Она была великолепна в своем гневе. Каждое слово попадало точно в цель. Анжелика знала его слабые места и безжалостно била по ним. А он, начальник полиции, гроза преступного мира Парижа, стоял перед ней, как нашкодивший школяр, и чувствовал, как краска стыда заливает щеки. Она была права. Во всем. Он позволил своему желанию ослепить себя, он был груб, он напугал ее, а затем бросил, заперев на ключ, словно вещь. И синяк на ее запястье, который она с такой театральной яростью ему продемонстрировала, был молчаливым свидетельством его провала.

А затем она рассмеялась и, проходя мимо, совершила немыслимое — поцеловала его в кончик носа.

Этот легкий, насмешливый поцелуй вырвал его из оцепенения. Она не боится. Она снова была той Анжеликой, что играла на равных с королями и кардиналами. И она приняла его вызов.

Дегре медленно повернулся, глядя в спину женщине, пока она шла к его столу и с хозяйским видом наливала себе вина. Его лицо снова стало жестким, но на этот раз в его глазах не было ни страсти, ни гнева. Лишь холодная, смертельная серьезность.

— Король не упырь, Анжелика. Он гораздо хуже, — произнес Дегре так тихо, что ей пришлось обернуться. — Он — сама справедливость. А его справедливость сегодня ночью потребовала крови. Вашей.

Он видел, как замерла ее рука с бокалом, как из ее глаз исчезли последние насмешливые искорки.

— Сегодня вечером в Версале читали новое произведение вашего поэта. Оно было посвящено нежным чувствам Месье к своим пажам. Говорят, его высочество был так огорчен, что упал в обморок. А король был так разгневан, что поклялся на распятии на рассвете увидеть на пике у ворот Лувра голову автора. И головы всех его пособников.

Дегре подошел к столу и оперся на него костяшками пальцев, глядя прямо в глаза самой прекрасной женщине на свете. Расстояние между ними снова сократилось, но на этот раз в воздухе витала не страсть, а запах смерти.

— Мои люди уже прочесывают Двор Чудес. К утру они возьмут и Деревянного Зада, и вашего Клода. И они оба, чтобы спасти свои шкуры, запоют о прекрасной даме в маске, что давала им имена. Ваше имя, Анжелика, единственное, что сейчас стоит между ними и дыбой.

Он выпрямился и медленно обошел стол, запирая дверь кабинета на тот же ключ, которым только что открыл спальню.

— Итак, сражение, о котором вы спрашивали. Оно уже началось. И у вас есть выбор. Вы можете остаться здесь и ждать, пока гвардейцы выломают мою дверь и утащат вас в Бастилию. Или вы можете стать моим союзником. По-настоящему.

Он подошел к стене и нажал на неприметную панель. Часть книжного шкафа бесшумно отъехала в сторону, открыв темный провал потайного хода. Оттуда пахнуло сыростью и речной водой.

— Вчерашняя плата отменяется, — его голос был ровным и безжалостным. — С сегодняшнего дня цена моего покровительства — ваше полное и беспрекословное подчинение. Вы сделаете то, что я скажу. Пойдете туда, куда я укажу. Вы забудете о мести, о памфлетах и о своем прошлом. С этой минуты ваша жизнь принадлежит мне. Потому что это единственный способ ее сохранить.

Он шагнул в темноту прохода и обернулся, протягивая ей руку.
— Либо вы идете со мной сейчас, и мы исчезнем из Парижа до рассвета. Либо вы остаетесь. И тогда, боюсь, наш следующий разговор действительно будет последним. Решайте, графиня. Время пошло.

Холод ее пальцев он ощущал в своей ладони и слышал каждое слово, слетевшее с ее губ. Дегре победил. Анжелика сказала это сама. Но в его душе не было и тени триумфа. Победа, которую удалось одержать лишь под угрозой топора палача, была горькой, как полынь и мерзко воняла предательством. Он получил ее покорность, но какой ценой? Франсуа видел, как маркиза борется с собой, как ее гордость восстает и тут же смиряется перед лицом неизбежного. И попытка свести все к шутке, к неудавшемуся свиданию больше походила на желание защититься, выставить все в ином свете. Анжелика была напугана до смерти, но скорее бы умерла, чем показала ему это. И Дегре знал, но не стремился вывести ее на чистую воду, уж такая у них была игра.

Сердце Дегре сжалось.

