День в госпитале Нью-Йорка до полудня тянулся своей обычной, размеренной чередой. Привычный гул города, доносившийся сквозь открытые окна, смешивался с тихим звоном медицинских инструментов и приглушенными разговорами в коридорах. Чарльз Крейн как раз заканчивал осмотр, когда глухой, сотрясающий стекла удар заставил его замереть. Звук был далеким, но таким мощным, словно под землю Манхэттена вонзили гигантский молот. Короткая, недоуменная тишина повисла в воздухе, а затем ее разорвал нарастающий вой сирен. Сначала одной, потом двух, а вскоре их хор превратился в сплошной, панический гул, несущийся со стороны Финансового квартала.

Чарльз не успел даже обменяться предположениями с коллегами, как в приемное отделение ворвался хаос. Первые автомобили, не дожидаясь карет скорой помощи, с визгом тормозили у входа, из них вываливались люди, поддерживая окровавленных спутников. А затем начался нескончаемый поток.

На каталках, на руках санитаров, на импровизированных носилках из сорванных дверей — в госпиталь хлынула волна раненых с Уолл-стрит. Воздух мгновенно загустел от запаха крови, гари и страха. Чарльз Крейн, привыкший к виду страданий, на мгновение застыл, пораженный масштабом трагедии. Это была не бытовая травма, не несчастный случай на производстве. Это была бойня.

Он видел людей в дорогих костюмах, изорванных в клочья и пропитанных кровью. Клерков, чьи белые воротнички стали багровыми. Курьеров, прижимающих к груди изувеченные руки. Лица были покрыты сажей, в волосах запеклась пыль и мелкие осколки. Но страшнее всего были раны. Рваные, глубокие, неестественные — следы не простого взрыва, а чего-то чудовищного, начиненного металлом. В тела впились куски железа, болты, обломки чугуна — дьявольская шрапнель, созданная для максимального поражения.

Крики боли смешивались со стонами и отчаянными мольбами. Медсестры и врачи, отбросив всякую рутину, бросились в эпицентр этого ада. Коридоры превратились в полевой лазарет. «Сюда, этого срочно в операционную!», «Зажим! Больше морфия!», «Здесь уже поздно...» — команды отдавались резко, сквозь скрежет зубов.

Преодолев первый шок, Чарльз с головой ушел в работу. Руки действовали на автомате, разум отгородился от ужаса, сосредоточившись на единственной задаче — спасать. Он вскрывал грудные клетки, извлекал осколки, накладывал жгуты, пытаясь вырвать у смерти хотя бы еще одну жизнь. Перед его глазами проплывали десятки лиц, искаженных болью, но в каждом взгляде читался один и тот же немой вопрос: «За что?». Вопрос, на который у доктора Крейна не было ответа. Он мог лишь латать изувеченную плоть, пока где-то там, в дыму и руинах Уолл-стрит, зарождалась новая, невидимая рана — рана страха и подозрения, готовая отравить весь город.

Счет времени был утерян. Минуты, а может, уже и часы, слились в непрерывный конвейер из стонов, крови и отчаянных усилий. Чарльз Крейн двигался от одной койки к другой, его белый халат давно перестал быть белым, а руки, несмотря на постоянное омывание, казалось, навсегда пропитались запахом антисептика и смерти. Он только что закончил накладывать швы на разорванную щеку биржевого маклера, когда медсестра тронула его за локоть.

— Доктор, эта девушка приходит в себя.

Чарльз обернулся к каталке, которую ему мельком удалось осмотреть при поступлении. В отличие от большинства жертв, усеянных осколками, у нее были иные травмы: ссадины на лице и коленях, сильный ушиб спины и, что было очевидно сразу, серьезное повреждение правой руки. Сейчас она беспокойно ворочалась, и из-под стиснутых зубов вырывались тихие стоны.

Он подошел ближе, его тень накрыла ее лицо. Глаза девушки с трудом приоткрылись, зрачки метались, пытаясь сфокусироваться в ослепительно белом мире больничной палаты. Она была дезориентирована, напугана, как животное, попавшее в капкан. Чарльз видел этот взгляд сегодня десятки раз. Он мягко, но настойчиво положил ладонь на ее левое плечо, не давая подняться.

— Тише, не двигайтесь. Вы в безопасности, в госпитале.

