Ему нравится, что она сохраняет самообладание - многие ли женщины могут похвастаться этим, особенно после первых выстрелов? - но сейчас не время и не место, чтобы Джон сосредоточился на этой мысли и заподозрил, что его новая знакомая не боится юных грабителей, потому что знается с рыбой куда крупнее и опаснее. Пока он слабо улыбается, пряча эту улыбку - не хочется, чтобы грабитель принял его улыбку на свой счет и устроил пальбу, подвергая опасности остальных посетителей и работников кабака, - и несильно сжимает ее пальцы в знак одобрения, сразу же отпуская: сочувствие к другим, даже в такой ситуации, все еще способно произвести на него впечатление. Особенно в такой ситуации.

Мальчишка с мешком все ближе, Джон швыряет бумажник в мешок, внимательно изучая пальцы, сжимающие края полотняного мешка - на правом указательном бородавка в фиолетовых пятнах, ее явно пытались свести, но безуспешно, так что особая примета запоминается сама собой: вряд ли грабители ждут, что среди посетителей запрещенного спикизи найдется тот, кто рискнет отправиться в полицию и подставить себя по удар, а потому так легкомысленны. Возможно, залетные ребята из соседних городков - Элизабет или Трентона - и думают, что туда руки закона до них не дотянутся.
Коротышка довольно кивает, когда бумажник Джона летит в уже прилично отвисающий мешок, а затем поторапливающе встряхивает своей ношей:
- Ну-же, дамочка, - гнусит он, глядя за плечо Джону, - не надо притворяться, что у вас там не снимается, меня таким не проведешь, нашла дурака - либо серьги в мешок, либо там же окажутся твои ушки!..
Да он и правда начитался комиксов, думает Джон, поворачиваясь - Натали борется с сопротивляющейся застежкой, зажав вторую серьгу в кулаке. Вожак воришек разворачивается на столе в их сторону, впивается взглядом в своего подельника, наверняка заинтересованный, что тут за заминка.
Они мальчишки, их действительно жаль - но это не значит, что они не будут стрелять, если запаникуют или растеряются.

- Позвольте, я помогу, - просит Джон.
В тусклом освещении, под тихие всхлипывания какой-то испуганной женщины, уже лишившейся своих драгоценностей, и негромкие увещевания ее спутника, золото вокруг кораллов отливает алым, электрический свет будто исчезает в металле, напоминая о себе сдержанным блеском на гранях камня - серьги довольно красивые, хорошей работы, наверняка з них можно выручить неплохую сумму даже в ломбардах, ничего удивительного, что мальчишка не хочет терять такой улов.
Джон приближается, аккуратно берется за неподдающийся замок - Натали вынужденно поднимет голову, поворачиваясь к нему мочкой, открывая беззащитное горло, ключицу в вырезе платья. От нее чуть слышно пахнет табачным дымом, духами и дождем - смесь, от которой Джону хочется закрыть глаза и утонуть в этом запахе, чувствуя костяшками пальцев пульс на ее шее.
Замок уступает, серьга, кажущаяся горячей, ложится ему в руку - запоминающаяся, - и Джон, держа ее двумя пальцами, опускает в мешок.

Грабитель, получив желаемое, уходит дальше, двигаясь от посетителя к посетителям, пока Джон все еще задерживает дыхание, чтобы сохранить этот аромат, инстинктивно стискивая кулак: неожиданно для него самого эта короткая условная близость значит больше, чем само ограбление. Его грабят впервые в жизни, что достаточно иронично с учетом его должности и звания, но прямо сейчас он куда больше впечатлен женщиной рядом, ее выдержкой и спокойствием.
- Вам все еще их жаль? - спрашивает невпопад, когда коротышка с мешком уже достаточно далеко и заканчивает свой круг почета среди нервничающей публики. - И кого больше - серьги или этих грабителей?

