Пожертвовать ценной фигурой — несложная задача. Расчёт, план, стратегия, и даже ферзь может уйти с доски с шиком, с помпой, с триумфом — унося с собой надежды противника на победу и нормальный сон после партии. И пешки, и фигуры подчинены игроку и, хочется верить, испытывают какую-то маленькую, деревянную радость отдать свою жизнь ради общей победы, тем более что им не больно, и они, фениксам подобные, возродятся и выстроятся по своим местам к началу следующей партии, готорые заново пройти свой жизненный путь по чёрно-берым клеткам. Но то фигуры. Те в прямом и бесспорном подчинении у пальцев, которые толкают их к победе, и у мозга, который всё это придумал. Всё это спланировал. Всё это держит под контролем.

В жизни же всё не так. В жизни даже самые ценные для нас фигуры обладают собственным мышлением и независимой волей. Это порой раздражает. Когда человека нельзя просто передвинуть на нужную клетку. Поближе, или подальше, или вовсе пожертвовать ею и отложить с доски, чтобы не отсвечивала, не путалась под ногами, не мешала. Игра в людей далеко не так интересна, потому что они делают то, что сами захотят. А когда одна из наиболее ценных фигур вдруг объявляет не шах или мат, а бунт не по правилам, вдруг вместо прямой атаки или даже коварной вилки просто вонзает нож в спину, отвергая вообще какие бы то ни было понятия о здоровом спорте...
Это трудно вынести.

Трудно вынести взгляд, который смотрит так, будто просто играет против тебя и просто сделал ход. Будто между вами снова только доска, 64 клетки и ничего личного, даже в общей постели. Трудно вынести слова, которые звучат пощёчиной, хотя и сказаны с пожатием плечами и без единого прикосновения. Ещё труднее обнаружить, что это не ферзь самолично ушёл с доски в любом угодном направлении, это он возомнил себя королём и это тебя принесли в жертву, потому что комбинация показалась удачной, а долгосрочная стратегия... А чёрт с ней, с долгосрочной стратегией, и с твоим сердцем, которое так же зависело от этой стратегии, как и вся чёртова партия.
Есть неудачные комбинации. Есть безнадёжные партии. Есть бесповоротный проигрыш, до кторого можно просто не доводить. Можно опрокинуть собственного короля, остановить часы, пожать руку, встать, уйти. Хотя, пожать руку... Много чести. Пожать хочется кулаком и челюсть. Почему-то болят костяшки — она в самом деле это сделала?..

Мир немног рухнул и немного перестал казаться реальным. Он сжался до ковра в коридоре дорогого отеля, затем ограничился кабиной лифта и собственным дыханием. Затем в лобби снова расширился и набросился всем своим ярким светом и услуживостью. Этот чёртов город, который никогда не спит, и его чёртова роскошь и гостеприимство. Он готов бросить к ногам гостя всё, и особенно настырно предлагает себя тем, кому не хочется ничего, только провалиться сквозь землю и, и!.. Что ещё "и", чего ещё хотелось — неясно. Хотелось контроля. Порядка. Чтобы пропало это ощущение выбитой из-под ног табуретки, петли удушающей реальности на шее. Хотелось куда-то деться. Быть не здесь и не сейчас. "Сейчас" решить будет трудно, а вот не "здесь" — это настолько же подконтролько, как любой другой ход на доске. Правда, "не здесь" требовало какой-то конечной цели, какой-то клетки, куда передвинуть самоё себя и там поселить, пока остальные пешки вокруг как-нибудь разберутся сами. Но об адресе можно подумать по пути.

На улице накрапывал дождь. Как-то издевательстки, вполсилы. Как новичок, который ещё не избавился от дурацкой привычки трогать фигуры до того, как решил их двигать. Раздражало. Впрочем, сейчас всё раздражало. Прохладно и мокро снаружи раздражало так же, как тепло и сухо в помещении. На огненную ярость внутри и ледяное отчаяние ни то, ни другое не могло повлиять. Нужно было идти. Куда угодно, не глядя, не разбирая дороги, шагами втоптать произошедшеше в мокрый тротуар. Оказаться не здесь. Не здесь. Не сейчас.

Дорогу перегородило такси. Ровно в том направлении, где смутно планировалось "не здесь". Модель машины странная, устаревшая, но в этом городе полно пижонов, да и повозка с лошадями — тоже аттракцион. Это наверняка очень дорого и неразумно, но с другой стороны, такси ещё быстрее отвезёт туда, где не здесь. Подальше от того чёртого номера, от чёртового отеля, от человека, который умудрился в один ход стать чужим, монстром. Вариант Франкенштейна-Дракулы¹.

Её звали Эсме. За один день она выиграла десять партий на турнире, и проиграла одну, личную. Теперь она увидела себя в затемнённом стекле странного винтажного автомобиля и даже удивилась тому, насколько у неё ничего не поменялось в лице. Гнев сковал все мышцы, ни морщинки не пролегло. Слёзы тоже и не думали собираться в уголках глаз, так и бродили внутри, можно было подумать — это они отравляют всё существование, это они превратили желудок в яму, это они затопили весь организм изнутри и, не находя выхода, вскипели и обварили все остальные ощущения. Эсме казалось, что лёгким больно дышать, но даже поморщиться не получалось. Лицо отказывалось двигаться.

Взявшись за ручку и потянув, она открыла дверцу и без единой отчётливой мысли села внутрь. Салон был таким же непривычным, как наружность автомобиля. Мир снова сжался, как в лифте, в зеркале заднего вида мелькнул вопросительный взгляд, хотя ни слова ещё не прозвучало. Эсме пыталась вспомнить слова. Хоть на каком-нибудь языке, кроме 1.e4 e5 2.Nc3 Nf6 3.Bc4 Nxe4 4.Nf3 d5 . Пока думала, открылась вторая пассажирская дверца, по ту сторону старомодного сиденья — кстати, без единого намёка на ремни безопасности. Следовало что-то сказать. Что здесь уже занято и что Эсме не нужны попутчики. Что она их просто не выдержит. Что её маска рано или поздно даст трещину и что-то выплеснется наружу, хорошо, если только слёзы. Но она всё ещё не могла вспомнить ни один из человеческих языков и потому просто смотрела на вторую женщину, без всякого выражения.

