СЕРГЕЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ ВОЛЬФЕРТ / SERGEI ALEXANDROVICH VOLFERT Возраст: 20 июля 1877 года (43 года); Занятость: бывший владелец текстильных мануфактур, в Нью-Йорке — работник торгового дома "Уильям Карсон и Ко."; Место рождения: Российская империя, Москва; Постоянное место проживания: Америка, Нью-Йорк; Связи с криминалом: прямых не имеет, однако его капитал и эмигрантское прошлое вызывают интерес у местных мафиозных кругов;	Филипп Янковский
ОБЩЕЕ ОПИСАНИЕ Внешность: Сергей Александрович Вольферт — мужчина сорока трёх лет, высокий, стройный, сдержанный, с той особенной осанкой, которая свойственна людям, привыкшим держать внимание целого цеха, совета акционеров или собственного семейного клана. Взгляд его серо-голубых глаз прям и холоден, хотя в глубине иногда проскальзывает тень усталости, тяжёлой памяти или невысказанной тоски. Чёрные волосы, уже тронутые серебром, аккуратно зачёсаны назад; ухоженные руки выдаёт привычка к деловой переписке и управлению, а не к физическому труду. Одевается Сергей строго: английский костюм с жилетом, шелковый галстук, перстень с семейным гербом. Его стиль в одежде всегда отточен, как и манера речи: краткость, холодная вежливость, аккуратность в выражениях. Всё в нём напоминает о том, что он — человек старого купеческого склада, у которого богатство всегда было не только мерой благополучия, но и способом выстроить уважение, влияние, родовую гордость. Биография: Сергей родился в Москве, в 1877 году, в семье потомственных мануфактурщиков. Род Вольфертов начинался с немецкого выходца — Иоганна Вольферта, переселившегося в Россию при Николае I. Его прадед начинал с маленькой ткацкой мастерской на Пресне, но уже отец Сергея, Александр Иванович, владел несколькими текстильными фабриками, поставлявшими ткани по всей империи. Семья не принадлежала к дворянству, но жила на уровне многих дворянских домов — с особняком в Москве, дачей в Пушкине, прислугой и частными гувернёрами для детей. Детство Сергея прошло в атмосфере строгости и порядка. Отец воспитывал в нём дисциплину, а мать — дочь купца старообрядческой семьи — внушала уважение к труду и к родовым традициям. Уже в гимназические годы Сергей выделялся усидчивостью и холодным умом. Он любил литературу, но ещё больше — арифметику и географию: те науки, что помогали видеть масштабы и закономерности. После гимназии Вольферта отправили учиться за границу: он провёл два года в Риге, где изучал экономику и бухгалтерию, затем в Лионе и Париже, где познакомился с новыми методами ткацкого производства. Вернувшись в Москву, он был готов принять участие в семейном деле. В 1901 году после смерти отца двадцатичетырёхлетний Сергей возглавил фабрику. Несмотря на юный возраст, он быстро доказал свою способность к управлению: нарастил производство, наладил новые связи с французскими и немецкими партнёрами, а главное — впервые вывел часть продукции на экспорт. В Москве его знали как молодого, но уже весьма серьёзного предпринимателя. Женитьба Сергея была выгодным браком: он связал себя с семьёй московского банкира Долгорукова. Молодая жена, Софья Николаевна, не успела родить Николаю наследника, их счастье было недолгим. Софья умерла от чахотки в 1909 году, и Сергей остался вдовцом в тридцать два года. Он так и не смог снова жениться. Первая мировая война стала для Вольферта временем богатства и славы. Его фабрики снабжали армию сукном для шинелей, и контракты с военным ведомством приносили огромные прибыли. В то же время Сергей видел, как война рушит экономику страны: инфляция, дефицит, недовольство рабочих. Он понимал, что старый порядок держится на волоске, но до конца не верил, что он падёт так стремительно. Бегство из России (1917–1920) К 1917 году Сергей Александрович был уважаемым предпринимателем, владельцем мануфактурной фабрики и сети торговых лавок в Москве и Петербурге. Его предприятие поставляло высококачественные ткани для модных домов на Кузнецком Мосту и Невском проспекте. Вольферт принадлежал к купечеству первой гильдии – влиятельному слою дореволюционной России. У него был просторный особняк в Москве, прислуга, автомобиль «Руссо-Балт» и налаженный быт. Но