— Вас сбила машина, — коротко, без лишних деталей произнес Чарльз, его пальцы уже прощупывали ее правое плечо и предплечье. Даже сквозь ткань платья он чувствовал неестественное положение кости. Перелом был закрытый, но сложный, со смещением. — Ваша правая рука сломана. Мне нужно вправить ее и наложить гипс. Будет больно, но быстро.

Он не стал дожидаться ее согласия. В таких условиях времени на церемонии не было. Кивнув санитару, чтобы тот придержал торс пациентки, Чарльз одной рукой зафиксировал ее плечо, а другой взялся за предплечье. Он сделал глубокий вдох, сосредотачиваясь. На миг мир сузился до ее руки, до ощущения смещенных костей под его пальцами. Резкое, выверенное движение, от которого девушка пронзительно вскрикнула и тут же обмякла, ее тело пробила дрожь. Глухой щелчок, который услышал только он, подтвердил, что кость встала на место.

Боль отступила, сменившись тупой, ноющей пульсацией. Глаза девушки вновь закатились, тьма снова приняла ее в свои объятия. Чарльз вытер пот со лба тыльной стороной ладони.

— Гипс, — бросил он медсестре.

Через несколько минут он уже методично, виток за витком, укутывал ее руку в мокрые гипсовые бинты, создавая прочный белый кокон от плеча до самых пальцев. Его движения были точны и лишены эмоций. Он — механик, чинящий сломанный человеческий механизм. Но когда работа была закончена, он на секунду задержал взгляд на ее лице. Даже под слоем пыли, сажи и кровоподтеков в ее чертах проступало что-то упрямое, сильное. И травмы... они выбивались из общей картины этого дня. Пока весь город истекал кровью от шрапнели, она что...бросилась под машину? Почему?

Вопрос остался без ответа. Из коридора уже донесся крик, звавший его к новому пациенту. Чарльз сделал пометку в ее карте — «узнать имя и как получила травму» — и, бросив последний взгляд на неподвижную фигуру в гипсе, снова шагнул в кровавый хаос.

Хаос медленно уступал место изнуряющей рутине. К вечеру нескончаемый поток раненых иссяк, сменившись другой, более тихой и мрачной работой. Госпиталь превратился в огромное, стонущее тело, и Чарльз Крейн был одной из его бесчисленных клеток, работающих на пределе. Он провел три тяжелейшие операции подряд, ампутировав раздробленную ногу банковскому клерку и безуспешно пытаясь спасти молодого посыльного с осколком в печени. Он подписывал свидетельства о смерти, отдавал короткие, лишенные эмоций распоряжения медсестрам и заправлял в себя горький, как смола, кофе, чтобы просто удержаться на ногах.

Каждый пациент был историей боли, но одна из них выбивалась из общего ряда. Просматривая кипу наспех заполненных карт, он вновь наткнулся на свою пометку: «узнать имя и как получила травму». Женщина со сломанной рукой. Не шрапнель, не ожоги — банальный, по меркам этого дня, перелом, полученный под колесами автомобиля посреди самого страшного теракта в истории города. Эта неувязка, маленькая деталь, не давала покоя его уставшему, но все еще аналитическому уму. Нужно было заполнить пробелы в отчете.

— Бетти, пройдемся со мной, — обратился он к одной из медсестер, что еще держалась на ногах. — Нужно проверить пациентку в седьмой палате. Та, что поступила с переломом.

Когда они вошли, женщина на койке уже не спала. Она сидела, насколько позволяли травмы, и с напряженным вниманием осматривала свою загипсованную руку. В ее взгляде не было животного страха, а лишь сосредоточенная тревога.

— Добрый вечер, — голос Чарльза звучал устало, но ровно. — Я доктор Крейн. Я занимался вашей рукой. Рад видеть, что вы пришли в себя. Нам нужно заполнить ваши документы. Не могли бы вы назвать свое имя?

Доктор заметил, как стоявшая рядом медсестра Бетти на мгновение замерла, услышав ответ пострадавшей, но не придал этому значения. Глаза мисс Бетт чуть расширились, а губы беззвучно повторили имя, которое было произнесено - но Чарли этого не видел, потому что все его внимание было обращено к Натали.

