх стен особняка, и ее права на этот мир, даже в руинах душевного покоя, оставались незыблемы.

Накки Бахтэль поймал этот жест, и его губы скривились в тени усмешки, которую он тут же подавил. Эта девочка, мисс Коэн... за десять минут в комнате она сумела добиться того, чего Накки не мог добиться от Рут годами — вызвать открытое, пусть и вежливое, неповиновение. Она была опасна и Наки понял это сразу. Понял и хорошенько запомнил.

И все же, ответ Сони был безупречным повиновением и актом вежливости. Она приняла его удар, поклонилась и тут же вернула ему ответственность, попросив совет. Мисс Коэн оказалась слишком умна, чтобы спорить, и слишком горда, чтобы выглядеть униженной. Она просто сменила маску, и новая фарфоровая бесстрастность раздражала Накки даже больше, чем ее испуганная искренность.

Накки резко поднялся, глядя на соню сверху-вниз. Он наклонился к Рут, мимолетно коснулся губами ее виска. Жест был формальным, даже холодным холодным. Рут съежилась под этой холодностью, но вида не показала. Впрочем, сил чтобы улыбнуться, как обычно, в ней не нашлось.

— У меня дела. Эта… неприятность, — он имел в виду и труп, и детектива, — требует моего немедленного внимания.

Он не стал вдаваться в подробности. Рут знала, что это означает. Это означало звонки нужным людям, чтобы информация не улетела в газеты, и создание нужного нарратива, если все таки кто-то откроет рот. Где-то в городе механизм власти Накки Бахтэля пришел в движение, чтобы перемолоть мелкую помеху в лице настырного детектива и трупа, который всплыл очень некстати.

— Ты знаешь, что делать, — сказал он ей тихо, но твердо.

Дядя Накки не удостоил Софию даже кивком. Он просто повернулся и вышел из комнаты, его шаги, решительные и быстрые еще какое-то время слышались даже за закрытой дверью комнаты.

И в тот самый миг, когда звук шагов дяди затих в холле, невидимый корсет, поддерживавший Рут, лопнул. Она не разрыдалась. Она просто… погасла. Спина, которую она держала с такой аристократической прямотой, согнулась. Плечи опустились. Рука, сжимавшая руку Софии, безвольно упала на бархатную обивку кресла. Она откинула голову назад и закрыла глаза, ее лицо превратилось в трагическую маску из слоновой кости, освещенную лишь неровными бликами камина. Весь тот ужас, который она сдерживала перед Накки, вся ледяная тошнота, привезенная из морга, хлынули наружу, затапливая ее изнутри.

Дженнингс, заглянувший в комнату, проверить не нужно ли что-то еще дамам замер, увидев Рут, после чего кивнул самому себе, сделал многозначительный взгляд Соне и, молча исчез за дверью, чтобы вернуться через несколько минут.

Он держал на ладони маленький серебряный поднос, на котором стоял бокал с водой и темный пузырек. Он видел этот взгляд своей хозяйки раньше. Пустой, расфокусированный взгляд, устремленный сквозь стены, сквозь время. Он видел его в те недели после смерти мастера Олливера. Тогда она так же сидела часами, не реагируя ни на свет, ни на еду, пока музыка из граммофона не уносила ее в место, откуда было почти невозможно вернуться.

Он подошел к мадам О'доннелл, и его присутствие было единственным, что смогло пробиться сквозь пелену боли, сжавшей ей сердце.

— Мадам, — его голос был тихим, но настойчивым. — Ваши капли.

Рут медленно повернула голову. Ее глазам потребовалось несколько секунд, чтобы сфокусироваться на нем. Она посмотрела на пузырек, как на спасательный круг. Ее рука, когда она потянулась за стаканом, дрожала так сильно, что Дженнингсу пришлось придержать поднос.

— Спасибо, Дженнингс, — ее голос оказался едва слышным шелестом.

Она выпила воду, в которую дворецкий отмерил точную дозу успокоительного. Горькая жидкость обожгла горло. Рут откинулась в кресле, ожидая, пока благословенная, химическая вата начнет заполнять ее сознание, притупляя острые края реальности.

- Почему они все уходят? - задала Рут вопрос всем присутствующим в комнате, но ответа на него не требовала. - Соня, я не хочу чтобы вы сегодня играли, побудьте просто рядом, прошу...