с началом революции его жизнь начала стремительно меняться. Осенью 1917 года в Петрограде вспыхнуло вооружённое восстание большевиков, и вскоре новая власть принялась экспроприировать имущество буржуазии. К 1918 году завод Сергея был «национализирован» – фактически захвачен рабочим комитетом. Сам он, как «бывший человек», оказался в опасности. В столице и других городах участились аресты, грабежи и даже расстрелы бывших фабрикантов и офицеров. Сергею пришлось скрываться под чужим именем на квартире дальних знакомых в Замоскворечье, пока он тайно планировал побег из охваченной хаосом России. Слухи среди знакомых предпринимателей доносили, что некоторые беглецы нашли спасение через северные порты – в Мурманске и Архангельске, куда прибыли союзные войска Антанты. Говорили, что британские корабли вывозят оттуда раненых солдат и желающих эмигрировать. Но Сергей понимал, что добраться до севера будет крайне сложно: большевики контролировали железные дороги на Вологду, вокруг шла Гражданская война. Кроме того, к осени 1919 года союзники уже покидали Север России, эвакуируя свои части из Архангельска (последние британские войска ушли 27 сентября 1919 года). Значит, северный путь закрывался. Оставался южный путь. Белое движение генерала Деникина тогда контролировало юг России. В начале 1919 года Вольферт сумел получить фальшивые документы и с небольшим чемоданом, набитым фамильными драгоценностями и золотыми червонцами, выехал из Москвы на юг под видом коммерсанта, командированного в Киев. Путь на поезде был полон тревог: на станциях шли проверки ЧК, любого, кто казался чекистам похожим на буржуа тут же снимали с поезда и без разбора отправляли за решетку до разъяснения обстоятельств, а кого-то расстреливали на месте. В Киеве господствовала неразбериха – власть менялась несколько раз за год. Сергей двинулся дальше, к Одессе, надеясь на присутствие союзников на Чёрном море. В Одессе действительно стояли войска Антанты – французский экспедиционный корпус и греческие части. Город заполнили толпы беженцев – чиновники, офицеры, дворяне, купцы – все, кто спасался от «красного террора». Сергей Александрович устроился на несколько недель в тесной комнате доходного дома на улице Дерибасовской, присоединившись к русским беженцам. Но уже в марте 1919-го положение союзников стало шатким: в окрестностях Одессы начались восстания в поддержку Красной армии. В начале апреля союзное командование приняло решение эвакуировать Одессу. В спешном порядке в порту собрались пароходы и даже военные корабли союзников. 6–7 апреля 1919 года Сергей оказался в давке на причале Одесского порта среди тысяч таких же, как он, отчаянных людей с узлами и чемоданами. Под пушечные выстрелы где-то на подступах к городу, женщины с иконами плакали и крестились, солдаты союзников пытались организовать погрузку. Вольферту повезло – предъявив рекомендательное письмо от французского клиента его прежней фирмы, он сумел попасть на борт британского военного транспорта. Британские моряки действительно вывезли из Одессы около 25 000 беженцев разных национальностей. Пароход, прощально гудя, вышел в открытое море, оставляя позади пылающие причалы Одессы, где уже входили в город большевики. На борту корабля Сергей встретил знакомого инженера из Петербурга – они вместе переводили объяснения на французский капитану корабля, так как на судно принялись принимать и раненых белогвардейцев, и гражданских. Корабль взял курс на Константинополь – главный перевалочный пункт беженцев того времени. Спустя несколько дней, преодолев шторм в Чёрном море, судно вошло в Босфор. Взору Сергея открылся удивительный вид: минареты и купола Константинополя, столицы Османской империи, занятой войсками Антанты. Здесь уже были тысячи русских изгнанников. Позже станет известно, что всего в Константинополе оказалось свыше 100 000 русских беженцев – гражданских и военных, эвакуированных из Крыма и Новороссийска. Город не был готов к такому наплыву: русские жили в лагерях на окрестных островах (многих размещали на Галлиполи и Лемносе), в заброшенных складах порта, в церковных подвалах. Вольферт провёл в Константинополе несколько месяцев в 1919 году. Жил