Отредактировано Sophia Cohen (2025-09-29 21:39:36)

Эмоции неудобны тем, что они не поддаются анализу. Не так, как последовательность шахматных ходов, где есть очевидная стратегическая выгода и тактическое преимущество. А эмоции, мало того, что не поддавались контролю, так ещё и возникали без спроса и не уходили, когда были совершенно не к месту. Как стихийное бедствие. Хуже. Ни одно стихийное бедствие снаружи не может быть так же сложно к переживанию, как стихийное бедствие внутри. При пожаре или землятрясении либо умираешь (чем скорее, тем лучше), либо действуешь по какому-то, в целом, логичному протоколу. При пожаре выбегаешь на улицу, при землятрясении падаешь и накрываешь голову, или держишься поближе к несущим стенам, в падающем самолёте надеваешь маску сам прежде, чем помочь ребёнку или соседу. Даже в цейтноте есть несколько надёжных стратегий, с помощью которых крепкий игрок может вынудить ничью, а такая, как Эсме, и вовсе повернуть чёрно-белую шахматку вспять и выиграть партию.

А вот что делать в таком цейтноте, который наступает внутри, который соединяет в себе пожар (происходящий где-то в крови), землетрясение (где-то в сердце) и падающий самолёт (по ощущениям это происходит в желудке и в голове одновременно)? И никакого протокола. Никакой схемы пожарной безопасности, никто не напечатал даже жалкого буклета. Вот Эсме и страдала. Эта сторона челоческой жизни вызывала у неё изрядные затруднения. Она долго и мучительно сходилась с людьми, если вне шахматных партий. Даже если ей с первого обмена пешками нравился партнёр, то стоило им встать из-за стола, или заменить доску на нём двумя чашками кофе, она отчаянно пасовала. Вела себя, как иногда ведут себя кошки с незнакомыми людьми — которые забиваются под диван примерно на две недели, пока не обвыкнут. А обвыкают только в случае, если новое лицо все эти две недели находится рядом и ведёт себя прилично.

Тем больнее гремело сердцетрясение теперь. Уже больше года назад она позволила своей внутренней кошке вылезти из-под дивана к этому человеку навстречу и даже свернуться с ним клубком, и даже обнаружить в этом что-то, чего недоставало в жизни раньше. Позволила себе слабость, чувствительность, снять оборону. Теперь сожалела. Эсме не отдавала себе в этом отчёт, но прямо сейчас эта оборона наслаивалась быстрее, чем когда-либо прежде, и крепче чугуна. Никого нельзя туда пускать. Потому что если пустить и зазеваться, то потом приходится переживать всё это, что мешает ей даже говорить. Мешает спокойно и внятно пообщаться с этой барышней, которая тоже искала такси. Элементарный житейский разговор. Не сеанс одновременной игры с завязанными глазами. Эсме предпочла бы такой сейчас. Досок на пятьдесят.

Но ей говорили, что если бы она только сделала усилие, периодически вспоминала бы улыбаться, и говорила не первое, что возникало в голове, а хотя бы второе — то и вне шахматных партий одерживала бы блистательные победы. И ведь Эсме даже была согласна стараться, только ей следовало подумать. В жизни вне доски не было часов, которые бы как-то её ограничивали, то есть часы были, но невидимые, и когда время истекало, собеседник просто обижался — а это само по себе казалось какой-то подставой. Кто писал эти правила?

Так вот, к тому времени, как Эсме сформулировала то, что следовало сказать ("Прошу прощения, боюсь, нам не по пути") — странное такси уже с пару минут как тронулось. Там уж и сама незваная барышня заметила неловкость положения и засуетилась. Эсме испытала облегчение, что попутчица попалась такая догадливая. От неё вообще веяло теплом, даже в физическом смысле, несмотря на дождь на улице. Как будто та пришла из тёплого или даже душного помещения, и сама была согрета компанией и, наверное, напитками. Судя по платью и помаде, она возвращалась оттуда, где было весело. И её сегодня никто не предал. Эсме была искренне рада за неё, но тем более разными дорогами стоило им сегодня ехать.

Она надеялась, что всё таки обойдётся, без необходимости выдавливать из себя слова. Она даже готовилась улыбнуться на прощание (подвиг в нынешнем настроении). И тогда...
Та заоглядывалась. Эсме заметила и тоже повернула голову к своему окну. Город был тот же, да другой. Эсме впервые пребывала в Париже, но даже она знала, что ещё вчера не было таких фонарей, автомобилей таких нарядов на улицах. Это не был стихийный карнавал, эти люди выглядели неумолимо-буднично. Музыка не играла... То есть вот, уже играла. Они проехали мимо ярко освещённого входа в ночной клуб, музыка лилась оттуда. И музыка тоже была... Непривычная для современного клуба. Без единого вкрапления электроники.

— Я ещё даже не сказала ему, куда хочу поехать, — сообразила вдруг Эсме, и тоже вслух, и её лицо наконец изменилось: она нахмурилась. Переглянулась со своей соседкой, хотя слова по-прежнему рождались медленно, но ситуация казалась логичнее. То есть, понятно в ней не было ничего, но их везли в неизвестном направлении, и последовательный протокол на такой случай можно было предположить, хотя на похищение это мало было похоже. Во всяком случае, оружие на них никто не наставлял.

— Остановитесь, — ровно и без паники потребовала Эсме, тем тоном, которым требуют отложить партию до завтра, и даже вспомнила добавить, — Пожалуйста.

К их общему удивлению, водитель подчинился. Их такси плавно затормозило, прижалось к тротуару неподалёку от ярких огней клуба, хотя на асфальте не было видно знакомой парковочной разметки или знаков. Двери не были заперты. Человек за рулём молчал и только теперь его пассажирки обратили внимание, что у него нигде не было счётчика. Но он и не говорил о деньгах. Он вообще не говорил. Лицо в зеркале заднего вида было бесстрастно, может только какая-то чертовщина блестела в уголке глаз. Эсме не захотела выяснять, какая. Снова-таки, ситуация казалась логичной: из машины, которая везла их в неизвестном направлении, и от неразговорчивого водителя следовало держаться подальше. Выходить и искать иной путь.

