Франсуа Дегре смотрел на неё, и тень прошлого накрыла его. Он знал эту женщину, как никто другой, и каждый раз, когда их пути пересекались, это заканчивалось катастрофой. Для него ли, для неё, для них обоих — исход был всегда непредсказуем, но никогда не сулил ничего хорошего. Он поймал себя на мысли, что его сердце сжимается при виде её улыбки. В ней было столько отваги, столько дерзости, столько света, что он не мог поверить в то, что она может быть связана с делом по которому он шатался этим утром по сонному Парижу. Сказать честно - он и вовсе не спал ночь накануне.  И он, ищейкой, псом, летел по ночным улицам города, разнюхивая, слушая обрывки речи и выискивая следы, которые могли привести его к неугодному поэту. Но следы привели его туда, куда он и не чаял попасть.

Он стоял в тени, как всегда выбрав позицию, откуда видно больше, чем кажется. Узкий дворик, покосившаяся водосточная бочка, след смолы на камне, свежей, кто-то приходил ночью и уходил под утро.

Его долг — найти рифмоплёта, который бросил вызов королевской власти. Но его сердце подсказывало, что она невиновна. И он был уверен, что Анжелика не станет рифмовать сама, ей это не свойственно. Но она всегда была рядом, когда творились самые безумные вещи.

Дегре поднял взгляд. Она уже одета: прическа наскоро, еще сонный взгляд, как всегда обворожительно красива. Он кивнул почти вежливо.

— Скорее отпугиваю ястребов, мадам, — сказал он. — Которые, боюсь, перепутают дворики.

Франсуа понимал, что она играет с ним, но на этот раз не мог понять, почему. Что она пытается скрыть? Защищает кого-то? Или просто наслаждается их привычной игрой в кошки-мышки?

Дегре смотрел на неё и чувствовал, как внутри разгорается огонь. Он был готов пойти на всё, чтобы защитить её, даже если это означало пожертвовать своей репутацией и карьерой. Но как же хотелось быть уверенным в том, что она не выбрала в очередной раз натворить глупостей.

- Благодарю, мадам, - он снял шляпу и низко поклонился её комплименту, - Вы тоже прекрасны, как и всегда. Могу я войти? - Дегре покосился на задний вход, но тут же вернул свой взгляд Анделике.

Из-за приоткрытых ставен тянуло фиалкой — светский запах, непривычный этому кварталу.

Отредактировано Sergei Volfert (2025-09-01 19:02:42)

Франсуа Дегре вошёл в дом. Он не верил в случайности, а уж тем более в то, что его давняя знакомая, Маркиза, так легко пустила его в свою обитель. Он провёл рукой по волосам, которые успели намокнуть от утренней росы, и огляделся. Помещение было обставлены со вкусом, вокруг царил порядок, и лишь тонкий аромат фиалки нарушал аромат чистоты.

Дегре не мог понять, почему Анжелика так себя вела. Она то была бесстыдной куртизанкой, то превращалась в светскую даму. Эта игра ему уже надоела. Он хотел правды, но понимал, что просто так она её не выложит на стол, если вообще собирается говорить хоть слово правды. Но как же она была хороша, если бы она только знала. Хотя...она знала. Дегре сел в кресло напротив, со стороны могло показаться, что он расслабился и отложил объяснения своего визита, но это было лишь напускное. Вероятно, от Маркизы не укрылось ничего. Его глаза скользили по помещению, отмечая каждую мелочь. Он знал, что в этом доме есть кто-то ещё.

«— Возможно вы слышали о том, какая неприятность со мной приключилась? — колко добавила Анжелика, — Пришли поддержать?»

— Я пришёл, мадам, по делу, — его голос был сухим и официальным. — И я не думаю, что вы нуждаетесь в моей поддержке. Вы всегда отлично справлялись со своими неприятностями...самостоятельно, - усмехнулся Франсуа позволяя себе эту маленькую колкую шпильку в адрес хозяйки.

Он почувствовал, как Анжелика пытается заставить его сказать больше, чем он решил. Конечно же, это было так. Она никогда не изменится. Дегре хотел было сказать ей о том, что он знает, но вовремя остановился. Он не мог рисковать. Он должен был убедиться, что он прав.