он в дешёвом пансионе в районе Пера, вместе ещё с двумя семьями эмигрантов из Москвы. Каждый день он ходил по русским объявлениям, вывешенным на стене у православного храма на улице Истикляль: кто-то искал работу, кто-то продавал последние ценности. Деньги таяли – золотой запас, вывезенный Сергеем, пришлось обменивать по грабительскому курсу на турецкие лиры, чтобы купить еду. К счастью, в городе действовали благотворительные организации: Русский комитет помощи (созданный эмигрантами) и отделения Американского Красного Креста раздавали питание и предметы первой необходимости. Сергей несколько раз стоял в очереди за пайком хлеба и консервов для беженцев, испытывая горькое чувство – ведь когда-то он сам жертвовал через Земгор на помощь жертвам войны, а теперь вот он нуждался в подаянии. Несмотря на трудности, Вольферт не терял присутствия духа. В Константинополе он познакомился с американским атташе по торговле, мистером Джонсоном, который искал русских специалистов для консультаций по рынку хлопка. Благодаря своему опыту в текстильном деле Сергей смог произвести впечатление. Он рассказал, как устроены поставки бакинского сырца и среднеазиатского хлопка, какие мануфактуры работали до революции. Мистер Джонсон, видя компетентность Вольферта, предложил ему попробовать счастья в Америке, где, по его словам, «для предприимчивых людей всегда найдётся место». Сергей загорелся идеей – в разрушенную революцией Россию пути не было, Европа казалась переполненной эмигрантами, а вот далекая Америка представлялась землёй возможностей. Через коллег Джонсона он добился приглашения на работу в Нью-Йорк – формально как консультант по рынкам Восточной Европы в одной торговой фирме. Это позволило получить американскую визу (хоть США и опасались "красных" агентов среди эмигрантов, к антибольшевикам относились более терпимо, особенно с рекомендациями). В начале 1920 года Сергей Александрович на борту британского лайнера отплыл из Константинополя в Лондон, а оттуда трансатлантическим пароходом – в Нью-Йорк. Обустройство в Нью-Йорке В 1920 году Нью-Йорк встретил Сергея Вольферта величественной гаванью с сотнями кораблей и сияющим медным факелом Статуи Свободы. Когда его корабль вошёл в порт, Сергей стоял на палубе, прижав к груди старый кожаный чемодан – практически всё, что осталось от его прежнего состояния. Он прибыл как иммигрант первой волны русской эмиграции, спасшийся от большевиков. На острове Эллис его, как и прочих вновь прибывших, ждали досмотры и допросы. Атмосфера была напряжённой: шёл разгар «Красной угрозы» в Америке, и власти с подозрением относились к выходцам из России. В огромном зале иммиграционного центра чиновник спрашивал через переводчика: «Цель приезда? Есть ли симпатии к анархистам или большевикам?» Сергей чётко отвечал: «Цель – работа. Я против коммунистов, они отняли у меня дом и фабрику.» Его коротко постригли, осмотрели врачи (проверяя на болезни лёгких и прочие заболевания) и, выдав иммиграционный сертификат, отпустили на американскую землю. Нью-Йорк поразил Сергея своим размахом. Многоэтажные здания Манхэттена, сновавшие по улицам толпы людей всех наций, шум транспорта – всё это напоминало о петербургских проспектах, но было ещё грандиознее. Первое время он чувствовал себя ошеломленным чужаком: английский язык, хотя он и учил его когда-то, звучал непривычно быстро; надписи вокруг были непонятными, долларовая система мер и денег сбивала с толку. Но у Сергея имелось преимущество – приглашение на работу. Его нанял Торговый дом Уильям Карсон и Ко., специализирующийся на экспорте хлопка и тканей. Мистер Карсон, пожилой коммерсант, принял русского эмигранта с любопытством: он слыхал о русской революции и был рад использовать знания человека, из первой руки знакомого с рынками Российской Империи. Сергей поселился недалеко от места работы, в районе Гарлема, в верхней части Манхэттена. Именно там, на окраине квартала Гамильтон-Хайтс, находились доступные меблированные комнаты, сдаваемые эмигрантам. Вольферт снял крохотную квартирку в старом кирпичном таунхаусе на Западной 141-й улице, рядом с Бродвеем. Комната была скромная – железная кровать, шкаф, стол, раковина у