— Идёмте, поищем другие такси, — она снова бросила взгляд на попутчицу и открыла дверцу со своей стороны. О деньгах так никто и не заикнулся. Им дали выйти, и странный автомобиль уехал в ночь, только теперь он затерялся в полной улице таких же, как он. Эсме огляделась в поисках таблички с названием улицы и тогда заметила любопытные взгляды прохожих. Сама она была одета в платье существенно короче, чем те, которые прогуливались вокруг. А вторая барышня была в таком шелковом, красиво облегающем — слишком красиво, и на неё тоже косились, вот кто-то показал пальцем. Почему-то теперь Эсме чувствовала какую-то общность с ней. Они выделялись. Они были чужими, и, что хуже, заметно чужими. Не стоило расходиться далеко. Вокруг не было видно ни одного привычного автомобиля, ни одной пары джинсов. Очень своеобразный район города.

— Вы не бывали в этих местах раньше? — уточнила она без особой надежды, — Не знаете, куда это нас завезли?

Отредактировано Sophia Cohen (2025-10-05 13:05:36)

Но рыжеволосой девушки за спиной у Элеанор не оказалось.
Та осталась по ту сторону проезжей части, пропуская тот автомобиль с гудком, и так и не успела перейти, потому что её схватили за руку. Схватили и тут же отпустили, но Эсме оглянулась, так же испытав внутри, что замешательство, которое грозило перейти в панику, теперь ещё и окрасилось оттенками откровенного страха, потому что эта незваная ладонь была крупной, мужской.

Эсме с самого начала усомнилась в гипотезе, что они попали на съёмочную площадку. Но по своему обыкновению вместо возражений первым ответным ходом выбрала молчание. На самом деле, она честно взвешивала предположение: оглядывалась в поисках хоть каких-то знакомых элементов. Ей не доводилось раньше бывать на настоящей, большоей съёмочной площадке исторических фильмов, но она бывала на телестудии какой-то утренней передачи, которая призвана была пародировать обывательскую кухню. Так вот — то, что попадало в кадр действительно было очень достоверно, но зато вокруг теснились нагромождения самой разнообразной техники. Свет, звук, вентиляция, лианы проводов, и толпы, толпы людей. Некоторые из них с папками, почти все — с переговорными наушниками, многие в ярких, заметных жилетах, на которых была написана их должность. Студийные зрители передачи считались массовской и за них отвечала отдельная команда. Вокруг ценного оборудования никого не оставляли без присмотра или без дела.

Даже при таком скромном опыте, Эсме сделала осторожное предположение, что если бы всё это были декорации, костюмы, а все прохожие это статисты — их никто не оставил бы разгуливать без сценария, в полном реквизитном обмундировании. Даже если сейчас перерыв или снимают другую сцену, никто не стал бы жечь такие натуральные огни и вывески, никто не доверил бы массовке все эти меха, которые выглядели подозрительно натуральными. На асфальте были бы видны рельсы, по которым должна ездить огромная киношная камера, чтобы снимать виды улицы, или виднелся бы кран для неё. В мире кино, как, впрочем, и во всём остальном, нынче всё было подчинено бюджету и смете, и ни цента электричества или времени массовки не должно быть потрачено впустую.

Снова-таки, таксист. Если и он нанятый актёр, то зачем подобрал вне съёмочной территории и привёз двух пассажирок, одетых явно не по сценарию?
Но делиться этими наблюдениями, которые опровергали теорию о киносъёмках почти полностью, Эсме не спешила. Во многом потому, что у неё не было альтернативной гипотезы, нечем было сделать ответный ход, хотя бы даже ответный аргумент. Разметав предположение, она оказалась в этом незавидном положении, и ей не очень хотелось усиливать ощущение недоразумения. Тем временем, её попутчица и товарка по несчастью... Впрочем, пока ещё не несчастью. Пока ещё всё просто было странно. Да, пожалуй так. Так вот, её попутчица и товарка по замешательству говорила и шагала так уверенно, что ей очень хотелось довериться. Будто одно её убеждение может вернуть ощущение нормальности. Кроме того, инстинкты подсказывали Эсме, что им всё-таки не стоит разлучаться, потому что это место каким-то образом было им ещё более чужим, чем весь остальной Париж. Та барышня тоже приезжая — говорила на английском и без французского акцента.

На них обращали внимание. Эсме чувствовала это кожей. Это было знакомое ощущение, потому что она всё это время отказывалась играть в женской лиге, а настырно разбивала мужской шахматный мир, всё ещё строивший из себя элитный клуб, в который нежные женские интеллекты не приглашены, потому что не потянут. А сейчас ещё и её собственные ноги были открыты выше колена, и в тонких колготках казались обнажёнными. Не по погоде, и явно не по моде окружающих людей. Стоило присмотреться, как она заметила нахмуренные брови. Стоило прислушаться, как она услышала фырканье, возмущённые возгласы. Эсме играла на чужом поле и действовала не по правилам просто одним своим видом. Будь это съёмкой, их давно отловили бы люди в жилетах и устроили нагоняй, что две статистки сунулись на площадку без костюмов.
Назревал риск — если не скандала, то глубокого недопонимания.
Инстинкт самосохранния хотел заставить Эсме заговорить со спутницей, но она не успела.

Та ускользнула и едва не попала под такой же ретро-автомобиль, что привёз из в это чёртово место. А пока Эсме дожидалась момента перейти, кто-то воспользовался её одиночеством.
Впрочем, как уже было указано, мужчина сразу же отпустил её руку. Он выглядел опрятно, но неотёсано. Ухмылялся из под шляпы, курил, разглядывал рыжую девушку с нескрываемым интересом. Что-то говорил. На французском. На таком французском, что даже Эсме слышала разницу. Полчаса назад в отеле говорили совсем не так. Другой сленг, другие интонации — всё то, что язык развивает со временем, с каждой новой эпохой.
Эсме выучила немного французского, но только чтобы не быть совершенно беспомощной в стране, куда приезжала только на несколько дней турнира. Чтобы создать хорошее впечатление у французов, которые, говорят, не любят беседовать на английском даже с туристами. Но она не понимала, называет прохожий её "цыпочкой" или кем похуже, и что он спрашивает — забыла ли она надеть остальное, или уточнял цену. Ко всем остальным переживаниям прибавились чисто женское ощущение опасности. Пальцы крепче сжали клатч, в котором из оружия были только помада, кошелёк и ключ от номера отеля.