В ее словах Джон не слышит ни наигранности, ни позы - как будто она и в самом деле говорит то, что думает. Зато ему чудится невысказанная горечь, и он всматривается в ее лицо в затененном и наполненном дымом спикизи, гадая, послышалось ли ему.
Чутье, шестое чувство или полицейская интуиция, но Джону и правда кажется, что в ее словах содержится куда больше, чем лишь сожаление о чужих ошибках - он колеблется, не зная, дать ли волю своей интуиции или позволить теме уйти, но его отвлекает шум в глубине зала. Еще одна заминка, юный грабитель едва ли отличается терпением, его жесты порывисты и нервозны, а это очень плохое сочетание, даже если не прибавлять к нему его желание не облажаться на глазах приятелей.
Но, к счастью, обходится без стрельбы и жертв - громила у дверей зажимает разбитый явно рукояткой пистолета нос, у одной из женщин длинная царапина на напудренной щеке, не поддавалась застежка дешевенького колье.
Джон не специалист, но серьги Натали показались ему весьма дорогими - куда дороже, чем украшения на остальных несчастливых посетительницах, и он готов биться об заклад, что сбыть их за достойную цену у этих мальчишек едва ли удастся в ломбардах пригорода, и велика вероятность того, что им придется обойти не одну и не две лавки, замазанные в скупке краденого, что наверняка не ускользнет от полицейских информаторов.
Эта мысль удивляет его самого, по большей степени, тем фактом, что, размышляя о серьгах, он держит в уме картинку, как возвращает их Натали лично.

Наконец-то мальчишки оставляют спикизи, собрав всю выручку и бумажники и украшения посетителей - последним уходит предводитель, вооруженный пистолетом-пулеметом. По толпе проносится едва заметный вздох облегчения, кто-то нервно смеется, какая-то женщина разражается бранью, адресованную ее спутнику. Джон задерживает дыхание, чувствуя через слои ткани близость Натали, ее пальцы на его локте, ее выдох у шеи. Даже через пиджак и рубашку ее прикосновения будто обжигают, алкоголь в крови требует длить это касание как можно дольше.
- Давайте уйдем, - предлагает Джон, разворачиваясь, придерживая ее пальцы на своей руке - теперь близость ощущается для него еще ярче, наполненная тем, как близко он может видеть ее глаза, ее губы, вдыхая один с ней воздух.
- Полиция! - выкрикивает официант, выбегавший, чтобы проверить, уехали ли налетчики - должно быть, выстрелы все же кого-то побеспокоили, но сейчас Джону не с руки встречаться с коллегами.
- Ваши туфли, - он опускает взгляд к ногам Натали, смущенный, растерянный и очарованный одновременно: в суматохе из-за новых действующих лиц он позабыл о том, что она разулась, выходя танцевать, и за все это время не проронила ни словечка жалобы. - Обувайтесь, я заберу наши плащи и выведу вас отсюда. Не волнуйтесь, нас не арестуют.

Перед гардеробом ожидаемая толчея - гардеробщик уже сбежал, так что посетители самостоятельно сдергивают с крючков свою одежду и торопятся обратно в зал, скрываясь в служебных помещениях.
Сквозь несколько внешних залов Джон и правда слышит сирены приближающихся полицейских экипажей; он отыскивает их с Натали плащи, подхватывает портфель, о котором вспоминает в последнюю секунду, и торопится назад, за своей спутницей.
Музыканты спешат упаковать свои инструменты, официанты избавляются от следов алкоголя, пока помещение редеет - к задней двери на соседнюю улицу ведет сложная система переходов через кухню и склад, о которой может быть неизвестно полиции, и рисковые нарушители сухого закона, будто зайцы, бегут по этому лабиринту, чтобы ускользнуть от копов, и Джон собирается последовать их примеру.
Дело, не иначе, в самогоне, но эта мысль его веселит - ему не страшно попасть в лапы коллег, он уверен, что переживет и смешки за спиной, и быть обязанным в свою очередь ребятам из Бюро, но этот побег будоражит его, разогревает кровь, отвлекает от сожалений и сомнений, которыми были наполнены последние несколько дней вплоть до этого вечера.
- Случалось убегать от полиции? - он тянет Натали за собой к дальней двери, то и дело хлопающей, пропускающей одного беглеца за другим, на ходу накидывая плащ на ее плечи.

Дождь на улице чуть утих, косые струи дождя и вечерняя темнота скрадывают фигуры разбегающихся нарушителей закона. Из-за угла выворачивает неуклюжий полицейский форд, огни его фар прорезают пелену дождя, но ловят лишь распахнутую дверь и последних беглецов.
В нескольких ярдах  дальше по улице Джон переводит дух, пряча лицо от выскакивающих из форда копов, смотрит на Натали - без шляпы, в распахнутом плаще она не похожа на жертву стихии, она сама и есть стихия, и ее смех, искренний, теплый. заставляет его чувствовать себя мальчишкой, заставляет думать, что для него ничего не кончилось, что все еще впереди, и он будто ребенок в конфетной лавке - только протяни руку, выбирая самое сладкое под одной из оберток.
Натали вторит его мыслям - Джон забывает об их первоначальных, таких рассудительных, рациональных и до скуки пристойных планах: немного согреться и обсохнуть, дожидаясь, пока дождь утихнет, а затем отправиться к стоянке такси.
Его накрывает восторг от мысли, что ей тоже не хочется, чтобы этот вечер - их вечер - окончился, и даже если эту мысль порождает выпитый алкоголь и азарт побега от облавы, он чувствует то же самое, и еще много, много другого: влечение, жажду, дерзкое желание не отпускать руку Натали, коснуться ее иначе, попробовать на вкус ее помаду...