— Я ждал этого слишком долго, Анжелика, — голос, отскакивая от кирпичный стен тоннеля звучал эхом, но был начисто лишен иронии, которую она так хотела услышать. — Но сейчас не время для обоюдных колкостей, мы спасаемся от стаи волков. И если вы не прекратите болтать, они услышат нас по запаху ваших духов.

Он дернул ее за руку, заставляя идти быстрее. Дегре не мог позволить маркизе сейчас расслабиться, не мог дать ей уйти в спасительный мир флирта. Она должна была понять, что их старая жизнь кончилась в тот миг, когда он повернул ключ в двери своего кабинета.

— Мы идем туда, где графиня де Пейрак, Маркиза Ангелов и трактирщица из «Красной маски» умрут. И родится женщина с новым именем. Вы больше не принадлежите ни своему прошлому, ни своим врагам, ни даже самой себе. Вы принадлежите мне.

Они остановились перед низкой, обитой железом дверью, скрытой в глубокой нише. Дегре достал из кармана другой, тяжелый, ржавый ключ и со скрежетом повернул его в замке. Дверь поддалась нехотя, и в лицо им пахнуло теплым воздухом и едва уловимым запахом воска и дерева, а не сыростью подземелья, как можно было бы ожидать.

Франсуа втащил ее внутрь и запер за ними дверь.

Они были не в подвале или потайном складе. Это была комната. Небольшая, но обставленная с суровой, мужской роскошью. В камине тлели поленья, отбрасывая живые блики на книжные полки, на тяжелый дубовый стол, на котором стояла бутылка вина и нетронутая еда. В алькове виднелась широкая кровать, покрытая меховым одеялом.

— Добро пожаловать, — сказал Дегре, снимая свой поношенный плащ и бросая его на стул. Под ним оказался не полицейский мундир, а простая темная рубашка и кожаные штаны. Он выглядел моложе, опаснее, и совсем не походил на слугу короля. — Это место не существует ни на одной карте Парижа. О нем не знает ни король, ни мои люди. Я готовил его много лет. На случай войны, чумы или падения монархии. Или на случай, если одна упрямая женщина наконец доведет себя до края пропасти.

Он медленно подошел к маркизе.

— Вы верите мне, Анжелика? — прошептал он, останавливаясь так близко, что она чувствовала тепло его тела. — Если вы все еще меня не боитесь, то вам следовало бы начать это делать прямо сейчас. Потому что здесь нет короля. Нет закона. Нет свидетелей. Здесь есть только вы. И я. И у меня, у нас, очень много времени.

Он не коснулся ее. Просто смотрел на женщину сверху вниз, только сейчас позволяя оценить низкий вырез декольте слишком узкого корсета.

Он почувствовал укол вины, глядя на ее руку, помеченную синяком, но тут же подавил его. Слабость — это роскошь, которую они оба не могли себе позволить. Если он сейчас уступит, даст ей слабину, она тут же возьмет контроль в свои руки, и они оба погибнут. Дегре чувствовал, что должен стать якорем в бушующем океане, скалой, о которую разобьются ее страхи, и гордость.

Вместо ответа на вопрос Франсуа молча отвернулся от Анжелики и подошел к большому, окованному железом дорожному сундуку, стоявшему в углу. На мгновение она, должно быть, подумала, что он собирается достать оттуда оружие или цепи. Он с силой откинул тяжелую крышку, она противно лязгнула о стены, поддаваясь руке хозяина. Внутри лежала не сталь, а стопки простого, добротного полотна и темной шерсти.

Франсуа вытащил длинное, почти монашеского покроя платье из темно-серой шерсти, с простым белым воротником и манжетами. В нем не было ни капли кокетства, ни намека на роскошь. Это была одежда женщины, которая работает, молится и скорбит. Одежда женщины, которая хочет быть невидимой.

Дегре бросил платье на меховое покрывало кровати.

— Вы спрашиваете, что я намерен делать? — он повернулся к ней, и его лицо исказила усмешка. — Я намерен убить вас. Точнее, всех тех женщин, что живут внутри вас и ведут вас к гибели. Графиню де Пейрак с ее гордыней. Маркизу Ангелов с ее опасными связями. Хозяйку таверны с ее жаждой мести. Все они должны умереть сегодня. Здесь. - Он сделал шаг к ней. Потом еще один, и остановился так близко, что мог видеть, как вздымается кружево на груди маркизы при каждом её вдохе.

— Это платье, — он указал на наряд на кровати, — ваша новая кожа. А ваше шелковое чудо, пропахшее Версалем — это ваш саван. Снимите его немедленно.