Дегре решил подыграть ей и не собирался сдаваться без боя. Он всегда был готов к вызову. И на этот раз был уверен в себе, знал, что он должен выиграть эту партию. Иначе он не сможет защитить её.

— А насчёт неприятностей, — он подался вперёд, и его взгляд стал более острым. — Вы о какой неприятности говорите, мадам? О той, что случилась с вами недавно? Или о той, что случится очень скоро?

Он знал, что она поймёт его намёк.

Отредактировано Sergei Volfert (2025-09-05 23:01:24)

Шорох был едва уловимым, легким, как вздох мыши, но Дегре услышал его. Он слышал все. И то, как сердце Анжелики пропустило удар, и то, как поспешно и слишком громко она отодвинула кресло, и звяканье хрусталя, которое должно было отвлечь его внимание. Наивная. Словно он был желторотым юнцом, а не начальником полиции Парижа, который мог по скрипу половиц определить, сколько человек в доме и чем они дышат.

Его тело напряглось, но внешне он остался невозмутим. Франсуа позволил ей налить вино, наблюдая за легкой дрожью женских пальцев, которую Анжелика тщетно пыталась скрыть. Когда она обернулась и оказалась так близко, что он почувствовал и аромат фиалок, и едва уловимый, ее собственный запах, теплый и волнующий, он не отступил ни на шаг. Напротив, Дегре сократил и это ничтожное расстояние, нависая над ней, заставляя ее поднять голову.

— Я не хочу вина, мадам, — его голос стал тише, почти интимным, но от этого еще более угрожающим. Он намеренно проигнорировал ее вопрос о Сорбонне, ту шпильку, что она так изящно метнула в него. Собака была его слабым местом, и она это знала. Но сейчас на кону стояло нечто большее, чем обмен колкостями.

Взгляд Дегре медленно скользнул от ее глаз, в которых за дерзостью плескался страх, к ее губам, а затем снова в глаза.

— Вы правы, я изменился. — Он сделал паузу, давая словам впитаться в тишину комнаты, нарушаемую лишь их дыханием. — Вы заставляете меня меняться. Каждый раз, когда наши пути пересекаются, мир вокруг вас начинает трещать по швам, и мне приходится становиться тем, кем я быть не хочу.

Он мягко, почти невесомо, взял из ее руки бокал и поставил его на столик рядом. Его пальцы на мгновение коснулись ее пальцев, и он ощутил, какими холодными они были.

— Что до моего дела... — продолжил он все тем же тихим, вкрадчивым голосом, не отрывая от нее взгляда. — Оно касается тех шорохов, что вы так старательно пытаетесь заглушить шумом кресла и звоном бокалов. Оно касается памфлетов, Месье и Двора Чудес. И оно касается того, кто сейчас затаил дыхание в соседней комнате, моля всех святых, чтобы я не вошел туда.

Дегре видел, как побледнело ее лицо. Победа была так близка. Он мог бы ворваться в спальню, вытащить оттуда ее сообщника и положить конец этой игре. Но он смотрел в ее глаза, в эту бездну отчаяния и непокорности, и понимал, что не может. Не так. Не сейчас.

— Так что вы выбираете, Анжелика? — впервые он назвал ее по имени, отбросив официальное «мадам». — Мы продолжим эту шараду с предсказаниями и кострами, или вы расскажете мне правду? Потому что та неприятность, о которой я говорил, уже стоит у вашего порога. И впустить ее или нет — решать вам. Но учтите, если она войдет, я уже не смогу вас защитить.

Отредактировано Sergei Volfert (2025-09-08 22:07:59)

Франсуа Дегре стоял неподвижно, как скала под напором бушующей волны. Он чувствовал, как ее пальцы впиваются в его камзол, чувствовал ее прерывистое, горячее дыхание на своем лице. Но пока она говорила, пока ее душа, казалось, выплескивалась наружу в этом отчаянном порыве, его натренированный слух уловил то, чего не слышала она, ослепленная своей яростью и горем. Легкий скрип оконной рамы в спальне, почти беззвучный шорох скользящего по стене тела и глухой, едва различимый стук приземления на мягкую землю сада. Ее сообщник сбежал.

Игра окончена. По крайней мере, эта ее часть.