Самое безумное, что могло случиться, говорит Натали - и это так, только вот они имеют в виду разное. Она говорит об этом побеге, а он думает о ней - и о том, что это может быть еще не конец. Что ему не обязательно благодарить ее за вечер и сажать в такси, не обязательно возвращаться к себе в одиночестве, чтобы вновь тонуть в недовольстве собой или, что в каком-то смысле было бы хуже, в представлении о том, что он мог бы сделать все иначе прямо сейчас, стоя на мокрой нью-йоркской улице рядом с женщиной, к которой его потянуло и которая ждет от него ответа.
Любые слова кажутся бессмысленными, пустыми, как типографская заметка по поводу давно всем известной новости. В словах очень легко заблудиться, куда легче, чем в коридорах тайного хода из спикизи. Словами можно только поддержать дистанцию, попытаться забить зияющую пустоту, требующую чего-то иного - близости, длящихся касаний, взглядов.
Улыбка дрожит на губах Натали, но в ее потемневшем взгляде Джону чудится что-то схожее с мольбой - просьбой, направленной к нему, цепляющей его как крючком, забирающейся под рубашку, под кожу, оседающей за ребрами болезненно-сладкой тяжестью.

Вам ведь еще не наскучило мое общество, верно?

Джон не склонен к импульсивности, но не сегодня. Этот вечер другой, сознательно другой, и Джон позволяет себе куда больше, чем обычно: не отправляется сразу же домой, нарушает закон, распивая самогон из Теннесси в компании только что встреченной красотки, танцует, будто не было ни ранения, ни Виолы, вместе с которой, казалось, он утратил способность веселиться, не говоря уж о способности чувствовать влечение к женской красоте.
Любая попытка заверить ее, насколько ее общество дорого ему, насколько он отвык чувствовать себя живым, чувствовать хоть что-то, кроме болезненных сожалений и сомнений, провальна по умолчанию, и Джон отвергает этот путь, выбирая другой ответ.
Между ними нет и фута, Джон шагает ближе, попадая в электрическое поле, будто излучаемое Натали, на которое отзывается что-то внутри него. Мокрая ткань ее плаща легко сминается на талии под его ладонью, ее помада на вкус как самогон. Мир не сходит со своей орбиты, на горизонте не встает огненное зарево, даже дождь так и не прекратился - а Джону, едва он отрывается от губ Натали, кажется, что все изменилось.
- Я живу не очень далеко, хочешь поехать ко мне? Я сварю кофе, ты сможешь высушить волосы...
Все это, конечно, вполне реально - и кофе, и полотенце для волос, и возможность не блуждать больше по улицам под дождем, лишь бы вечер не закончился, и он в самом деле может не кончаться, думает Джон. Не так, не расставанием у притормозившего такси, не привкусом самогона и несбывшегося.

Уже в такси он с сомнением роется в карманах плаща - но бумажник канул в лету, и Натали приходит ему на выручку. Джона подкупает этот жест - разумеется, он бы расплатился с таксистом, поднявшись в квартиру, но как это было бы нелепо, жалко, как бы смотрел на них обоих таксист, и без того недовольный их мокрыми плащами и грязными подошвами. Натали, пусть и вовсе не обязана, избавляет их обоих от этой неуклюжей заминки, и доверчиво кладет голову ему на плечо, будто подтверждая вновь свое согласие.
В темноте салона Джон рассматривает ее точеный профиль, легкую улыбку, блуждающую по губам, тень от ресниц на щеке; ему хочется спросить, чему она улыбается, но то, как она гладит его ладонь, осторожно водя ногтями по коже, само по себе кажется ему ответом.
Джон не строит никаких планов - ему отчаянно не хочется расставаться с Натали и реши она всю ночь провести под дождем, он бы покорно следовал за ней по лужам, разве что ему хочется укрыться с ней от чужих глаз, чтобы больше никакое дурацкое ограбление, которое едва ли даже попадет в завтрашние газеты, никакая дурацкая облава нарушителей сухого закона и никакой дождь не помешали им, а никакое внезапное такси не увезло ее прочь.
Даже молчаливый таксист кажется лишним свидетелем, способным спугнуть то невероятное, на что отзывается Джон, чувствуя пальцы Натали, запах ее духов, слыша ее негромкое дыхание.