Анжелика замерла, ее глаза потемнели от возмущения. Ее губы уже приоткрылись для гневного ответа, но Дегре не дал ей произнести ни слова. Он не стал ждать ее согласия. Он просто обошел ее и его пальцы, ловкие и безжалостные, нашли шнуровку на ее спине.

Она вздрогнула, когда он коснулся ее, но не отшатнулась. Маркиза стояла неподвижно, как статуя, пока он петля за петлей ослаблял корсет. В его действиях не было ни капли страсти.

— Вы хотели знать мой план, — прошептал он ей на ухо, и его горячее дыхание коснулось ее холодной кожи. Шелк ее платья зашуршал, готовый соскользнуть с плеч. — План прост. Я раздену вас. Смою с вас все ваши дорогие духи. Накормлю вас простой едой. И запру здесь до тех пор, пока вы не забудете собственное имя. А когда король решит, что вы мертвы и перестанет вас искать, я дам вам новое имя и новую жизнь. Вдали от Парижа. Вдали от всего, что вы любили и ненавидели. А после мы уедем так далеко, как только можно и забудем Париж, забудем прошлое и начнем новую жизнь под другими именами в другом месте.

Корсет был расшнурован. Дегре положил ладони на плечи Анжелики, резко дернул корсаж вниз и платье медленно поддалось, обнажая белоснежную холёную кожу.

— Я намерен спасти вас, даже если для этого мне придется вас уничтожить. А теперь, — его голос стал тише и раздался прямо у нежного уха женщины, обдавая его теплым дыханием, — вы подчинитесь мне? Или мне придется закончить начатое самому?

Отредактировано Sergei Volfert (2025-10-05 21:30:13)

Он шагнул к ней, движением хищника, который слишком долго сдерживал свой голод. Вся его усталость, вся его выжженная дотла душа в одно мгновение наполнилась силой. Он не хотел больше ее спасать. Он хотел ею обладать. И сгореть в том самом огне, от которого пытался ее уберечь.

Прежде чем маркиза успела отшатнуться или произнести хоть слово, он подхватил ее на руки. Она была почти невесомой, хрупкой и тонкой, как птица, но он держал ее так крепко, словно боялся, что она растворится в воздухе или начнет сопротивляться и впрямь улетит раз и навсегда. Анжелика ахнула, вцепившись в его плечи, и ее гневный, испуганный взгляд встретился с его — темным, горящим безумием, в котором не было больше ни капли разума.

Два шага — и он опустил ее на широкую кровать, на меховое покрывало, которое казалось черным на фоне бледной женской кожи. Дегре навис над своей добычей как кот.

— Колодки? Кнут? — прорычал он, и его голос был неузнаваем от хрипоты и желания, столь давно сдерживаемого. — Ты думаешь, я привел тебя сюда для этого? Ты думаешь, я хочу твоей покорности?

Его руки нашли грубую ткань серого платья на ее плечах. Он не стал искать завязки или пуговицы. Шерсть затрещала под его пальцами. Он сдирал с нее эту унылую власяницу, символ своего собственного провала, идиотского плана. Он рвал ткань так, как хотел бы разорвать все годы, что стояли между ними, всю боль, все смерти, всю ложь.

Она вскрикнула, скорее от удивления, чем от страха, пытаясь прикрыть грудь обрывками платья. Но он отбросил их в сторону с презрением. Теперь она лежала перед ним, облаченная лишь в тонкий батист нижней сорочки, беззащитная, дрожащая, освещенная лишь трепещущим светом камина.

— Я не хочу, чтобы ты ползала передо мной, Анжелика, — выдохнул он, и его губы наконец нашли ее. Но это был не тот грубый, наказывающий поцелуй у двери. Это было прикосновение человека, умирающего от жажды и нашедшего источник. Он целовал ее губы, ее щеки, ее веки, будто стараясь промокнуть соленый привкус так и не пролитых слез.

— Я сам хочу ползать у твоих ног, — прошептал он, его губы скользнули ниже, к ее трепещущей шее, к ложбинке между ключицами. — Я хочу подчиняться тебе. Каждому твоему вздоху. Каждому удару твоего сердца.

Поцелуи были долгими, медленными, всеисцеляющими и одновременно разжигающими пожар. Это были те самые, долгожданные поцелуи, которых ждала не только она, но и он сам, не смея себе в этом признаться. Он целовал ее плечи, руки, и, найдя на ее запястье темнеющий синяк — след своей собственной грубости Дегре замер на мгновение, а затем прижался к нему губами, словно пытаясь выпить, впитать в себя ту боль, что причинил ей.