На мгновение в его темных глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение. Ему не придется выламывать дверь и силой тащить на свет какого-нибудь оборванца из Двора Чудес, арестовывая его на глазах у этой женщины. Но облегчение тут же сменилось тяжелой, почти отцовской горечью. Она была одна. Снова одна против всего мира, сжигающая себя в огне мести, который согревал лишь ее, и грозил испепелить дотла.

Он видел перед собой не трактирщицу, не Маркизу Ангелов, а ту самую девочку, которую когда-то встретил в Версале — упрямую, гордую, не сломленную. Ту, что стояла на Гревской площади и смотрела, как пламя пожирает ее мир. И он, Дегре, полицейский короля, слуга закона, вдруг понял, что этот закон и пламя костра говорят на одном языке.

— Да, я понимаю, — наконец произнес он. Его голос был ровным и глухим, лишенным всякой угрозы. Дегре медленно и осторожно высвободил свои предплечья из ее судорожной хватки и взял маленькие узкие ледяные ладони в свои, большие и теплые. — Я понимаю лучше, чем вам кажется. Понимаю, что вы бросаетесь в огонь, чтобы спасти тень, и готовы сжечь весь Париж, чтобы согреться у этого костра.

Он смотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде уже не было той стальной неумолимости. Была лишь бесконечная, всепонимающая усталость.

— Вы просите меня не отнимать у вас этот шанс. Но то, за что вы цепляетесь, Анжелика, не шанс на месть. Это билет на эшафот, который вам с радостью продадут те, кого вы считаете своими друзьями. И на этот раз толпа на Гревской площади будет смотреть уже на вас.

Он намеренно нанес этот жестокий удар, чтобы привести ее в чувство, вырвать из плена прошлого.

— Они свой выбор сделали, — тихо повторил он ее слова. — А ваш... помощник... свой выбор сделал только что. Он предпочел окно, а не вашу защиту. Подумайте об этом.

Отпустив ее руки, Дегре сделал шаг назад. Он выиграл эту партию, но не чувствовал ни капли триумфа, лишь распахнул перед ней дверь темницы, в которую она сама себя заточила, и теперь ждал, хватит ли у нее мужества выйти на свет.

— Дело, по которому я пришел, еще не окончено, — заключил он уже более сухо, возвращая себе маску начальника полиции. — Я пришел предупредить вас. Прекратите это безумие. Сожгите памфлеты, забудьте о Дворе Чудес и о мести. Иначе в следующий раз я приду не один, и у меня не будет ни выбора, ни желания вас понимать.

Отредактировано Sergei Volfert (2025-09-10 13:21:54)

Франсуа Дегре на миг застыл, сбитый с толку этим внезапным и полным крушением. Он привык к ее колкостям, дерзости, играм. Он был готов к борьбе, к допросу, к угрозам. Но он не был готов к беззащитному женскому горю, горячим слезам, обжигающим сукно его камзола, к хрупкому телу, сотрясающемуся от рыданий в его руках.

Полицейский в нем кричал, что это ловушка, еще одна уловка, чтобы разжалобить его и усыпить бдительность. Но мужчина, которого он так давно и старательно прятал под маской слуги закона, чувствовал иное. Он чувствовал неподдельную дрожь ее плеч, слышал не наигранные, а рвущиеся из самой глубины души всхлипы. Это была не игра. Это была агония.

Его руки, привыкшие сжимать эфес шпаги или перо для подписания приказов об аресте, на мгновение замерли в нерешительности, а затем легли ей на спину и плечи с непривычной, почти неуклюжей нежностью. Он позволил ей плакать, принимая на себя всю тяжесть ее отчаяния. Он молча гладил ее растрепавшиеся волосы, вдыхая смешанный с запахом фиалок соленый аромат слез. В этот миг он ненавидел себя за свою правоту, ненавидел короля, Месье, весь этот прогнивший мир, который снова и снова ломал эту женщину, но так и не мог сломить ее до конца.

— Тише... тише, — прошептал он, сам не узнавая своего голоса. Он был хриплым и мягким. — Дышите, Анжелика. Просто дышите.