В голове у Бетти промелькнуло узнавание. Лицо пациентки, пусть и бледное, с синяком на скуле, она видела на афишах. Этот голос, даже ослабленный, принадлежал певице из клуба, куда ее водил жених. Звезда сцены, любимица публики, лежит здесь, никому не известная, среди жертв теракта. Бетти тут же подавила рвущийся наружу вздох удивления. Она опустила глаза, делая вид, что делает записи на планшет, который держала в руках. Мысль пришла мгновенно, яркая и соблазнительная. Ее кузен Джимми, писака из «Геральд», отдал бы месячное жалованье за такую новость. «Звезда кабаре Натали Фогельман — таинственная жертва бойни на Уолл-стрит». Она уже видела этот заголовок. Нужно лишь дождаться конца смены.

Чарльз, не заметивший короткой драмы медсестры, сделал пометку в своем блокноте.

— Мисс Фогельман. В ваших вещах не было документов. Вы помните, что произошло? Нас уведомили, что вас сбила машина. Это случилось до взрыва или после?

Он не узнал Натали, потому что в клубах бывал редко, а единственное развлечение на которое хватало времени мистеру Крейну - учебники по анатомии и медицинский журнал, в котором он был как читателем, так и автором. Чарли нужны были факты для отчета, логическая цепочка событий.

Вопросы о мальчике на мгновение вывели Чарльза из состояния отстраненной профессиональной усталости. Картина произошедшего мгновенно сложилась в его голове, и абсурдная, на первый взгляд, ситуация обрела трагический и героический смысл. Она не бежала в панике. Она спасала ребенка. Это простое признание прозвучало диссонансом на фоне всеобщего хаоса и эгоистичного ужаса, свидетелем которого он был весь день. Крейн смотрел, как она осторожно ощупывает лицо, и видел перед собой не просто очередную пациентку, а человека, совершившего осознанный выбор, можно даже сказать подвиг - пожертвовать собой ради спасения ребенка. Не каждая молодая леди на такое осмелится в наш избалованный век. И все таки Чарли, как отец, был немного благодарен Натали Фогельман за то, что она сделала выбор - не стоять в стороне. Ведь не так давно у него и у самого был тяжелый день, когда старшая дочь пропала в парке. Конечно, малышку нашли тем же вечером - она побежала за птицей и потерялась, а потом долго бродила по отдаленным аллеям. А так как Центральный Парк большой, а ребенок постоянно передвигается...сложно его поймать. Хорошо, что ей хватило смекалки выйти к незнакомым женщинам и сказать, что она потерялась. Ох и переволновались же они все! Ванессу пришлось в срочном порядке отпаивать настоем из валерьяны.

И все таки вернемся к Натали, сначала Чарльз ответил на тот вопрос, на который у него был ответ.

— У вас чистый перелом плечевой кости, мисс Фогельман, — его тон оставался ровным, но в нем уже не было прежней механистичности. — Кость я вправил. Гипс придется носить около шести-восьми недель. Самое главное сейчас — покой и наблюдение, чтобы избежать осложнений. Вам повезло, удар мог прийтись иначе.

Он сделал паузу, подбирая слова для ответа на второй, куда более сложный вопрос.

— Что касается мальчика... — Чарльз покачал головой, и в этом простом жесте отразилась вся тяжесть прошедшего дня. — Мне жаль, но я не могу вам ничего сказать. Через наши руки прошли десятки людей. Учет велся наспех, многие поступали без сознания, без документов. Детей, если травмы были несерьезными, старались как можно скорее передать родителям или полиции для поиска родственников.

Ему было искренне жаль, что он не может дать ей утешительный ответ. В этом аду он мог лечить только раны тела, но не раны души.

— Но мы можем попытаться, — добавил он, повернувшись к медсестре. Бетти, оторвавшись от своих мыслей о кузене-журналисте, встрепенулась. — Бетти, как только появится возможность, проверьте, пожалуйста, списки поступивших. Мальчик, на вид лет восьми, имя Билли, в темно-синей курточке. Просмотрите и педиатрическое отделение, и списки тех, кому оказали помощь и отпустили.

Медсестра усердно закивала, ее лицо выражало полное сочувствие, хотя в мыслях она уже добавила к заголовку своей будущей сенсации драматическую деталь: «звезда сцены спасла ребенка ценой собственной жизни». Эта подробность делала историю еще более ценной и, заодно, неоднозначной.

— Мы сделаем все возможное, мисс Фогельман, — пообещал Чарльз. Он видел, что его слова были слабым утешением. — А теперь вам нужно отдохнуть. Постарайтесь поспать. Отдых — лучшее лекарство. Я распоряжусь, чтобы вам дали легкое успокоительное. Нам потребуется несколько дней понаблюдать вас тут, в стационаре. Если есть кто-то из родственников, кого вам необходимо оповестить о том, что с вами случилось - у меня в кабинете есть телефон. Если потребуется, Бетти вас проводит.