— Я не твой тюремщик. Я твой самый верный раб, — его голос был глухим от страсти. Он поднял голову, и их глаза встретились. В его взгляде больше не было жестокости, а только лишь обожание. — Я не запираю тебя в клетке, Анжелика. Я пытаюсь спасти птицу от нее самой. От ее прекрасных, гордых крыльев, что несут ее прямо в пламя. Позволь мне. Позволь мне быть твоей клеткой, твоей тюрьмой, твоим небом. Позволь мне просто быть рядом.

Он снова склонился, и его рука осторожно, почти робко, легла на тонкую ткань, прикрывавшую ее грудь. Он не срывал ее, он ждал. Вся власть в этой комнате, в этой вселенной, теперь безраздельно принадлежала ей. Один ее жест, одно слово — и он бы отступил. Не задавая вопросов, не позволяя себе нарушить запрет.

Его собственное тело, секунду назад напряженное от ярости и желания, вдруг обмякло. Он застыл, не смея дышать, пока она сама, с этой мягкой, почти материнской решимостью, стягивала с себя остатки сорочки. Когда маркиза потянулась к его одежде, он не сопротивлялся. Его руки, что рвали на ней грубую шерсть, теперь висели вдоль тела, бессильные и дрожащие. Сколько долго он ждал ее, желал этого момента, представлял его себе в самых смелых фантазиях, которые и хотел и ненавидел...

Ее поцелуи — на лице, на шее, на плечах — говорили: «Я вижу твой голод. Я не боюсь его. Я пришла, чтобы его утолить».

Яркие, зеленые глаза, сияющие так чисто и открыто, были почти невыносимы. Он хотел отвести взгляд, не в силах выдержать эту откровенность, эту беззащитность, которую она дарила ему как величайшее сокровище. Анжелика излечивала его лихорадку, его многолетнее безумие.

Когда ее ладонь мягко легла на его руку и сама направила ее к своей груди, он вздрогнул, как от удара кнутом. Это простое прикосновение было интимнее, откровеннее любого объятия. Она давала ему разрешение. Она не просто отдавалась ему во власть — она приглашала его разделить эту власть с ней.

Сорвавшийся с его губ стон был полон не столько страсти, сколько муки. Вся та ярость, что заставила его нести ее к кровати, испарилась, оставив после себя лишь одно — бездонную, почти религиозную потребность в этой женщине.

Он больше не был ни тюремщиком, ни спасителем, ни даже рабом, ползающим у ее ног. Он был просто мужчиной. Мужчиной, который ждал этого мгновения так долго, что перестал считать дни.

— Анжелика… — прошептал Дегре.

Он прижал ее к себе. Не грубо, не властно, а отчаянно. Словно пытаясь слиться с ней воедино, спрятать ее в самом своем сердце от всего мира, от короля, от грядущего рассвета. Его губы снова нашли ее губы, и на этот раз поцелуй был иным. Он оказался глубоким, медленным, изучающим. Он больше не наказывал и не требовал. Он спрашивал. Он благодарил. Он любил.

Руки, которые так безжалостно рвали ткань, теперь двигались по ее телу с благоговейной осторожностью. Он касался ее так, словно боялся, что она — лишь видение, порожденное его лихорадкой, и вот-вот растает. Он гладил ее волосы, рассыпавшиеся по меховому покрывалу, его пальцы запоминали изгиб ее талии, гладкость ее кожи, биение ее сердца под его ладонью.

Она была живой. Она была здесь. И она была его. Не потому, что он ее поймал, а потому, что она выбрала его.

— Я думал… я думал, что должен сломать тебя, чтобы спасти, — прошептал он ей в волосы, зарываясь в них лицом. — Я думал, что должен стать чудовищем, чтобы уберечь тебя от пламени. Какой же я был слепец…

Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ей в глаза. Огонь в камине отбрасывал пляшущие тени на ее лицо, и в этом свете она казалась неземной, богиней, сошедшей в его мрачное подземелье.

— Это ты меня спасла, Анжелика. Сегодня. Ты одна. От меня самого.

Он не дал ей ответить. Он поцеловал ее снова. Франсуа больше не сражался ни с ней, ни с собой. Он сдался, позволил огню, который так долго его мучил, наконец поглотить себя.