Он осторожно повел ее к дивану, усадил, но не отпустил. Она вцепилась в него, как утопающий в спасительное бревно, и он позволил ей это, опустившись на одно колено рядом с ней, все еще держа ее холодные руки в своих. Ее бессвязный шепот, ее мольба о помощи резали его без ножа.

Дегре поднял голову и заставил ее посмотреть на него. Он вглядывался в ее заплаканное, опустошенное лицо, в ее зеленые глаза, потемневшие от горя, и искал в них хоть искру той воительницы, которую знал.

— Вы спрашиваете, что вам делать? — медленно начал он, чеканя каждое слово. — Для начала — вы не падаете, Анжелика. Вы стоите на ногах. Здесь, в этом доме. Вы живы. Это уже много.

Он сильнее сжал ее пальцы, пытаясь передать ей частицу своей собственной уверенности.

— Вы потеряли трактир? Да. Деньги? Возможно. Но они не отняли у вас вашу жизнь, вашу красоту, ваш ум. Они не смогли забрать то, что делает вас Анжеликой. Вы начинали с нуля уже не раз. Вы поднимались из пепла, когда другие превращались в этот пепел. Неужели вы позволите им победить сейчас?

Дегре говорил не как полицейский, а как человек, который видел ее и на вершине славы, и на самом дне. Он протягивал ей руку, чтобы помочь встать.

— Я не могу быть вашим защитником. Я не могу идти против короля и закона, — его голос снова стал тверже, возвращая ее и себя к реальности. — Но я могу дать вам совет. Забудьте о мести. Месть — это яд, который вы пьете в надежде, что умрет кто-то другой. Постройте свою жизнь заново. Не ради Жоффрея, не назло вашим врагам, а ради себя.

Он медленно поднялся на ноги, мягко высвобождая свои руки. Интимный, опасный момент был исчерпан. Он снова был Франсуа Дегре, начальник полиции Парижа, а она — его подопечная, и вечная головная боль.

— Начните новую жизнь. Сегодня. И если вы это сделаете, возможно, однажды вам больше не придется бояться падения. А теперь мне пора. У меня дела. И я надеюсь, мадам, что в следующий раз, когда я приду в этот дом, мне не придется слушать шорохи в спальне и вытирать ваши слезы.

Франсуа Дегре стерпел ее гневный тычок в плечо, и смех, вырвавшийся из его груди, был абсолютно искренним. Неделю он терзался сомнениями, злился на ее упрямство, на свою собственную слабость, проявленную в тот день в ее доме. Он почти убедил себя, что она — безнадежна, что ее нужно предоставить ее судьбе. И все же, каждую ночь он или его люди незримо следовали за ней, и вот сегодня он вышел сам. Потому что знал — она не послушается.

Его смех был смехом отчаяния и, как ни странно, облегчения. Перед ним снова была она — Маркиза Ангелов, дерзкая, непокорная, живая до кончиков своих золотых волос. Не та сломленная, рыдающая женщина на диване. И с этой Анжеликой он, по крайней мере, знал, как бороться.

Он смотрел, как она опустилась на колени к Сорбонне, и кривая усмешка тронула его губы. Собака, действительно, была куда мудрее своего хозяина. Она не видела ни графиню, ни заговорщицу, ни трактирщицу. Она чувствовала лишь женщину, чьи руки были нежны, а сердце — неспокойно.

— Жестокий и злой, — повторил он ее слова, когда она снова поднялась, сверкая глазами. Его веселье улетучилось, сменившись знакомой тяжелой усталостью. — Возможно. Но я хотя бы не веду своих друзей прямиком на плаху.

Он шагнул вперед, выходя из тени фонаря, и его лицо, обычно скрытое полями официальной шляпы, стало хорошо видно. Оно было осунувшимся и строгим.

— Вы решили стоять на своем? Прекрасно. Давайте поиграем в эту игру. Вы утверждаете, что нужда привела вас во Двор Чудес. Нужда в чем, Анжелика? В деньгах? Или в услугах поэта-пасквилянта, который сейчас прячется в логове Деревянного Зада, как трусливый кролик, и строчит очередной памфлет, способный отправить и его, и вас на дыбу?