- Приехали, - ворчливо сообщает водитель, останавливая такси. Джон, забывшийся и не следящий за улицами за стеклом, расплачивается с ним и, не дожидаясь сдачи, выбирается из автомобиля, оберегая бедро, и подает руку Натали, крепко обхватывая ее пальцы, иррационально боясь, что она прямо сейчас передумает, захлопнет дверь и назовет таксисту свой адрес.
Этого не происходит - таксист, довольный полученным, меняет гнев на милость, одаривает Джона скабрезной понимающей ухмылкой, которая, впрочем, оставляет его равнодушным: мир сжимается до руке Натали в его руке, скрипа тяжелой двери четырехэтажного доходного дома, построенного еще до войны. Консьерж, грузный мужчина на протезе, живший с семьей тут же, на первом этаже, поднимается из-за конторки у лифта. На его лице проступает комичное выражение удивления, когда он видит за незнакомкой Джона - но авторитет лейтенанта полиции перебарывает благоприобретенное ханжество, и консьерж приветливо кивает:
- Это ваша гостья, сэр?
Подхватив Натали под локоть, Джон ведет ее к лифту - привычные два десятка шагов никогда еще не казались ему настолько длинными.
- Да, мистер Ковальски. Благодарю вас, я сам управлюсь с лифтом.
Лоуренс Ковальски видит в Джоне собрата по пережитому в Европе, а хромота Уиттакера только добавляет симпатии - наверное, это тоже отчасти влияет на то, что коньсерж не выпытывает ни имени гостьи, ни других подробностей, удовлетворившись коротким осмотром.
- Ваша почта...
Он все же выдвигается из-за конторки, стуча протезом по паркету холла, уже порядком поцарапанному, но все еще хранящему приличный вид. Джон взмахом руки дает понять, что почта подождет; лифт с грохотом спускается со второго этажа, время тянется мучительно медленно.

- Моя жена испекла пирог, сэр, хотите, она поднимется к вам с пирогом, пока он теплый? Яблочный пирог, как вы любите...
- Ничего не надо, мистер Ковальски, большое спасибо, - отзывается Джон под лязг закрывающихся решетчатых дверей лифта: его тяготит эта заминка, а возникающее ощущение нелепости нервирует. Все это - консьерж, пирог, почта, лифт и совершенно приличный дом, квартиру в котором они выбирали еще с Виолой на первое время после свадьбы, и которая так и не стала слишком тесной, - никак не вяжется с присутствием здесь Натали, с тем влечением, которое горячим узлом завязывается все туже в позвоночнике Джона.

- Не обращай внимания на беспорядок, - просит Джон, открывая перед Натали дверь, хотя весь беспорядок включает в себя грязную чашку с остатками кофе на подоконнике и брошенный утром галстук, на котором Джон сегодня перед выходом обнаружил жирное пятно: он  по большей степени только спит дома. - Ванна здесь, чистые полотенца на полке. Я сварю кофе.
Он расправляет ее плащ на вешалке, включает радиатор и свет, проходя на кухню. Радиатор просыпается, гудя трубами, по карнизу за окном барабанит дождь. Небольшая кухонная плитка разогревается, пока Джон споласкивает турку, наливает воду.
В голове у него продолжает играть мелодия, под которую они с Натали оказались на танцполе - он повторяет музыкальную фразу вслух, насыпая в турку кофе из жестяной банки.

Присутствие Натали он угадывает еще до того, как она касается его плеча - просто в кухне как будто становится светлее, а его обдает теплом. Джон оборачивается - и мгновенно забывает о кофе.
Все то, что он не произнес, ограничившись предложением выпить горячего кофе и просушить волосы, больше не нуждалось в произнесении вслух: стоя в одной его рубашке, не самой свежей, не отданной миссис Ковальски, чтобы та отнесла ее в прачечную, Натали и была ответом, так же, как там, под дождем, но теперь Джон и не мог, и не хотел ограничиться лишь коротким поцелуем, которому могло бы тысяча причин и могло не быть продолжения.
- Я и не знал, что эта рубашка такая красивая, - он пытается улыбнуться, его взгляд спускается ниже, через незастегнутые верхние пуговицы и голые колени и икры к босым ступням, и горло Джона сводит от желания, такого острого, как удар поддых, и такого же требовательного. - Тут холодные полы.
Холодные полы, холодная комната, грязная чашка, полная окурков пепельница на подоконнике - ничто в этой квартире не готово принимать гостей, а тем более - гостью. Джон мимоходом жалеет об этом - знал бы он заранее, то... А впрочем, что бы он сделал: заказал пушистый ковер, кофейный сервиз и атласные простыни?
Надо было отправиться в отель - "Уолдорф" или "Пенсильванию", куда-то, где все это уже есть по умолчанию: ковры, атласные простыни, шампанское в серебряном ведерке со льдом, а не только прокуренная кухня и гул радиатора.