Она пробормотала на французском что-то вежливое ("Прошу прощения, мне нужно уходить"), повернулась, и так же стремительно, не оглядываясь, перешла дорогу.
Увидела, что и возле киоска остановилась пара мужчин, пожилой и молодой, которые откровенно разглядывали и обсуждали её спутницу, и тонкое платье. Оно очень ей шло, но в этом было и его проклятие — это был тот фасон, в котором женщина выглядит ещё более обнажённой, чем если бы она в самом деле была голой, пусть даже ноги закрыты полностью. Эти двое мужчин пока не оставляли впечатления прямой угрозы, скорее рассматривали чудную барышню, как музейную диковину. Говорили негромко и не обзывались. Очевидно, возмущались нравами.

Эсме взяла попутчицу за локоть и тихо, твёрдо произнесла только одно:
— Нам нужно уйти с улицы. Срочно. На нас обращают внимание, и это не безопасно.
Проследив за взглядом спутницы она тоже посмотрела на дату газеты. Посмотрела на соседнюю стопку журналов, и ещё на другую. Сентябрь 1925 года. Ладно, об этом можно будет подумать, когда они найдут, куда спрятаться со всем своим шёлком и голыми ногами. Только куда?
С одной стороны, мозг не должен был принимать реальность таковой, что они каким-то образом попали в 1925 год. С другой стороны, это довод всё объяснял лучше, чем теория о съёмках исторической драмы, и если допустить это безумие, то оно объясняло так же и повышенный интерес к ним. Объясняло его, как очевидную опасность. Это так же диктовало единственный из возможных ходов в этой партии: спрятаться и взять тайм-аут. Но куда же? Если 1925 год царит на улице, то наверняка он же и в общественных местах. Бистро, рестораны, клубы, отели — везде люди заметят их, потому что они не вписываются. Логично? Логично.

Эсме уже куда-то шла. Теперь её ноги взяли шефство, и она вела свою попутчицу, твёрдо держа её под руку. Старалась не смотреть в лица прохожих. Думала. Общественные места не годились. Она свернула на улочку поменьше, потише. Потом свернула ещё раз, не разбирая дороги, метя лишь туда, где было меньше людей. Проходя мимо двери, которая выглядела входом в квартирный дом, Эсме взялась за красивую резную ручку, дёрнула — та поддалась. Осталось лишь молиться, чтобы в этом доме не было консьержки, которая бы спросила, к кому из жильцов они явились. В таком виде.

Отредактировано Sophia Cohen (2025-10-23 01:25:52)

Тем временем, её собеседница улыбалась. То есть, у неё на лице происходило то, что у Эсме получалось, когда она улыбалась — чуть дрогнули вверх уголки губ. Нет, в их положении ничего не изменилось, оно в самом деле оставалось невозможным и несколько пугающим, и мозг в самом деле отказывался принимать реальность, как таковую, хотя стена, холодная даже через платье, несколько остужала этот процесс чисто на сенсорном уровне. Но Эсме улыбалась потому, что глядела на пол, а пол в этом доме был выложен чёрно-белой плиткой, возможно, лишь имитирующей мрамор. Но этого хватило. Знакомый и самый безопасный для Эсме узор. Просто смотреть на него было достаточно, чтобы успокоить как сердцебиение после их побега, так и мысли, которые может и хотели бы побиться в истерике, но этому было слишком незнакомое для них занятие. Клеток здесь было больше, чем 64, это само собой, но Эсме мысленно выбрала себе участок пола 8 на 8 и наскоро разыграла партию, просто в качестве лекарства. Обычно она делала это на потолке, на полу впервые. Решила сразу пойти конём, то есть, начала с дебюта Рети.

Через две минуты её дыхание выровнялось, улыбка чуть усилилась, мысли вернулись в какой-то привычный порядок, как будто их тоже расфасовали обратно по чёрно-белым коробочкам. Не поднимая взгляда от пола, Эсме наконец ответила своей спутнице, потому что только теперь могла отмотать назад их разговор, то есть её возмущённый монолог, ни слова в котором она не упустила.
— Я не думаю, что это был реквизит, и я не думаю, что это были актёры. Этого в самом деле не может быть, но если мы отбросим версию съёмочной площадки, карнавала или вечеринки богачей, то у нас остаётся не так много вариантов. Впрочем, о том, как это возможно, мы можем подумать попозже, это сейчас не первостепенная важность.

Это была наиболее продолжительная речь из уст Эсме с тех пор, как она последний раз давала интервью, а то было за три дня по её поездки в Париж.  Не отрываясь от своей воображаемой партии, она в самом деле с удивлением осознала, что ей проще было отложить самую невозможную гипотезу — о перемещении во времени, и дать ей постоять, а для начала решить другую проблему.
— Нам небезопасно здесь находиться, потому что мы привлекаем к себе внимание — тем, как мы выглядим. Нам нужно найти одежду, которая поможет нам не выделяться и... — Эсме выдержала паузу, потому что следующая логичная мысль была малоприятной, этически весьма сомнительной, — И нам, вероятно, понадобятся деньги. На всякий случай. Наши здесь не сгодятся.

Она наконец подняла голову и взглянула на вторую барышню, которая прислонилась к стене напротив и выглядела такой несчастной в своём замешательстве, что даже непоколебимая Эсме дрогнула. Но обсессия оказалась сильнее, и сперва она снова опустила взгляд, доиграла невидимую партию (чёрные выиграли), и только тогда отделилась от своей стены. Подошла ближе, но не так, чтобы снова вторгнуться в личное пространство, а вежливо осталась на его пороге.