Тяжелый «Паккард» Еноха Бахтэля бесшумно катил по мокрым улицам города, словно змея, уползающая в ночь. Дворники скребли по стеклу, размазывая огни Нью-Йорка в пьяную, импрессионистскую акварель. Накки был, наконец, один. Он откинулся на мягкое сиденье, но не расслабился; его тело было натянуто, как струна.

И он был зол. Вежливое неповиновение Рут, этот тихий бунт, показывал, что племянница уходит из-под колпака его влияния и готова подчиниться, пойти, за кем-то другим.

— К «Вальдорфу», — бросил он водителю, меняя маршрут на ходу. А оттуда он позвонит. Не домой. Он позвонит человеку, который знал, как заставить городской механизм работать. Детектив Кассиди был занозой. Упрямой, честной занозой, а такие были хуже всего. Их нельзя было просто купить. Их нужно было сломать, дискредитировать, похоронить под таким количеством бумажной работы, чтобы они забыли, как выглядит солнце. Труп Руперта был проблемой, но эту проблему можно было легко решить.

Он достал портсигар, выщелкнул сигару и отрезал кончик золотым каттером. Огонь спички на мгновение осветил его лицо — жесткие линии, глаза, не выражающие ничего. Накки должен был убедиться, что когда Рут будет произносить свою трогательную речь на приеме, ни одна газета в городе не посмеет напечатать ничего, кроме дифирамбов ее милосердию.

***

В это же самое время Рут стояла посреди мира, которого не знала. Кухня миссис Томпсон была собором из меди и чугуна, залитая резким светом голых ламп. Пахло жареным луком, дрожжами и чем-то кислым, металлическим. Жар от огромной плиты бил в лицо, контрастируя с тем ледяным холодом, что сковал ее изнутри.

Она смотрела на свои руки. На них была мука. Дженнингс, с лицом мученика, завязал на ней грубый льняной фартук, и Рут чувствовала себя куклой, которую переодели для странного, непонятного спектакля. Ее пальцы, привыкшие к гладкости шелка и холоду бриллиантов, выглядели чужеродно на фоне простого дубового стола.

Слова Софии о бабушке и платьях проплыли мимо, не задев сознания. Она была послушна, как была послушна в тот день, когда ей сказали, что Олливер мертв. Ее воля была парализована, и она просто подчинялась той силе, что вела ее — тогда это было горе, теперь это была тихая, настойчивая девушка.

Рут опустила руки в большую фаянсовую миску. Смесь оказалась липкой, влажной и отвратительной. Она инстинктивно отдернула пальцы, но София мягко улыбнулась.

— Возьмите чуть муки, чтобы не липло... Да, вот так.

Рут подчинилась. Она посыпала руки мукой и снова погрузила их в тесто, начала мять. Сжимать. Переворачивать. Это было неловкое, бессмысленное движение. Она понятия не имела, что делает. Но она делала.

— Расскажете пока про мистера О’Доннелла? То есть, про Руперта.

Имя. Не «труп». Не «покойный». А Руперт.

Что-то сдвинулось. Вопрос был похож на ключ, который повернули в заржавевшем замке. Она мяла тесто, и ее руки, покрытые белой пылью, казались мертвыми. Она думала о других руках. Руках патологоанатома. О том, что осталось от пальцев Руперта.

— Он... — начала она, и голос ее был хриплым, чужим. — Он был... живым.

Рут остановилась, глядя на свои руки. Тесто прилипло к обручальному кольцу, которое она так и не решилась снять после смерти Олли.

— Вы не знали его, — продолжала она, скорее для себя. — Никто здесь его толком не знал. Он был как... фейерверк. Слишком громкий для английских гостиных. Он всегда смеялся. Когда он приезжал, дом... оживал. Он привозил с собой запах дорогого табака, лошадиного пота и... неприятностей.

Она с силой нажала костяшками пальцев на податливую массу. Вспомнилась Ирландия в их первых приезд в качестве мужа и жены с Олливером. Руперт, элегантный в твидовом костюме, крадет у нее с тарелки пирожное и подмигивает, пока его мать, миссис О'Доннелл, смотрит на них обоих с ледяным неодобрением.