Он бросил последний взгляд на ее лицо, сделал еще одну пометку в блокноте и, кивнув медсестре, направился к выходу. Загадка ее травмы была решена, но на ее месте возникла другая. В этом рушащемся мире, полном жестокости и страха, все еще находилось место для самопожертвования. И этот факт почему-то беспокоил доктора Крейна куда больше, чем любая медицинская аномалия.

Бетти замерла, прижав к груди пустой поднос. Вопрос застал ее врасплох. Она сглотнула, пальцы нервно сжали металл.

— Я... то есть... мисс Фогельман... — начала она, запинаясь, и ее щеки залил румянец. — Простите за наглость, я знаю, сейчас не время... Но я... я большая ваша поклонница. Я была на вашем выступлении в «Эльдорадо» с женихом. Ваш голос... это было незабываемо.

Она торопливо поставила поднос на соседнюю тумбочку и, словно боясь, что ее остановят, вытащила из кармана униформы маленький блокнот и огрызок карандаша, но потом, будто опомнилась, вспомнив, что вряд ли Натали Фогельман левша. — Прошу прощение, я не подумала, - она тут же спрятала блокнот и густо покраснела.

— Спасибо за вашу музыку, — прошептала Бетти, с благоговением глядя на знаменитость. Она бережно спрятала блокнот в карман, ну и что что получить желаемое не получилось? Он был маленьким свидетелем этой большой (для Бетти) встречи. — Отдыхайте, мисс Фогельман. Если что-то понадобится, просто позовите.

Она подхватила поднос и почти выбежала из палаты, оставляя певицу в одиночестве.

***

Поздней ночью, после изнурительной смены, Бетти сидела в тускло освещенной закусочной, пропахшей ароматами жареного лука и дешевого кофе. Напротив нее, нетерпеливо барабаня пальцами по липкой столешнице, сидел ее кузен Джимми О'Салливан, репортер из «Геральд», глаза которого горели хищным огоньком в вечном поиске сенсации.

— Ну, так что у тебя, Бетти? — процедил он, стряхивая пепел с сигареты прямо на пол. — Ты вытащила меня из постели. Надеюсь, это не очередной пьяница, сломавший ногу на Бродвее.

Бетти сделала глоток остывшего кофе, наслаждаясь моментом.

— У меня для тебя кое-что получше, Джимми. Настоящая бомба, если хочешь каламбур. - Она выдержала паузу, глядя, как он теряет терпение. — Помнишь, мы с Томми ходили в Эльдорадо? - Джимми кивнул, делая жест рукой с зажатой сигаретами, чтобы Бетти ускорилась, - Так вот, там пела Натали Фогельман... -  Джимми нахмурился, а затем его глаза расширились.

— Фогельман? Не может быть.

— Лежит у нас в седьмой палате, — с триумфом произнесла Бетти. — Перелом руки. Попала под машину прямо у места взрыва.

Джимми присвистнул. Это уже было хорошо. Очень хорошо. Звезда, замешанная в трагедии — публика такое обожает. Он уже потянулся к карману за кошельком.

— Но это еще не все, — остановила его Бетти, понизив голос до заговорщицкого шепота. — Знаешь, как она сломала руку? Она бросилась под машину, чтобы спасти какого-то мальчишку, который испугался.

Это была вишенка на торте. Героиня. Жертва. Звезда. Джимми едва не подпрыгнул на месте. Он вытащил из кошелька несколько мятых купюр и пододвинул их к сестре.

— Мне нужно к ней попасть. Завтра же.

— Завтра утром, — кивнула Бетти, незаметно сгребая деньги. — Я проведу тебя. Главное — не опоздай.

***

Следующее утро наступило как и тысячи раз до этого. От вчерашнего теракта земля не сошла с орбиты, жизнь не остановилась. Адреналин спал, оставив после себя лишь глухую боль и бесконечную усталость. В условленное время Джимми, одетый в чуть помятый костюм, уже ждал у служебного входа. Бетти выскользнула к нему, неся в руках белый халат.

— Надень. Иди уверенно и ни с кем не разговаривай, — проинструктировала она. — У тебя полчаса, не больше. Доктор Крейн скоро начнет обход. - Она провела кузена по безлюдным (пока что) коридорам, мимо каталок, накрытых простынями, и измученных лиц персонала. Наконец, они остановились у двери палаты. — Вот сюда, — шепнула Бетти и быстро скрылась за углом.