Он следил за выражением её лица.
— Не смотрите на меня так, словно я сорвал с вас маску. Я лишь назвал вещи своими именами. Ваши «друзья» из Двора Чудес продадут вас за пару золотых, как только почувствуют запах стражи. Ваш поэт спасает лишь собственную шкуру. Вы снова одна, Анжелика, только на этот раз вы сами затягиваете петлю на своей шее.

Дегре протянул руку — не для того, чтобы схватить ее, а ладонью вверх, в требовательном, неумолимом жесте.
— У меня нет времени на ваши обиды и упреки. Я не ваш приятель, я — полицейский, который в сотый раз пытается удержать вас от падения в пропасть. Отдайте мне то, что вы несете этому несчастному рифмоплету. Отдайте мне имя следующей жертвы.

Его голос был тихим, но в нем звучала сталь. Он не угрожал, не умолял. Он констатировал факт. Их словесная дуэль закончилась. Он стоял перед ней, перегородив дорогу в темное, зловонное сердце Парижа, и был ее последним рубежом между безрассудством и спасением.

— Выбор за вами, — заключил он, не опуская руки. — Либо вы отдаете этот листок мне, и мы оба делаем вид, что этой встречи не было. Либо я забираю его силой, и тогда наш следующий разговор состоится уже в Шатле. И Сорбонна будет скучать по вам очень долго.

Франсуа Дегре смотрел, как она протягивает ему листок, и в этот миг триумфа ощутил лишь ледяной холод поражения. Он хотел сломить ее упрямство, а вместо этого сломал ее саму. Пустые, окаменевшие глаза Анжелики были страшнее любого кинжала, а тихий, безжизненный голос ранил глубже, чем самые ядовитые оскорбления.

Он стоял здесь, перед ней, погребенный под годами службы, под тяжестью мундира, под цинизмом, который один лишь и позволял ему не сойти с ума в этом городе интриг и грязи. Юноша, готовый бороться с системой умер давно, возможно, в тот самый день, когда понял, что одного лишь благородства и шпаги недостаточно, чтобы защитить тех, кто ему дорог. Чтобы бороться с монстрами, ему пришлось самому отрастить клыки и когти. И вот теперь она смотрела на него, как на одного из них.

Его рука, лежавшая на ее плече, сжалась. Он не мог позволить ей уйти. Не такой. Не с этим липким желанием смерти в глазах. Он видел этот взгляд раньше — у игроков, проигравших все; у женщин, брошенных любовниками; у заговорщиков, идущих на эшафот. Этот взгляд всегда означал конец.

Когда она заговорила об аптекаре, его полицейское чутье на миг взыграло. Это была нить, за которую он безуспешно тянул месяцами, ключ к целой серии загадочных смертей в высшем свете. Но эта мысль тут же утонула в ледяном омуте ее глаз. Какое дело до ядов, если женщина перед ним уже отравлена самым страшным из них — отчаянием?

Он резко развернул ее к себе, заставив посмотреть ему в лицо. Лунный свет выхватил из темноты его черты, и они были искажены гневом, который она приняла бы за ненависть, не будь в нем столько боли.

— Да, черт бы вас побрал, спасаю! Или вы думаете, мне доставляет удовольствие рядиться в эти лохмотья и ночами выслеживать вас в сточных канавах Парижа, вместо того чтобы спать в своей постели? Вы думаете, я наслаждаюсь, глядя, как вы упорно, шаг за шагом, идете к собственной гибели? - прорычал он, и его голос сорвался от сдерживаемых чувств на крик.

Бумажка в его руке с хрустом смялась в комок. Он швырнул ее на землю.

— Вот цена вашей тайны! Ничто! Памфлеты, имена — все это пыль! Пыль по сравнению с тем, что вы творите с собой! Тот Дегре, о котором вы говорите, был наивным дураком, который верил, что сможет изменить мир. Этот Дегре знает, что мир не изменить. Но он, по крайней мере, может попытаться спасти от этого мира одного-единственного человека, который слишком упрям, чтобы спасти себя сам!

Он встряхнул ее, не сильно, но настойчиво, пытаясь достучаться сквозь ледяную корку ее апатии.

— Вы хотите знать, зачем? Да потому что я помню вас другой! Я помню женщину, которая из грязи поднялась до вершин Версаля, которая голыми руками построила себе новую жизнь! А теперь вы готовы променять все это на жалкую месть и умереть в канаве?