— Он сказал, что Америка — это единственное место, где можно дышать. Что старый мир задыхается, — Рут говорила монотонно, ее руки двигались теперь сами по себе, в каком-то первобытном, забытом ритме. Мять, складывать, давить. — Олливер всегда за него переживал. Говорил, что его авантюризм его погубит.

Она усмехнулась, но как-то грустно и обреченно.

— И погубил.

София молча резала лук, и резкий запах смешивался с ароматом муки.

— Он был добрым, — прошептала Рут. — Когда Олли умер... он единственный из них позвонил. Не написал сухую открытку, а позвонил. Сказал, что Олли был лучшим из них, и что я... что я сделала его счастливым. Они все ненавидели меня за то, что я не англичанка. А он... нет.

Она сжала кулаки, и тесто выдавилось между пальцами. И тут она увидела. Не труп. Она увидела его голубые глаза, блестящие от смеха в лондонском ресторане.

Первая слеза упала прямо в миску. Большая, тяжелая, горячая. За ней вторая.

Рут О'Доннелл стояла на кухне, в чужом фартуке, с руками, измазанными тестом, и плакала. Это были не те сухие, удушающие рыдания, что давили ее в кресле. Это были настоящие, горькие, соленые слезы по живому человеку, которого она знала. Она плакала о его смехе, о его глупых авантюрах, о его нелепой, чудовищной смерти.

Она не остановилась. Она продолжала месить тесто, и ее слезы, слезы самой богатой вдовы Нью-Йорка, падали в простую муку, и она, наконец, по-настоящему, оплакивала брата своего мужа, а возможно и самого Олливера делая что-то руками, чтобы, как сказала София, происходило что-то, кроме горя.

Слезы, горячие и чуждые хозяйке дома, падали в ослепительную белизну муки. Рут, застыв, смотрела, как они оставляют маленькие, серые, влажные кратеры. Это было до такой степени... вульгарно, что даже разозлило О'Доннелл. Как не совестно расклеиться, да еще и перед гостьей, перед Дженнингсом? Да что с ней такое происходит. И слёзы закапали пуще прежнего...все то накопленное внутри, что не давало покоя и было заперто рецептурными каплями из аптеки, вырвалось наружу и начало свое коварное буйство.

А потом было прикосновение. Рука Софии на ее плече, поначалу робкая, как крыло мотылька, а затем — объятие. Крепкое, настоящее. Рут замерла, ее тело, не привыкшее к такому простому, незапланированному контакту, напряглось до предела. Прикосновения в ее семье казались всегда больше формальностью, чем необходимостью - холодный, формальный поцелуй Накки, вежливое касание руки на приеме, даже любовь Олливера, в последние годы ставшая скорее нежным, печальным воспоминанием, чем физической реальностью.

Это же объятие было другим. Оно ничего не требовало и ничего не обещало. Оно пахло юностью, мылом и, как ни странно, луком. И что-то в Рут откликнулось. Она позволила себе на мгновение опереться на тонкий стан Сони, и вся ее фигура, до этого державшаяся на невидимом стальном стержне, обмякла. Она уткнулась лицом в плечо девушки, вдыхая этот простой, честный запах, и позволила слезам литься уже не в муку, а в чужую, теплую ткань.

— У вас есть любимое воспоминание о нём?

Любимое... Нет, его не было. Разум, словно злобный шутник, услужливо подсовывал лишь одно воспоминание: стальной стол, запах формалина, разорванный рот. Она судорожно втянула воздух, мотая головой.

Рут видела краем глаза, как Дженнингс нахмурился. Бедный, верный Дженнингс. В его мире женщины в горе элегантно падали в обморок или принимали капли на шелковых подушках. Они не ревели в плечо прислуге и уж точно не выслушивали вопросов, которые вскрывали свежую рану. Он был рыцарем, но его драконами были сквозняки и дурно протертое серебро; перед лицом настоящего, уродливого горя он был беспомощен и напуган, потому что (о Боги, неужели так бывает?) не знал, что ему делать.

София, казалось, не заметила ни его неодобрения, ни ее безмолвного отказа. Ловкие пальцы оттерли липкое тесто с пальцев Рут, накрыли миску полотенцем. А потом в ладонь мисс О'Донеелл легло что-то холодное. Нож. Маленький, для зелени.