окна. Здесь не было ни лепнины дворцов, ни парового отопления, к которому он привык – жильцы топили углём общую печь в подвале, и тепло едва доходило до верхних этажей. Первую же ночь Сергей не мог уснуть: с улицы доносился грохот надземного метро, где-то вопила сирена пожарной машины, соседи – семья польских иммигрантов – громко спорили через стену. Он почувствовал всем телом, что начал жизнь с нуля. День за днём Сергей вникал в дела фирмы Карсона. Ему поручили составлять обзоры по торговле тканями в Восточной Европе и искать новые рынки сбыта американского хлопка. Он штудировал английский язык по вечерам, сидя с газетой New York Times и словарём. По утрам, выходя из своего дома, Сергей прохаживался по оживлённому Бродвею до станции метро, затем ехал в контору на Нижнем Манхэттене. Американский офисный быт поражал его организованностью: телефоны звонили без умолку, молодые женщины-стенографистки щёлкали на машинках, расписание встреч планировалось по часам. В первое время он путался в языковых оборотах и деловых условностях. Как-то раз, желая проявить инициативу, он пришёл без приглашения к важному клиенту и был холодно выдворен – в России деловые связи часто решались личными визитами, а в Америке так не полагалось. Другой раз он по старой памяти попытался вручить чиновнику в порту купюру за ускорение таможенных процедур для груза фирмы – и получил от мистера Карсона строгий выговор: «У нас так дела не делаются, сэр!». Однако профессионализм Сергея ценили. Он разбирался в тонкостях сортов пряжи, знал, как колеблются цены на хлопок в зависимости от урожая в Египте и Узбекистане, помнил торговые дома Манилова и Прохорова в Москве – это помогало устанавливать контакты с европейскими покупателями. Через несколько месяцев Карсон поднял ему оклад. Вольферт намеревается скопить достаточно денег чтобы открыть собственное дело. Положение Сергея Вольферта до 1917 года разительно контрастировало с его статусом в 1920м году. В Российской Империи он принадлежал к верхушке городского общества: богатый предприниматель, член биржевого комитета, благотворитель (он финансировал приют для детей рабочих на своей фабрике), гласный городской думы. Его имя печатали в адрес-календарях среди видных мануфактур-советников. Он ездил первым классом в поездах, имел личный экипаж с кучером. Общался Сергей Александрович с узким кругом равных – фабрикантов, банкиров, учёных. В светском плане он, правда, не был аристократом, но купеческое сословие первой гильдии тоже пользовалось почётом. После эмиграции всё изменилось. Оказавшись в Нью-Йорке, Вольферт стал «мистером никем» – одним из сотен тысяч приезжих. Никто не знал о его прошлом величии, да и некому особенно было знать: американцы мало разбирались в титулах и достижениях русского дворянства. Он жил очень скромно поначалу, считая каждый доллар. Вместо прислуги – сам готовил еду (выучился стряпать яичницу с беконом, американский завтрак), сам штопал поношенный костюм. Вместо званых вечеров – скромные посиделки в русском кафе или у знакомых в таком же бедном жилье, как и у него. На общественном уровне, он был просто эмигрантом, а первые годы после революции это слово звучало с оттенком жалости. Однако в эмигрантской среде его прежнее положение всё же играло роль: русские знали, кто есть кто. Вольферта – человека образованного, с дореволюционной закалкой – уважали. Первое время Сергей чувствовал культурный шок: американские порядки – демократия в общении, быстрота жизни – отличались от размеренности дореволюционной России. Но он был гибким человеком и старался видеть положительные стороны. «Америка – страна возможностей», повторял он себе. Его впечатляло, что здесь человека ценят за труд, а не за происхождение: ведь в России, чтоб стать заметным, ему пришлось пробиться сквозь предрассудки дворян, а в Нью-Йорке его талант оценили довольно быстро. Это немного самолюбие его даже тешило. С другой стороны, глубоко в душе Сергей тосковал по утраченной родине. Ему снились родные берёзовые рощи и запах свежескошенного сена под Тулой (там было его дачное имение). Нью-Йоркские каменные джунгли не могли этого заменить. Он так никогда и не привык называть Россию