— Извини за ноготь. Но если бы я тебя не увела, нас с тобой попытались бы снять, или вызвали бы полицию, —  сложив руки на груди, Эсме попыталась смягчить выражение лица, — Я тоже не понимаю, как так произошло, и я не знаю, как нам выбираться, но нам нельзя было просто оставаться на улице, с тем, как мы одеты, и в такой час.
Кстати, какой час?
Эсме взглянула на запястье. После того, как на сегодня завершился турнир, она провела некоторое время в баре того отеля, с прошлыми и будущими соперниками, обсуждая стратегии, затем поужинала и вернулась в свой отель, где ей разбили сердце, и уже оттуда она вылетела обратно в ночь. Сколько же тогда было, около двенадцати? Часы показывали всего половину первого. Жизнь первернулась с ног на голову, предложено было принять концепт путешествия во времени, пока на реальных, научно доказанных, нормальных часа прошло чуть более тридцати минут. Иронично.

Как, однако, бурлила ночная жизнь в Париже двадцатых. Эсме напрягла воспоминания на предмет уроков истории и беллетристики, которую она почти не читала. Впрочем, люди всегда были людьми. Возвращались с ужинов, из клубов, театров, кабаре, или напротив, ночь для них была молода и они лишь начинали свою программу на сегодня. И кто-то ведь работал, то есть обслуживал всё это... К слову, о начале программы. Где-то над ними, на одном из верхних этажей, скрипнула тяжёлая дверь и следом вырвался хохот нескольких голосов. Некая компания покинула квартиру и спускалась вниз.
Обе гостьи из будущего переглянулись тревожно, Эсме прижала палец к губам и заоглядывалась.

Смех приближался, сопровождаемый компанейским разговором. Стоило говорившим отсмеяться, оказалось, что они беседовали и шутили на английском, причём, один из них говорил с сильным американским акцентом. Эсме уловила этот факт, но сейчас не было времени обратить на него внимание, да и её спутница, очевидно, слышала не хуже. Вместо этого им следовало бы где-то скрыться, и барышни быстро обнаружили отдельную дверку, которая никак не могла быть входом в квартиру — и точно, это была подсобка. Швабры, инструменты и влажные тряпки, которые попахивали одновременно грязью и моющими средствами. Подсобка была достаточно просторной, она не просто вместила двух барышень, но обнаружила в другой стене ещё одну дверь, такую же неказистую.

У них было ещё несколько секунд, пока компания спускалась. Оставив щёлку и в её свете разглядев на полке коробки спичек, Эсме взяла один. Снова раздался голос американца:
— Кстати, Джорджи, я же сначала забыл, что за номер ты говорил! Ты-то в пятнадцатой, а я почему-то был уверен, что ты в тринадцатой, в счастливой. Сунулся туда, так там меня встретила какая-то сумасшедшая старуха со скалкой!.. Еле ноги унёс!..
— Это мадам Менье, она сама не своя, у неё сын погиб на войне, можно понять, знаешь ли, — Джорджи говорил с французским акцентом, то есть, наверное, он всё-таки был Жорж.
К мужским голосам примешались женские, они что-то щебетали, уже покидая парадное, которое скоро вновь погрузилось в гулкую тишину.
Эсме снова приоткрыла дверь, пуская в подсобку полоску света, потому что так и не нашарила выключателя.

— Теперь мы знаем, что в пятнадцатой квартире никого нет. Скорее всего. Осталось попасть внутрь, — пробормотала она себе под нос, и заинтересовалась второй дверцей. За ней нашлись ступени в сырую темноту. Чиркнув спичкой, Эсме стала спускаться, но теперь нашла выключатель быстрее, хотя светильники в подвале давали значительно меньше света, чем рожки в парадном. Зато они осветили то, что подало ей идею. Помахав рукой, она затушила спичку и взглянула на свою новую знакомую, кивая головой в сторону одной из стен:
— Я знаю, что это. Это лифт для угля, смотри... Его сюда привозят, и по этой шахте поставляют жильцам на кухни. Я кино видела, там по такой попали в квартиру. Посмотришь, на каком этаже пятнадцатая? А я пока разберусь, как эта штука работает.

— Эсме Винтер, — коротко отозвалась её спутница, которая тоже машинально пыталась и отряхнуться, и оглядеться, и не выронить свечу, и найти выключатель. В квартиры точно было проведено электричество.
Оглядев стены возле двери, Эсме нашла её, щёлк — и добротная комната залилась мягким желтоватым светом. Её сообщница, назвавшаяся Элеонорой, Эл, уже изучала шкаф, но Эсме поймала её взгляд, на мгновение прижала палец к губам и добавила негромко, едва ли не шёпотом:
— В квартире такого размера может проживать прислуга.

В фильме, который она вспомнила, завидев угольный лифт, именно так всё и было: горничная имела свою каморку и храпела на всю квартиру. Но здесь никто не храпел. Тем не менее, Эсме неслышно выглянула обратно в коридор, не потревожил ли кого-то в квартире лязг лифта и голоса непрошенных визитёров. Но в коридоре, в просторной гостиной, за закрытыми дверьми висела тишина. Удовлетворившись на первое время, Эсме только плотнее прикрыла дверь в спальню. Проведала свою спутницу, занятую экспедицией в шкаф:
— Как успехи? — спрашивала всё ещё вполголоса.

Чтобы не лезть к Элеанор под руку, Эсме огляделась. Теперь уж можно было не сомневаться, что это не съёмочная площадка и не вечеринка богача. Не могло им так повезти, что они случайным образом попали бы в квартиру, где тоже что-то снимали, так дотошно продумав детали. Изучив обстановку, Эсме заметила фотографию на стене, изображавшую молодую супружскую пару — она подтвердила, что Жорж женат, а значит, если в этом шкафу не найдётся дамского платья, то где-то в квартире у мадам де Монтень должна быт отдельная гардеробная. Так же вероятно, что у хозяина квартиры здесь был кабинет с полноценным рабочим сталом, но в углу спальни угадывался секретер — возможно, им пользовалась хозяйка для корреспонденции. Здесь были подготовлены именная бумага и дорогое перо, резной бронзовый пресс-бювар.  Здесь же стоял календарь, который ещё раз подтвердил — сентябрь 1925 года.