Вода в турке нагревается, на поверхности скапливается светлая пенка, но плитка и кофе сейчас волнуют Джона в последнюю очередь. Он касается ее пальцев, ведет ладонью вверх, до самого плеча, собирая широкий рукав складками - но Натали не исчезает от прикосновения, не уносится дымкой от его дыхания. Она по-прежнему тут, не мираж и не греза, и стоит ему поверить в это окончательно, Джон уже не боится обмануться. Заводя руку ей под волосы, поглаживая открытую шею, Джон наклоняется для поцелуя - по-прежнему полного сумасшедшего восторга, приправленного вопросом: верно ли он понимает.
Вопрос тает на губах Натали, в тепле ее плеч под хлопком рубашки. Джон не то прижимает ее к себе, не то прижимается сам - что-то, что давно замерзло внутри, тоже тает, расплетаясь, проходя горячей волной по венам. От кожи Натали пахнет дождем и духами - что-то волнующее, терпкое и свежее, как дождь в парке, и Джон впитывает этот запах, слизывает с ее горла, замирая над пульсом, с ключицы, выступающей из слишком широкого воротника. То электрическое поле, что почудилось ему на улице, будто превращается в мягкое облако - он подставляет щеку, шею под ее ласку, касается ее спины, прохладного бедра, тонкой ткани комбинации.

Кофе в турке закипает, выплескивается, шипит на раскаленной плитке, Джон не глядя выключает плитку, подхватывая Натали на руки - кажется, гремит лифт, спускаясь, а затем вновь поднимаясь, но Джон сосредоточен на губах Натали, на тяжести ее тела в руках, на прохладе гладкой кожи бедер, открытой задравшимся краем комбинации.
Дополнительный вес и погода сказываются, он хромает куда сильнее, чем обычно, но сейчас Джону наплевать и на это - она знает, что он хромает, знает, что он плохой танцор и живет в меблирашках лишь немного повыше классом, чем Ист-Сайд, и она все равно здесь. В следующий раз, обещает он себе между ударами сердца, в следующий раз он сделает все правильно - хороший ресторан, цветы, приличный клуб или опера, то, что придется ей по вкусу. Много цветов, столько цветов, сколько найдется в Нью-Йорке, но это в следующий раз, потому что прямо сейчас он не может даже помыслить, как можно по собственной воле оторваться от нее, и даже минута, требующаяся на то, чтобы, опустив Натали на кровать - он едва заметил, как пересек гостиную, - развязать и сбросить галстук, кажется вечностью.
Стук во входную дверь, сначала очень деликатный, а затем все громче и громче, Джон замечает далеко не сразу - но только дергает плечом, наклоняясь ниже:
- Пусть стучат... Не важно.
Это наверняка консьержка с пирогом - и это в самом деле не важно.
Куда важнее пуговицы на его же рубашке, которые никак не желают поддаваться, куда важнее - как свет от уличного фонаря из незашторенного окна ложится на щеку Натали, скользит по поднимающейся груди, как контрастирует белая рубашка и белая кожа с темным шерстяным покрывалом.

Ее напоминание вовремя - еще пара минут и Джон точно не отправился бы выяснять, что там случилось, даже если бы сегодня ночью все банды Нью-Йорка объявили войну закону, и осознание этого факта заставляет его хмуриться по пути к двери. Галстук остался в спальне, да и черт с ним - Джон, как может, приглаживает волосы, застегивает рубашку, заправляя в брюки, трет подбородок, не уверенный, не остались ли на нем следы помады. Он уже слышит голос миссис Ковальски - неугомонная супруга консьержа, должно быть, примчалась, едва узнала от мужа о возвращении мистера Уиттакера. Возможно, дополнительное ускорение придала ей информация, что мистер Уиттакер вернулся не один - но Джон не хочет думать об этом, ни о чем не хочет думать, кроме обещания Натали.
Я буду здесь