иначе как «дом» – говоря «поехать домой», он имел в виду не свою квартиру на 141-й улице, а далёкую Россию. Многие эмигранты его волны страдали этим «навсегда утраченным раем». Тем не менее Сергей нашёл в себе силы жить настоящим. Он видел, как некоторые его соотечественники спиваются от горя или живут только мечтами о реванше, ни к чему не стремясь. Вольферт же сказал себе: пока я жив в изгнании, я должен трудиться и сохранить честь. Он относится к эмиграции как к временному испытанию, которое надо пройти достойно. К 1920 году Сергей Александрович Вольферт обосновался в Нью-Йорке, пройдя через огонь и воду революции и изгнания. Его биография – словно сюжет русского романа. Он спас свою жизнь, часть капитала и честь, потеряв при этом Родину, статус и близких. На новом месте ему пришлось стать другим человеком и одновременно остаться собой. Планы на игру:
пробный пост Макмаро снова замер, точно под микроскопом рассматривая Каролину, пытаясь услышать что-то, что скрыто за его словами. У нее был очень красивый голос. Его мелодика, тембр, паузы. Ему было очень приятно слушать её. Только бы она говорила. Признание о браслете и ограничениях, наложенных на неё системой, он отметил как особенно ценную информацию. Это был личный компромат. Не юридически, конечно. Но интимно, эмоционально. Она добровольно обнажила уязвимость — и это уже не просто трещина, а целая линия разлома. И он знал, как с ней работать. И как в неё войти. — Вы были не слабы. У вас просто не было выбора, мисс Дженнер, — его голос звучал так, как если бы он гладил тонкую трещину на стекле, изучая, как далеко она уходит внутрь материала. — Виновата система. Она синтетически ограничивает вашу силу. Глупо лишать человека того, что делает его особенным, особенно когда это может помочь в работе. Он сделал паузу, намерено подчеркивая, что слабость — не вина Кары. Взглядом он скользил по лицу девушки, проверяя попали слова в цель или нет. А потом мягко, почти сочувственно: — Вы говорите о выборе. И вы его сделали. В пользу помощи другим. Но система, Каролина, не сделала выбора в пользу вас. Вас заставили отрезать часть себя. А потом не смогли защитить и не позволили вам защититься самой. Делает ли это вас слабой? Он медленно встал, подошел к небольшому шкафу, где хранились книги и несколько декоративных фигурок. Повернулся к Каролине боком, не глядя прямо, но подмечая все перемены настроения в ее взгляде, теле. Он смотрел на нее сбоку, но всё видел. Макмаро вытянул одну из фигур — тонкую женскую статуэтку из черного стекла, застывшую в движении. — Знаете, в чем особенность стекла? Оно кажется хрупким. Но если его нагреть до нужной температуры стекло становится податливым и приобретает любую форму. А потом — снова каменеет. Становится жестким. Уязвимым. Но только снаружи. Он поставил фигурку перед ней. И снова сел. На этот раз — чуть ближе. Минимально. Почти незаметно. Но в энергетике это ощущалось. Он словно вошёл в её поле. — Скажите, Каролина, — он наклонил голову, чуть сбавив голос, почти до шёпота. — Если бы сейчас я встал, подошёл к вам вплотную и просто коснулся вашего плеча, ваше тело дрогнуло бы? В панике? Или вы бы почувствовали что-то другое? Он не двигался. Не смотрел ей в глаза. Смотрел в точку на уровне её ключиц. Ровно туда, куда, по его предположению, было направлено первое давление в момент нападения. Он знал — воспоминания о боли всегда оставляют след в этой зоне. И именно с ней — с точкой боли — нужно работать. — Вы ведь всё ещё там, не так ли? Где темнота, запах алкоголя, и голос незнакомца, от которого не ясно чего ожидать. Он все еще держит вас и не дает выбраться. Майкл поднял глаза. Взгляд был спокоен, но в нём была странная смесь провокации и принятия. — Вам страшно от того, что вы всё ещё ждете нападения. А мне интересно узнать кем вы станете, если позволите себе не бояться. Он знал: в этой точке Каролина ощутит, как будто бы всё, что она пережила, — было прелюдией. И что теперь она стоит не просто перед психологом, а перед чем-то другим. Более опасным. И Макмаро был куда опасней, чем незваный гость, который вломился в дом Каролины. Но кого в нем видела сама мисс Дженнер?
Связь с вами: ЛС