Опасность миновала, они скрылись с частной квартире, нервны немного отпустило и Эсме наконец позволила невозможности происходящего немного ударить в голову. 1925 год. Промежуток между большими войнами, стремительный прогресс в технологиях, не грянула ещё Великая Депрессия. Эсме так и застыла над секретером, таращась в календарь, в котором почерком с завитушками кое-где стояли какие-то пометки, но она ничего не видела. Вместо этого её мысль села на любимого конька.

1925 год. ФИДЕ только год как сформирована, порядок шахматных соревнований ещё не сформирован, в 1924 году их пытались включить в программу Олимпиады, но в итоге лишь провели параллельно "шахматную олимпиаду" здесь, в Париже. Где-то там, прямо сейчас существуют живые Алехин, Капабланка, Ласкер. "Здесь", всего несколько месяцев назад, в феврале, Рети установил рекорд по одновременным партиям вслепую. До первого женского турнира должно пройти ещё два года, где-то за проливом Вера Менчик и Эдит Прайс борятся за титул сильнейшей шахматистки, создавая прецедент, прокладывая женщинам дорогу в большие шахматы. Эсме вздохнула глубже и у неё защекотало в животе, когда она вспомнила, что она знает тактику игры всех своих великих предшественников, ставших вдруг современниками, а так же тех, кто потом отвоевал у них титулы, кто развивал их стратегии, что сейчас её собственный рейтинг выше, чем у Капабланки на пике его карьеры. Она одна в своём роде и как же легко было бы прогреметь в истории более, чем не полвека раньше!..

Увлечённая этими абсурдными, невозможными, но бесконечно соблазнительными мыслями, Эсме аж присела на стул, обитый ситцем и не сразу услышала, что её зовёт Элеонор.
Та обнаружила-таки в шкафу пару платьев, которые, наверное, можно было счесть подходящими — если не по мероприятию (импровизированный взлом в результате непредвиденного перемещения во времени), то хотя бы по эпохе. Протянув руку за одной из вешалок, Эсме тоже обратила внимание, что её рука испачкана углём.
— Нам не помешало бы заглянуть в ванную, — предложила она и снова подхватила свечу, чтобы не натыкаться на предметы в незнакомой обстановке в коридоре.
Как мотыльки, барышни проследовали за огоньком свечи, вместо крылышек шурша тканью платьев. Ванная в квартире тоже была обустроена по последнему слову 1925 года и педантично отдраена. Увидев себя в зеркале, Эсме поджала губы и потянулась к замочку молнии на спине. Ей не пришло в голову смутиться своей новой знакомой. Женская солидарность, солидарность случайных путешественниц во времени, вынужденных наспех перевоплощаться. Оставшись в белье, которое, к счастью, не пострадало в угольном лифте, Эсме нашла чистые полотенца — подумала, что душ можно не принимать, только смочить их и стереть всё самое заметное. Они ведь не собирались производить впечатление в приличном обществе, напротив, стремились сбежать обратно, в своё время, а для этого им требовалось лишь слиться с толпой, а не блистать в ней. Впрочем, к этому ли они стремились?

Эсме вдруг посмотрела на Элеонор и подумала, что они вовсе не обсуждали своих намерений, то есть, долговременных. С ними что-то произошло, и всё это время это "что-то" должно было как-то уложиться. Но вот они уж больше получаса в другом времени. Эсме, например, уже посетили мысли изменить ход истории. Может, они посетили и Эл? Но что-то в подсознании подсказывало, что не стоит этого делать. Неизвестно, чем обернётся настоящее, если в 1925 году Капабланку обыграет какая-то неизвестная девица. Если верить писателям-фантастам, из-за такого взмаха крыльев бабочки может случиться третья мировая война. В любом случае, всё это следовало обдумтаь. Потому Эсме не торопилась заговаривать, пока её сообщница так же приводила себя в порядок.
Они поделили платья, помогли друг другу с малознакомыми фасонами. Элеонор не забыла прихватить даже чулки, старомодные, с полоской сзади. Намочив ладони в раковине, Эсме провела ими по волосам, сняла оттуда клок паутины — тоже, видимо, сувенир из подвала или из лифта. Критически оглядев Элеонор, она удвлетворённо кивнула:
— Тебе идёт. Пойдём поищем туфли и деньги? И надо будет выбираться и искать такси. Если оно привезло нас сюда, может, оно и увезёт.

Вместо со звуками открываемого замка доносилась приглушенная речь. То есть, женский и мужской голос старались говорить потише, но у них плохо получалось.
Эсме тоже ощутила, как внутренности как будто кто-то дернул железным крюком вниз, но держалась молодцом и старалась соображать. Нашла в полумраке руку Эленор, встретилась с ней взглядом и одними губами, без звука произнесна: "Кухня". Ступая на носочки, чтобы каблуки не стучали о нарядный паркет, барышни юркнули обратно, к до боли знакомым ведрам с картошкой и луком, шелуха которого шуршала под ногами. На фотографию в руках спутницы Эсме успела только нахмуриться, там и впрямь трудно было разобрать лицо таксиста, а автомобили и так все были на одно лицо, особенно такси. Расследование придётся пока отложить.

Вместо этого, Эсме старалась рассуждать логически. Жорж и его дама — жена, ведь в спальне была их свадебная фотография — люди зажиточные, и в квартире есть место для прислуги, а значит, кухня — последнее место, куда они отправятся в такой час, какова бы ни была причина их скорого возвращения. А вот и их голоса стали слышны: добавшись домой, закрыв входную дверь, мадам и месье совсем перестяли стесняться. Оказалось, что они ругаются, страстно и совершенно непонятно. Во всяком случае, говорили они так быстро и так красочно, что Эсме не хватало её познаний французского языка другой эпохи, кроме как на то, чтобы разобрать слово "Cretin!", которое несколько раз прозвучало женским голосом. О чём они погли поругаться так скоро после начала ночного кутежа? Жорж приставал к другой даме, которая щебетала с его женой на лестнице? Или это мадам де Монтень позволила тому американцу за собой ухаживать? Или всё гораздо проазичнее, и Жорж позабыл дома бумажник, тот самый, который немного ограбила Элеонор? Но разве забытый бумажник заслуживал такого скандала?..