Дегре отпустил ее и сделал шаг назад, тяжело дыша. Его гнев иссяк, оставив после себя лишь горькую пустоту.

— Вы правы, я вам не друг. Друзья потакают слабостям. А я не буду. Но я могу стать вашим союзником.

Он смотрел на нее, и это был уже не приказ и не угроза. Это была мольба. Он предлагал ей новую войну — войну, в которой у нее впервые за долгое время мог появиться союзник. Войну, в которой она могла победить, не потеряв себя.

Отредактировано Sergei Volfert (2025-09-14 19:31:08)

Франсуа Дегре остолбенел, слушая ее истеричный, срывающийся смех. Миг назад он смотрел в бездну ее отчаяния, а теперь она прижималась к нему, как заблудившийся ребенок, нашедший дорогу домой. Эмоциональный ураган, бушевавший между ними, стих так же внезапно, как и начался, оставив после себя звенящую, ошеломленную тишину. Он был на ее стороне всегда.

Он смотрел на ее золотую макушку, прижатую к его груди, вдыхал аромат ее волос и чувствовал, как внутри него поднимается темная, яростная волна. Он хотел не ее дружбы. Он хотел ее всю — ее непокорность и ее слабость, ее страсть и ее страх. Он хотел сломать все барьеры между ними, хотел, чтобы она смотрела на него не с благодарностью, а с тем же всепоглощающим огнем, что сжигал его самого.

— Да, я провожу вас, — глухо ответил Франсуа, и его голос показался ему чужим.

Он накинул на ее плечи свой старый плащ, и они пошли по темным, пустым улицам. Он не отпускал ее локтя, держал крепко, властно. Каждый шаг рядом с ней был пыткой. Он чувствовал ее хрупкость, ее тепло сквозь грубую ткань, и это сводило его с ума. Он не был ее другом. Он был хищником, который слишком долго ходил кругами вокруг своей желанной добычи. И сегодня она сама, добровольно, вошла в его клетку.

У дверей ее дома она обернулась. В свете одинокого фонаря ее лицо было мягким, почти безмятежным.

Им впору было бы проститься у двери ее дома, но вместо этого Дегре с силой прижал Анжелику к тяжелой дубовой двери, отрезая все пути к отступлению. Одна его рука легла ей на талию, притягивая вплотную к себе, другая вплелась в ее волосы, заставив запрокинуть голову. Ее смеющийся, облегченный взгляд наткнулся на его — темный, горящий неутоленной жаждой.

— Я не ваш друг, Анжелика, — прорычал он ей в губы, и его дыхание было обжигающим. — Никогда им не был. И никогда не буду.

Она не успела ни ответить, ни вскрикнуть. Его губы накрыли ее губы в поцелуе, не имевшем ничего общего с нежностью. Это был поцелуй-требование, поцелуй-наказание, поцелуй-признание. В нем была вся горечь его одиноких ночей, вся ярость его бессилия, все отчаяние его невозможной любви. Он целовал ее так, словно хотел выпить из нее душу, заставить ее забыть всех мужчин, что были до него, заставить ее признать его единственную, абсолютную власть над ней.

Так же резко, как и начал, он оторвался от нее. Дегре тяжело дышал, его глаза горели в полумраке. Лицо Анжелики было белым как полотно, ее губы припухли и дрожали, в широко распахнутых глазах плескался ужас, смешанный с недоумением. Хрупкий мир, который они только что построили, лежал в руинах у их ног.

— Вот мой союз, — хрипло произнес Дегре, отступая на шаг. — Вот моя помощь. И моя цена. А теперь идите в свой дом и подумайте, готовы ли вы к такой войне. Потому что другой я вам не предложу.

Он развернулся и, не оборачиваясь, растворился в ночной тьме, оставив ее одну — дрожащую, ошеломленную, и впервые по-настоящему понявшую, что тот огонь, от которого он пытался ее спасти, горел не только в ее собственной душе.