Джимми глубоко вдохнул, тихо постучал и не дожидаясь ответа шагнул внутрь.

— Мисс Фогельман? — вкрадчиво произнес Джимми, доставая из кармана блокнот. — Джимми О'Салливан, «Нью-Йорк Геральд». У вас найдется минутка для пары вопросов? - не давая времени Натали опомниться, Джимми уже закрывает за собой дверь и пододвигает стул к кровати пациентки, уже готовый ее слушать. - Поступила информация, что вы спасли мальчишку во время взрыва. Скажите, как вы решились броситься под колеса за ребенком?

Джимми О'Салливан остановился, не донеся стул до кровати. Рука, не занятая стулом, сжимавшая блокнот повисла в воздухе. Карандаш, готовый выводить сенсационные стенографические значки, замер. Он моргнул, раз, другой, пытаясь совместить картинку в голове с реальностью.

Он пришел сюда за историей о героине. Он ожидал найти растерянную, возможно, заплаканную, но гордую своим поступком женщину. Жертву, охваченную благородным порывом. Он приготовил платочек и сочувствующее выражение лица. Он рассчитывал на сбивчивый, эмоциональный рассказ, который он потом причешет, добавит пафоса и продаст редактору как «Голос Ангела, спасший дитя из пекла Уолл-стрит».

Вместо этого он смотрел на холодную, как мраморная статуя, женщину, которая только что, не моргнув глазом, выставила ему коммерческое предложение.

Его мозг, привыкший работать быстро, судорожно обрабатывал информацию. Она не была шокирована даже его появлением в стенах больницы. Мисс Фогельман, черт побери, вела переговоры. И какие! Не о деньгах — это было бы слишком просто, слишком вульгарно. Она торговалась за полосу. За «левую колонку». Она знала верстку! И, что было самым болезненным уколом для самолюбия Джимми, она знала, кто делает лучшие снимки в этом городе. Жан Перье. Этот франт из «Миррор», его прямой конкурент.

Джимми, наконец, шумно выдохнул и опустил стул на пол, сел. Часы тикали. Бетти дала ему полчаса. Доктор Крейн, этот педант, мог начать обход в любую секунду. У него не было времени на препирательства. Эта женщина, Натали Фогельман, со своей сломанной рукой и ледяным взглядом, держала его за горло.

Он потер переносицу, пытаясь собраться с мыслями. Вся заготовленная линия атаки рассыпалась об одну самонадеянную женщину, голос которой был ему необходим как воздух.

— Мисс Фогельман, — обычно вкрадчивая и льстивая интонация, прозвучала неожиданно сухо, почти по-деловому. Он принял ее правила. — Вы... деловая женщина. Я это уважаю.

Он открыл блокнот и демонстративно щелкнул карандашом.

— «Геральд» в высшей мере ценит эксклюзив и героев. — Он сделал ударение на последнем слове, пытаясь вернуть разговор в нужное ему русло. — Первая полоса. Левая колонка. Крупный шрифт. Считайте, договорились. — Он соврал. Решение о первой полосе принимал не штатный репортёр Джимми, а старик Хендерсон, но Джимми был готов поставить на кон свою месячную зарплату, что Хендерсон ухватится за эту историю, как голодный пес за кость.

Весь город был в панике. Полиция искала «красных», анархистов, итальянцев. Но людям нужен был не только козел отпущения, им нужен был еще и герой. И вот она, идеальная кандидатура. Красивая певица, звезда кабаре, жертвует собой, своим... чем? Карьерой? Красотой? Ради спасения невинного дитя. Это было золото! И Джей не мог упустить такое.

— Насчет Перье... — Джимми скривился, будто проглотил лимон. — У «Геральд» свои фотографы. Не хуже. Но я ценю наводку. - Он придвинул стул чуть ближе, стараясь не нарушать установленную ею дистанцию. Теперь, когда сделка была заключена, ему нужно было получить товар. — Итак, — снова включил режим репортера О'Салливан, — вернемся к моему вопросу. Вы видите этого мальчика. Он бежит прямо под колеса. Взрыв только что прогремел. Все кричат, бегут оттуда. А вы — туда. Скажите, мисс Фогельман, что творилось у вас в голове? Вы думали о себе? О том, что можете больше никогда не выйти на сцену?