Приоткрыв рот, чтобы взволнованное дыхание получалось потише, Эсме приоткрыла дверцу кладовой, буквально на щелку, и навострила уши, изо всех прислушиваясь к семейной ссоре, от которой их теперь отделяли пара стен и дверей. Но голоса всё ещё препирались на повышенных тонах.
— Сейчас или никогда, — решилась Эсме на чистой интуиции и снова потянула Элеонор за руку. Ступала по прежнему бесшумно, но решительно. У них была одежда, туфли, деньги, их собственные сумочки, и этот шанс. Свет они не зажигали, и это не понадобилось. Кухня была погружена в темноту, но полоска света из-под двери говорила о том, что коридор освещен.
Сердце колотилось так, что это ощущалось почти больно. Тем не менее, Эсме глубоко вдохнула, приоткрыла кухонную дверь. Голоса ругались слева, в спальне. Сложно было определить, в какой стадии ссоры находится пара, но судя по резкости интонаций — они всё ещё вытаскивают на поверхность застарелые обвинения и претензии, а не предпринимают попытки помириться. Значит, время есть, несколько минут. С другой стороны, любой из них может с минуты на минуту в сердцах вырваться из спальни и тогда...

Когда в шахматной партии одна из стратегий заведомо казалась более провальной, Эсме предпочитала не тратить время на мысленную её разработку, предпочитала сосредоточиться на более перспективной. Так и теперь, она рассудила, что сбежать должно быть проще, чем придумать ответ на потенацильный вопрос Жоржа в двум девицам, которые вломились в его дом, напялили одежду его жены, туфли его жены, украли его кровно заработанные на инвестициях франки и его любимую фотографию с такси. С другой стороны, в шахматах противник не сделает ход, пока она не сделает свой, а Жорж или его мадам могли вернуться в коридор в любой момент.

Потому Эсме решилась. Они выскользнули из кухни, по коридору — к двери. Супруги даже оставили ту неплотно закрытой, а значит, молниеносный вывод — собирались вновь вскоре уйти. Возвращались за бумажником или чем-то еще. Возле входной двери ниша, гардероб для верхней одежды. Эсме не глядя вытащила два первых попавшихся пальто, всучила Элеанор, и вот — они вне квартиры. Теперь у них были платья, туфли, непривычные плотные чулки, они прихватили собственные сумочки, эти пальто, немного денег... Там, у Жоржа, остались только... Их вещи. Шёлковое вечернее платье Элеонор и короткое платье-футляр, в котором Эсме была на турнире. Так и лежали там, в ванной, вместе с мокрыми полотенцами. Если — или когда? — супруги де Монтень заметят ограбление, у них будет очень интересный отчёт для полиции. Кто-то в ним вломился, переоделся, взял скромную сумму, не тронув украшения, столовое серебро или позолоченные канделябры, и ушёл. Судя по фасонам чудных одежды, это были женщины — вот что услышит дежурный офицер местного округа. Эсме никак не могла вспомнить, умеет ли полиция этой эпохи работать с отпечатками пальцев.

По лестнице они спускались всё так же молча, оперативно, но на последнем пролёте Эсме притормозила и перегнулась через перила. Она пыталась разглядеть, вернулся ли американец со своими друзьями. Может, остался их дожидаться в фойе?.. Но там было пусто. То же самое Эсме проделала, когда приоткрыла массивную входную дверь, но на улочке перед зданием никого не было.
— Теперь идём. Не бежим, а идём. Теперь мы должны вызвать меньше внимания.
Взяв у Элеанор одно пальто, осмотрев непривычный фасон, Эсме его накинула: воздух оказался прохладным, когда лизнул её голые плечи. Когда обе они оделись, она снова взяла свою спутницу под руку, но теперь они выглядели просто полуночными подругами, которые бесстрашно гуляют в поздний час по переливающемуся огнями Парижу. Сердцебиение скоро успокоилось. Лёгкое головокружение от осознания произошедшего вернулось. На всякий случай, заворачивая за угол, Эсме оглянулась, но ни Жорж, ни кто-либо другой их не преследовал.

— Нам не помешало бы выпить, — выдохнула она наконец, и тут же уточнила,  — Чего-нибудь тёплого.  И рассмотреть ту фотографию, что ты нашла.

Больше можно было не прятаться от этого мира, в который две ошеломленные барышни теперь более-менее вписывались. У них не было шляп, и макияж у обеих был не такой густой и характерный, как у других дам, попадавшихся на глаза, но теперь все эти недостатки — туфли, плохо сочетавшиеся с платьями и пальто, сумочки винтажных, но все же странных фасонов, прически слишком короткие даже для двадцатых — можно было бы списать на стесненные средства или дурной вкус. Но больше они не были диковинами, неуместность которых бросалась бы в глаза за три улицы.
Они были уместны, даже такой глубокой ночью к ним галатно никто не приставал, и мозгу ничего не оставалось, кроме как вернуться к самой масштабной проблеме, охарактеризовать которую по-прежнему можно было лишь сухой и бесстрастной формулировкой "Какого чёрта вообще происходит?" Наконец и Эсме различила в палитре своих переживаний тревогу. Уж насколько проще было придумывать, как спрятаться с любопытствующих глаз и смешаться с толпой. Насколько очевиднее казались все предыдущие поступки: уйти с улицы, юркнуть в подъезд, забраться в любую удобную квартиру, переодеться — пусть это означало, что взять чужое. Де Монтень и его жена не обеднеют без двух платьев и пар туфель и недельного бюджета, потому совесть Эсме была чиста. Не краюху же они отобрали у нищего мизерабля. Тем более, если де Монтень имеет какое-то отношение к этим такси — может, еще придется вернуться к нему с вопросами...