И когда их тела слились воедино, он будто вернулся домой. Это было единственное сражение, в котором Франсуа Дегре, проиграв все, выиграл целый мир. В тишине этой потайной комнаты, под шум далекого, ничего не подозревающего Парижа, двое беглецов, загнанных в угол судьбой, нашли свое единственное, но абсолютное убежище — друг в друге. И в эту ночь не было ни короля, ни погони, ни прошлого. Была только эта кровать, этот камин и эта женщина, которая одним своим поцелуем смогла исцелить его израненную душу.

Франсуа Дегре лежал неподвижно, глядя в темный потолок, где плясали отсветы угасающего камина. Его рука, тяжелая и сильная, покоилась на ее обнаженном плече, удерживая Анжелику рядом, словно драгоценный трофей, который он наконец-то отвоевал у судьбы. Ее пальцы, чертящие узоры на его груди, вызывали в нем дрожь совсем иного толка — не страсти, но щемящей нежности, смешанной с восхищением.

Только она, эта невозможная женщина, могла спустя несколько минут после любовного исступления, когда их дыхание еще не выровнялось, заговорить о логистике спасения детей и иезуитах. Эта ее несокрушимая жажда жизни, эта практичность, идущая рука об руку с безумством, вот что привязало его к ней крепче любых цепей.

— Иезуиты... — пробормотал он, и его грудь вибрировала от сдерживаемого смеха. — Это поистине дьявольски умный ход, моя дорогая. Укрыться под сутаной Общества Иисуса — единственное, до чего не дотянется даже рука «Короля-Солнца». Ты мыслишь как генерал, Анжелика.

Он перехватил ее блуждающую руку и поднес к губам, целуя каждый палец, смывая поцелуями ее страхи.

— Что же до твоих опасений... — Его лицо стало серьезным. Он приподнялся на локте, нависая над ней, чтобы видеть ее глаза. В них все еще плескался страх. — Посмотри на меня. Внимательно.

Он мотнул головой, отбрасывая упавшую на лоб прядь волос.

— Я сказал, что это убежище, а не темница. И я здесь не для того, чтобы держать тебя вечно, а чтобы дать нам обоим фору. Ты спрашиваешь, куда податься? О, у меня есть ответ, который, возможно, покажется тебе таким же безумным, как и все, что произошло сегодня.

Дегре резко сел, спустив ноги с кровати. Он был наг, но ничуть не смущался своей наготы. Франсуа подошел к столу, на котором стояла еда, и, отодвинув тарелки, извлек из ящика свернутый в трубку пергамент.

— Барбе и Розина получат приказ завтра же. Мои люди — те немногие, кому я еще верю, доставят детей к Раймону. За Флоримона и Кантора можешь быть спокойна. Иезуиты умеют хранить тайны лучше, чем могилы. А мы... - Он развернул карту на столе и жестом подозвал ее. — Иди сюда. Посмотри.

Когда Анжелика, завернувшись в меховое покрывало, подошла к нему, он обнял ее за плечи одной рукой, а другой провел линию по пожелтевшей бумаге.

— Европа стала для нас слишком тесной, Анжелика. Франция — это ловушка. Испания — враг. Англия — ненадежна. Но посмотри сюда, — его палец скользнул на восток, через Средиземное море. — Там, где встает солнце. Левант. Османская империя. Острова греческого архипелага.

Он повернул к ней лицо, и его глаза горели азартом, который она видела у него лишь в моменты смертельной опасности.

— Мы отправимся на Восток. Я давно готовил этот путь. У меня есть связи с марсельскими купцами, которые не задают вопросов, если им хорошо платят. Мы пройдем через Савойю, спустимся к морю. Там нас будет ждать корабль. Торговое судно. Неудобно, но зато мы сможем уплыть отсюда. - Он говорил быстро, увлеченно, рисуя перед ней картину, полную соленых брызг и горячего ветра. — Мы растворимся в пестрой толпе восточных базаров. Мы станем торговцами, путешественниками, кем угодно. Я знаю немного арабский и лингва франка. А твоя красота... там она будет стоить дороже золота, но я, клянусь всеми чертями ада, никому не позволю даже косо взглянуть на тебя.

Он развернул ее к себе, крепко сжимая хрупкие плечи.

— Ты хотела птичек и солнца? Ты получишь их. Ты увидишь море такого цвета, какого нет ни в одном платье версальских модниц. Ты увидишь города, которым тысячи лет. Мы переждем бурю там. Год, два, пять — сколько потребуется, пока гнев короля не остынет или пока новые интриги не заставят его забыть о нас. - В его голосе зазвучала сталь, но это была сталь клинка, обнаженного для защиты. — Но пойми одно, Анжелика. Это билет в один конец. По крайней мере, надолго, — губы его тронула горькая усмешка. — Я становлюсь дезертиром и беглым преступником ради тебя. Так что не смей думать, что я хочу сделать тебя несчастной. Я бросаю свою жизнь к твоим ногам не для того, чтобы ты плакала в подвале.