Запах свежей зелени ударил в нос прежде, чем она успела поднести к дощечке нож. Аромат лета за городом, запах супа, который готовила ее няня, когда она была ребенком. Запах мира, который существовал до О'Доннеллов, до совершеннолетия, до этого блестящего, холодного мавзолея. Она начала резать. Неумело, пальцы едва слушались. Но она резала. И с каждым движением ножа, с каждым вдохом пряного аромата, что-то твердое внутри начинало крошиться.

Свист чайника прозвучал оглушительно, как сирена парохода в тумане, то ли предупреждая остановиться, то ли распугивая всех монтров, которые собрались в темноте, готовые схватить Рут и затащить в свое небытие.

Горячий, сладкий чай обжег горло. Он не был похож на тот бледный, ароматный напиток, что подавали ей в гостиной к завтраку или перед обедом. Чай, заваренный Соней был крепким, почти грубым, но согревал изнутри, разгоняя лед по венам, не хуже огненного виски.

И вот Рут снова стоит, посыпав стол мукой, и пытается раскатать тесто. Деревянная скалка кажется ей бревном. И вот она уже была императрицей в изгнании, сосланной в свои же владения, неуклюжей, беспомощной, в фартуке поверх парижского платья. Руки болели от непривычного усилия. Тесто рвалось, прилипало, не хотело подчиняться.

А потом она вспомнила.

— Он... Руперт был в Ирландии, — начала Рут, не то хмурясь на воспоминания, не то на тесто, с которым все никак не могла совладать. — Мы приехали с Олливером, сразу после... медового месяца. Его семья... Они были так холодны. Конечно, не удивительно, сын привез чужестранку, и что хуже всего - американку.

Она давила на скалку, и тесто нехотя расползалось.

— Они смотрели на меня, как на... диковинку. Американка. Выскочка. Его мама, миссис Элизабет О'Доннелл говорила со мной так, словно я глухая. А Олли... Олли просто стоял и молчал. Он так их боялся. Своего отца, свою мать, был сам на себя не похож, совсем не тот Олли, который делал глупости тут, - Рут улыбнулась и остановилась раскатывать тесто, нависла над ним, замерла, словно боясь спугнуть воспоминания.

— И вот ужин. Длинный стол, свечи, фамильное серебро. И тишина. Такая, что слышно, как остывает суп. И тут врывается Руперт. — Рут остановилась, глядя сквозь медную кастрюлю, тускло блестевшую на стене. — Он опоздал почти на час и был в сапогах для верховой езды, пах конюшней и виски. Он подошел, поцеловал мать, которая скривилась, как от зубной боли, а потом подошел ко мне.

Она провела ладонью по лбу, оставляя белую полосу.

— Руперт взял мою руку, поклонился так низко, что чуть не упал, и сказал: «Боже мой, брат, а ты говорил, что она просто симпатичная. Она же — чистое золото! Неудивительно, что наши предки смотрят со стен с таким кислым видом. Они просто завидуют».

Рут засмеялась. Это был ужасный, ржавый, лающий звук, которого эта кухня никогда не слышала. Звук, который испугал ее саму.

— Не знаю, как мадам после этого не вышла из-за стола. А Олливер... Олливер впервые за неделю покраснел и улыбнулся. Руперт сел и начал рассказывать какую-то несусветную чушь про то, как его лошадь пыталась соблазнить корову молочника. И весь этот чопорный, мертвый ужин... он просто спас меня. Он был единственным, кто был живым в этом склепе.

Она закончила говорить и поняла, что тесто раскатано. Тонкое, почти прозрачное.

Они сидели рядом, вырезая стаканом круги. Рут и София. Леди и пианистка. Две женщины, склонившиеся над мукой, словно мойры, прядущие нить. Дженнингс, уже смирившийся со своей участью, молча подливал им чай.

Когда София показала, как запечатывать начинку в полумесяц, Рут поначалу не справилась. Ее пальцы были слишком неловкими. Но потом она нашла ритм. Взять круг. Положить начинку. Сложить. И — защипнуть. Плотно, чтобы ничего не вытекло.