Чтобы не смотреть слишком долго на рюмку коньяка — слишком соблазнительную для человека, который много лет любое замешательство предпочитал решать алкоголем — Эсме наклонилась рассмотреть маленькую фотографию и еще более крошечную эмблему. Песочные часы хорошо подходили эмблемой для путешественников во времени, но змея несколько настораживала. Она совершенно точно не видела эту эмблему раньше и потому только нахмурилась. Но когда она подняла голову, её ответ уже и не понадобился. Её спутница смотрела куда-то за спину Эсме, и та послушно не обернулась, только скосила взгляд на фигуру мужчины, который ещё и остановился к ней спиной, так что Эсме и вовсе не разглядела его лица. А вот сказанные им слова заставили хмуриться ещё больше. "Закроется окно" — это значит, безусловно, возможность вернуться в  "своё" время, но как этот аноним узнал в них случайных и неподготовленных путешественниц?.. Разве что их маскировка получилась ещё хуже, чем они предполагали. Ну или этот человек сам такой же, распознал себе подобных. Нахлобучив шляпу, он сунул руку в карман и Эсме не смогла бы сказать с уверенностью — померещились ей его запонки с песочными часами или нет.

Но что же, чёрт возьми, просходит? Мало того, что предлагается мириться с путешествием во времени, так ещё и принять тот факт, что это нечто систематизированное, и настолько же доступное,  как поездка на такси или поезде? И происходит так запросто, что они с Элеонор умудрились свалиться в другую эпоху по какому-то невероятному совпадению?.. Как её спутница опрокинула в себя коньяк, так Эсме не менее залихватски опрокинула в себя оба кофе, оставив свою рюмку нетронутой. Благодаря сливкам, он был не той температуры, которая обожгла бы горло, но придал сил и помог отвлечься на следующую проблему — Монпарнас.

— Это вроде здесь недалеко, — проговорила она уже на улице, оглядываясь и пытаясь сориентироваться среди ярких огней, — Во всяком случае, на вчерашней обзорной экскурсии было недалеко.
Эсме видела эти улицы в другом времени — во всем смыслах. Экскурсия была развлечением в день прибытия, в качестве отдыха перед турниром, и натренированная память теперь услужливо подсказывала, что гид произносил оба названия — вокзал Монпарнас и это кафе, "Ротонда". Правда, будучи шахматисткой больше, чем поклонницей литературы, Эсме испытывала меньше волнения и не так рьяно старалась разглядеть в посетителях Фицджеральда или Хемингуэя. Куда больше её могло бы заинтересовать «Кафе де ля Режанс», но для его посещения пришлось бы отправиться ещё лет на пятнадцать в прошлое, а лучше в прошлый век, когда там играл Пол Морфи. Интересно, а они могли бы вот так?.. Приехать в девятнадцатый век?.. Вероятно, не на такси...

Первым делом барышни, конечно, побежали не в ту сторону.  Вокзал Монпарнас находится — и даже в 1925 году уже находился — в нескольких минутах от "Ротонды", но сориентироваться им помог ещё один официант, он прибирал уличный столик ещё одного бистро. Развернулись, побежали обратно по собственным следам, и вот тогда нашли верный поворот. Вокзал был почти пуст — не так много поездов отправлялись или пребывали в столь поздний час. Эсме успела побеспокоиться, что у них спросят билеты, но им никто не попался ни в широких дверях, ни на пустынном перроне. "Синий Экспресс" не узнать было невозможно, он сиял начищенными боками глубокого полуночно-синего цвета. Так и держась за руки, барышни продолжали бежать, хотя было очевидно, что они уже не опоздали. Все вагоны были освещены, но только возле седьмого им попался человечек — невысокий старик, в такой же полуночной униформе с блестящими пуговицами и усами такими пышными, что они тоже казались частью профессионального образа. На пуговицах совершенно точно виднелся оттиск песочных часов, обрамленных змеей.

— Vous avez failli rater ça ce soir, mesdames! À quelle année, s'il vous plaît ?*
Проводник начал было говорить на французском, но увидев, как барышни переглядываются, пытаясь отдышаться от своей пробежки, не моргнув першел на чистейший английский без акнцета.
— Я говорю, вам бы следовало подойти чуть пораньше, мы уж почти отправляемся, леди. Так какой год вас интересует?..
Эсме посмотрела недоверчиво — вот так просто, выбирать год на заказ? Но что ещё им делать?.. Потому она выдохнула:
— Девяносто пятый, — увидев поднятую бровь, поспешно добавила: — Тысяча девятьсот.
— О, интересно. Я там ещё ни разу не был. Проходите, свободных мест много. У нас сегодня планируется всего пара остановок, я дам знать машинисту, ваша будет третья.

Он галантно подал руку Элеонор и помог ей вспорхнуть на высоку ступеньку. Затем подал руку Эсме и забрался внутрь следом за ней. А тем временем Эсме успела взять у Элеонор фотографию и теперь сунула её проводнику под нос:
— Вам знаком этот человек?
Старик мазнул по фотографии только беглым взглядом, даже не вглядывался, и поднял странный взгляд на девушек.
— Нет, не знаком. Прошу занять места, мы вот-вот отправляемся. Если вам угодно освежиться или чего-нибудь перекусить, так у нас все найдётся.

Переглянувшись с Элеонор, Эсме незаметно пожала плечами и кивнула вдоль по проходу. Здесь тоже всё было начищено и блестело новизной, даже роскошью. Они быстро нашли пустое купе: сидения были обиты дорогой жакардовой тканью, на столике между ними горела красивая бронзовая лампа. Вроде бы поезд как поезд, только на вид самый дорогой из тех, в которых Эсме доводилось бывать. Но о билетах или оплате до сих пор речи не шло. Она стряхнула тяжелое пальто и устало опустилась на одно из мест у окна. Снова выложила на стол злосчастную фотографию.
— Мне показалось, проводник врёт. Он едва посмотрел на него и сразу сказал, что не знаком. Хотя у него на пуговицах та же самая эмблема, что на этом такси... И тут, гляди!..
Эсме кивнула на дверь их купе: на дверце изнутры был искусно вырезан тот же самый мотив: песочные часы и змея.
Пока они его рассматривали, где-то раздался свисток, в поезде что-то ожило, заурчало-застучало, он дрогнул и плавно тронулся.
_____________________________________
* — Чуть не опоздали сегодня, леди! Будьте любезны, вам в который год?