Он смотрел на нее во все глаза, фиксируя каждую мелочь и ждал. Джимми знал, что она актриса. И сейчас она будет играть. Она сыграет ему «героиню». Но он-то, Джимми О'Салливан, будет знать, что скрывается за маской. Точнее он думает, что знает. Потому что все они, вертихвостки, одинаковые. И еще неизвестно с кем эта свела роман, чтобы выбиться в люди. Хотя про личную жизнь Натали Фогельман было известно слишком мало даже пронырам, которые выдавали сенсации как пряники.

— Вы просто... шагнули? — мягко подтолкнул он ее, видя, что Натали собирается с мыслями. Ему нужны были цитаты. Короткие, хлесткие, которые можно вынести под заголовок.

Трое самых толковых детективов осаждали главный городской госпиталь со дня теракта, собирая показания всех свидетелей взрыва, но их пустили отнюдь не ко всем пациентам и медперсонал с ястребиным упорством охранял самых пострадавших от беспокойства, чем, разумеется, причиняли немало головной боли всему управлению. Джон распекал Брауна за то, что как минимум с полудюжиной свидетелей полиция еще не побеседовала, как его взгляд упал в конец наскоро собранного списка, переданного госпитальной администрацией.
Он резко умолк, сжав зубы, и Браун, пережидавший момент начальского недовольства, с недоумением поднял голову.
- Подгони автомобиль, - бросил Джон коротко, подхватывая снятый было плащ со спинки стула. - Я отправлюсь сам.

Учитывая, что с ней еще не поговорили, врачи считали ее серьезно пострадавшей, и Джон не хотел думать, в чем было дело - насколько сильно она ранена, насколько плохи дела. Дурацкое желание увидеть ее своими глазами, убедиться самому, ныло под ложечкой, стучало в ускорившемся пульсе, не давало успокоиться, и, едва форд затормозил, Джон выскочил из автомобиля и поторопился по широким ступеням во главе небольшого отряда в форме.
- Отдел расследований, - коротко бросил он на входе вставшей было ему навстречу сестру-хозяйку в накрахмаленном до синевы фартуке. - Лейтенант Уиттакер. Мне немедленно нужно увидеть мисс Фогельман.
Тонкие губы сестры, накрашенные ярко-красной помадой, сжались еще сильнее от недовольства, она вскинула украшенную высветленными локонами голову в знак протеста, но Джон уже решительно отодвигал ее в сторону.
- Номер палаты?
Сестра-хозяйка упрямо замотала головой, но из-за ее спины выглянула другая медсестра, много моложе и миловиднее.
- В седьмой, лейтенант, - пискнула она, влюбленными глазами глядя на Брауна.
-  Это произвол! - выдохнула сестра-хозяйка. - Я немедленно доложу доктору Крейну!
До седьмой палаты Джон добрался в сопровождении Роя, но велел ему оставаться в коридоре. Постучав, он не дождался ответа, дернул дверь.

Она была жива - и относительно в порядке.
Те же льдисто-голубые глаза, похожие на замерзшее небо. Тот же изящный рисунок горла. Складки простыни спадают складками тоги - богини или героини, изящным рисунком ткани подчеркивая уязвимость и хрупкость молодой женщины на больничной койке, строгий рисунок нарушен тяжелым очертанием гипса вокруг правой руки. Без макияжа, с падающим из окна нежным утренним светом - Натали Фогельман выглядит еще моложе и еще нежнее.
Сидящий на выставленном из угла стуле мужчина вызывает у Джона совсем иные чувства - он в халате врача, но чутье Джона подсказывает ему, что это маскировка, а блокнот на коленях выдает, кем он на самом деле является.
Присмотревшись, Джон понимает, что знает этого человека, причем далеко не с лучшей стороны: охочий до скандалов любой сенсации, какой бы грязной она не была, О'Салливан был занозой для половины полицейского департамента, и Джон не исключение. Ему немедленно вспоминается, как О'Cалливан надоел ему до язвы во время того скандального дела с убийством Нэнси Кэрролл, и он морщится как от зубной боли.
- Что вы здесь делаете? - спрашивает он прежде, чем успевает взять себя в руки, а затем все же поворачивается к Натали, демонстрируя полицейский жетон на ремне. - Полиция Нью-Йорка, мисс Фогельман. Мы опрашиваем всех, кто был на месте взрыва в момент инцидента. Если ваше... интервью может подождать, я хотел бы задать вам несколько вопросов, от которых может зависеть ход расследования.