Отредактировано Sergei Volfert (2025-09-15 13:36:05)

Франсуа Дегре провел день в аду. Записка, доставленная оборванным мальчишкой, жгла ему карман, словно была написана на раскаленном железе. «Ждите сегодня вечером». Всего три слова, в которых не было ни угрозы, ни обещания. Лишь приказ. И он, начальник полиции Парижа, покорно ждал, мечась по своему кабинету, как зверь в клетке.

Он прокручивал в голове сцену у ее двери снова и снова. Дикий, необузданный порыв, который сдерживал годами, наконец вырвался на свободу. И Франсуа не жалел о нем. Он упивался им, хотел, чтобы она знала правду о том мужчине, что сгорал от желания каждый раз, когда ей доводилось быть  рядом. Но что теперь?

Когда служанка доложила о даме в маске, его сердце пропустило удар. Он встал, и в тот миг, когда Анжелика вошла в комнату и скинула капюшон, весь воздух, казалось, покинул его легкие. Это была не Маркиза Ангелов, не измученная заговорщица. Это была графиня де Пейрак во всем своем ослепительном, почти забытом великолепии. Аромат лаванды, который он помнил по Версалю, ударил в голову, смешиваясь с дорогими духами. Она пришла не на допрос. Она пришла на свидание.

Произнесенные слова и лукавая усмешка, протянутые к нему руки — все это было частью представления, которое он не мог разгадать в сей момент. Его полицейский ум лихорадочно искал подвох, ловушку. Этого не могло быть. Такая женщина не сдается. Она берет в осаду, изматывает, а затем наносит удар. Дегре был свидетелем того как она покоряла двор, как подчиняла себе Двор Чудес. Неужели она думала, что может так же легко покорить его?

И когда она все же заговорила всерьез, когда кончики ее пальцев коснулись его щеки, вся его логика рассыпалась в прах. В ее глазах он не видел расчета. Он видел тоску. Ту же самую всепоглощающую тоску по жизни, по страсти, по силе, которая сжигала и его самого. Она не играла. Она искала огонь, способный согреть ее замерзшую душу. И она нашла его в нем.

А потом она попросила поцеловать её снова. Смиренно. Покорно.

В этот миг мир для Дегре сузился до ее приоткрытых губ, до блеска зеленых глаз, до едва слышного шепота. Вся его подозрительность, весь его цинизм были сметены ураганом торжествующей страсти. Он победил. Он сломил ее волю. Она пришла к нему сама, на его территорию, на его условиях. Она была готова стать его.

И он шагнул к ней, уже не чувствуя пола под ногами. Его руки поднялись, чтобы снова обвить ее талию, чтобы притянуть ее к себе и доказать, что прошлый поцелуй был лишь предисловием. Он уже чувствовал ее вкус на своих губах...

Но в этот самый момент в парадную дверь заколотили.

Не вежливый стук гостя, а три оглушительных, властных удара рукоятью кинжала. Так стучат гвардейцы короля.

Дегре замер, и страсть на его лице в одно мгновение сменилась ледяной маской начальника полиции. Звук реальности ворвался в их замкнутый мир, как пушечное ядро. Он услышал испуганный голос служанки и тяжелые шаги в прихожей.

— Мэтр Дегре! — крикнул слуга из-за двери. — Срочный гонец из Лувра! От его величества!

Гонец. От короля. Ночью. Плохой знак.

Дегре медленно повернул голову и посмотрел на Анжелику. Момент был разрушен. Магия исчезла, уступив место проклятому долгу. Ярость, холодная и острая, пронзила его. Король всегда забирал у него самое дорогое.

Он подошел к ней, но не для того, чтобы поцеловать. Дегре грубо схватил ее за руку.

— Идите в ту комнату, — он кивнул на дверь своей спальни. — И не выходите, пока я не позову. Не издавайте ни звука. Что бы вы ни услышали.

Его тон не предполагал возражений. Это был приказ.

— Вы хотели стать моим союзником в войне? — прошипел он ей в самое ухо. — Добро пожаловать на первое сражение. Надеюсь, вы не думали, что оно будет проходить в постели.

Не дожидаясь ответа, он втолкнул ее в спальню и захлопнул за ней дверь. Повернув ключ в замке, он сунул его в карман и пошел навстречу своей судьбе, оставив потрясенную Анжелику запертой в его комнате, пленницей в той самой крепости, в которую она пришла сдаваться.