Она брала ложку серой, невзрачной начинки, клала ее на бледный кружок теста и запечатывала края. Она запечатывала внутри свое воспоминание. Запах виски и конюшни. Смех, нарушивший мертвую тишину. Голубые глаза, в которых не было льда. Она делала это снова и снова, и каждый полумесяц, падавший на посыпанный мукой поднос, был маленькой, съедобной могилой для ее горя. Это было бессмысленно. Это было нелепо. И это было единственное, что спасало ее прямо сейчас.

Какое-то время они молчали, а потом Рут, словно опомнившись, подняла глаза на Соню.

- Спасибо, - слетело с ее губ.

Пар над тарелкой поднимался белесым, дрожащим призраком. Рут смотрела на плавающие в масле полумесяцы теста. Она взяла вилку. Рука, еще хранящая белые следы муки — пудры трудового, земного бытия — дрогнула, но лишь на мгновение. Рут пронзила  вилкой бок перога, и из него вытекла капля горячего, ароматного сока, смешиваясь с маслом. Это было маленькое, бытовое убийство, необходимое для жизни.

Первый кусочек обжег язык, но мисс О’Доннелл поморщилась и после - улыбнулась. Рут жевала медленно, наслаждаясь вкусом необычной еды. Было немного похоже на равиоли, только вкуснее.

Она скосила глаза на Дженнингса. Старый дворецкий сидел на краю табурета с прямой спиной, словно проглотил кочергу, и его лицо выражало смесь благоговейного ужаса и стоической покорности. Он ел пероги с таким видом, будто исполнял священный и опасный ритуал, предписанный капризным божеством. Видеть его таким было странно трогательно.

Взгляд Рут метнулся к темному окну, в котором отражалась ярко освещенная кухня: три фигуры, склонившиеся над тарелками, словно заговорщики. В салоне, в библиотеке, в холле висели портреты Олливера. Олливер в полный рост, в мантии выпускника Оксфорда. Олливер за письменным столом, с пером в руке, серьезный и задумчивый. Олливер и она, парадный портрет, написанный Сарджентом, украшающий лестничный холл.

Но Руперт...

— Нет, — медленно произнесла Рут. — Его портретов нет на стенах. А вот фото… - О’Доннелл задумалась, будто пытаясь вспомнить: точно нет?

Она отложила вилку, аппетит внезапно отступил перед волной горькой нежности. Руперт был движением, ветром, вспышкой. Как можно запереть ветер в тяжелую золоченую раму или на тонкое ограниченное полотно фотокарточки?

— Хм…а может быть что-то есть, — сказала она, и глаза ее, темные и глубокие, вдруг заблестели лихорадочным светом. — Фотография. Маленькая, любительская. Мы сделали ее на Кони-Айленде, и Олли оставил фотографию себе.

Рут резко встала, стул скрежетнул по плиточному полу, заставив Дженнингса вздрогнуть и едва не выронить вилку.

— Она лежит в моем секретере, в шкатулке с письмами, я хотела отправить ее с письмом в Ирландию еще когда…он был жив, — сказала она быстро, словно боясь, что если не скажет этого сейчас, то забудет, или, что хуже, фотография исчезнет, растворится, как и сам Руперт.

Рут повернулась к Софии, и в этот момент она снова была хозяйкой дома.

— Мне нужно найти её, София. Прямо сейчас, — чтобы вытеснить то, другое лицо.

Она посмотрела на недоеденные пероги в своей тарелке.

— Спасибо за ужин, мисс Коэн. А теперь, если вы меня извините, мне нужно совершить небольшую кражу у вечности. Дженнингс, — она перевела взгляд на дворецкого, который поспешно встал, вытирая губы салфеткой. — Доедайте. Мир не рухнет, если дворецкий О'Доннеллов однажды поужинает горячим.

С этими словами она развернулась и пошла к двери, ведущей на лестницу для прислуги. Ей казалось правильным подняться на хозяйский этаж именно этим путем — тайным, скрытым от глаз парадных портретов, путем, которым ходили те, кто поддерживал жизнь в этом доме, пока хозяева играли в свои сложные, трагические игры. Она шла искать маленькую черно-белую карточку, бумажный щит против надвигающейся тьмы, и стук её каблуков по деревянным ступеням звучал как обещание битвы.