Он притянул ее к себе, зарываясь лицом в ее волосы, вдыхая их аромат, словно пытаясь запомнить его перед долгой дорогой.

Дегре рассмеялся. И в смехе его не было прежней горечи. Ни одна женщина в мире не обладала такой витальной силой, такой феноменальной способностью возрождаться из пепла, мгновенно переключаясь с трагедии на коммерцию.

Он принял бокал из рук Анжелики, но не спешил пить. Вместо этого Франсуа поднес его к свету камина, любуясь рубиновыми отблесками напитка, а затем встретился с зелеными глаза маркизы.

— За попутный ветер, — эхом отозвался он и, сделав глоток, поставил бокал на стол. — Ты неисправима, Анжелика. И именно поэтому я готов поставить на кон свою голову. Любая другая на твоем месте рыдала бы о потерянных балах и бриллиантах, а ты уже планируешь, как обобрать турок до нитки.

Он оторвал кусок от запеченного цыпленка и поднес его к губам женщины, словно кормил диковинную птицу.

— Ты права, деньги нам понадобятся. Восток любит золото так же страстно, как и Париж, только там это не скрывают за маской лицемерия. — Дегре перехватил ее запястье, когда она потянулась за своим бокалом, и его пальцы нежно погладили ее кожу. — Слушай меня внимательно, мой прекрасный компаньон. План таков.

Его тон обрел деловые нотки.

— Завтра, когда город погрузится в самый глубокий сон перед рассветом, мы спустимся к реке. В порту Сен-Поль, под прикрытием тумана, нас ждет баржа с углем, идущая вниз по течению. Владелец — мой должник, он не задаст вопросов. Мы сойдем на берег в районе Корбей, где я припрятал лошадей и одежду.

Франсуа снова привлек ее к себе, чувствуя тепло женского тела сквозь тонкую ткань сорочки. Это опьянило его сильнее вина, но он отмахнулся от чувства и заставил себя сосредоточиться.

— Мы станем мсье и мадам Дюпон, скромными торговцами сукном, направляющимися на ярмарку в Лион. Это скучно и идеально для того, чтобы стать невидимками. Из Савойи мы доберемся до Генуи или Марселя — решим по обстоятельствам. А там... — Он снова указал на карту, на изрезанную линию побережья. — Средиземное море станет нашим домом.

В глубине глаз Дегре вспыхнул огонь авантюризма.

— Ты знаешь, что сейчас сводит с ума Европу? Кофе. Черная вода из Аравии. В Париже открываются первые кофейни, но зерна стоят баснословных денег. Мы отправимся в Смирну или даже в Александрию, закупим партию лучшего мокко прямо у арабских купцов, минуя венецианских посредников. Твой капитал и мои связи, плюс пара верных клинков, чтобы защитить товар от пиратов. Представь себе: мы вернемся богатейшими поставщиками двора, когда все уляжется. Или останемся там и построим свой собственный маленький дворец где-нибудь на берегу Босфора.

Он говорил, и перед его внутренним взором вставали картины, полные жизни и красок, столь отличные от серой грязи парижских переулков.

— А насчет доверенности... — он вдруг стал серьезным, и его рука крепче сжала ее талию. — Ты напишешь ее сейчас. Здесь есть бумага и чернила. Но запомни, Анжелика: как только мы переступим порог этого убежища, пути назад не будет. Если нас схватят, меня ждет колесование за измену и похищение государственной преступницы, а тебя... я даже не хочу думать о том, что ждет тебя.

Он поцеловал ее в обнаженное плечо, вдыхая запах женской кожи, смешанный с ароматом духов и мускуса. С осторожностью он снял ее со своих колен, усаживая на стул, словно Маркиза была из хрусталя.

— И надень то серое платье, — бросил он поднимаясь. — Я разорвал его на груди, но плащ скроет прореху. Когда мы будем в безопасности, я куплю тебе шелка Дамаска, которые будут достойны царицы Савской. А пока ты должна стать мадам Дюпон.

Дегре начал быстро и сноровисто собираться. Он проверял пистолеты, ссыпал золотые луидоры в кожаный пояс, укладывал в седельную сумку простые припасы. И уже почти не обращал внимание на сообщницу.