- Добрый вечер, миссис Ковальски, - он открывает дверь, вставая в проеме. - Чем я могу вам помочь? Что-то случилось?
На языке вертится язвительное "настолько срочное, что вам было не лень стучать, хотя вам не открывали", но Джон вежлив с Ковальски и с их многочисленными родственниками, изредка приезжающими из пригорода на те или иные праздники и непременно останавливающимися в тесноте квартирки консьержа. Они хорошие люди, и миссис Ковальски действительно не раз выручала его домашней стряпней, наверняка догадываясь, как и чем он питается - удел холостяка со средним достатком, - но как же она сейчас не вовремя и как же Джону хочется, чтобы она поскорее ушла.
Но, видимо, по его лицу этого не заметно, потому что женщина, одетая в пальто и галоши прямо на домашний махровый халат и потому похожая на пышное пирожное, широко улыбается и протягивает широкую тарелку, замотанную в полотенце.
- Ларри сказал, что вы вернулись, Джон, - она на пару лет моложе него, но ведет себя как старшая сестра, если не мать, и Джон ей в этом попустительствует. - А я как раз испекла пирог, да вот сразу отрезала вам половину, знаю же, как вам не до обедов, а сегодня вы еще и припозднились... Вот, берите, пока не остыл. У вас кофе убежал.
Передавая - с непоколебимостью артиллерийского снаряда - свою ношу, она без грана сомнений приподнимается на носках, чтобы заглянуть ему через плечо, и Джона почти смешит это неприкрытое любопытство, наверняка продиктованное заботой.
- Правда? Наверное. Благодарю, миссис Ковальски, но не стоило.
Он забирает пирог, намереваясь закрыть дверь, но женщина не сдается.
- Конечно, стоило, - хмыкает она, - муж сказал, у вас гостья. Ваша родственница, Джон?
Ее взгляд цепко скользит по его лицу, по расстегнутому воротнику без галстука - вот кому стоило бы пойти в детективы, с неуместным весельем думает Джон.
- Да, сестра. Троюродная. Из Милуоки, - откуда только взялась Милуока, но миссис Ковальски игриво ухмыляется и, кажется, подмигивает.
- Вот и славно, - она отступает от двери. - Это хорошо. Я рада, что у вас... есть сестра. Утром занесу вам свежих булочек, как буду идти из лавки пекаря. А пирог и холодный неплох, уж поверьте.
Она отступает к лифту, целомудренно придерживая ворот пальто и только что не хихикает, как молоденькая девчонка. Джону стоит большого труда сохранять невозмутимость, пока она не скрывается в лифте, а потом захлопывает дверь.
Еще теплый пирог в руках кажется ему данайским даром - но, наверное, было бы еще хуже, если бы он его не принял.

Джон ставит пирог на кухонный стол и идет в спальню, останавливаясь в дверях.
- У нас есть яблочный пирог, если хочешь.
И благословение моей консьержки, хочется ему добавить, но ирония больше не уместна.
Натали в самом деле там же, где он ее оставил - как и обещала, и даже больше: Джон оглядывает ее всю, сколько может, вбирает взглядом от губ до ступней, через белые в темноте плечи, узкую даже без пояса и ухищрений портнихи талию, круглые колени и изящные щиколотки.
- Ты очень красивая, - впрочем, наверняка она знает это и сама, едва ли ей нужно это подтверждение очевидного, но Джон все равно хочет это сказать, и лучше это, чем то, что прозвучит жалко или неуместно. - И мне кажется, что это не реально, но ведь это не так?

Пару раз ему устраивали приличные знакомства - иногда это были молодые вдовы, с которыми тема разговора очень быстро скатывалась к той или иной местности в Европе, где погибли их мужья, иногда - чьи-то родственницы из глубинки, интересующиеся его карьерными перспективами и жалованьем. Джон исправно ходил на эти встречи, приносил скромный букет и был вежлив, иногда случались даже вторые свидания, с кинематографом и рестораном, но ни с одной из них они не оказывались в его квартире и ни с одной из них его не охватывало настолько яркое, требовательное желание, от которого, казалось, он вот-вот вспыхнет, если не дотронется до нее.
С Натали именно так - и Джон, все еще опасаясь быть слишком настойчивым, слишком торопливым, слишком слишком, заставляет себя не спешить: расстегивает рубашку, отправляя ее к товарке на краю кровати, расстегивает ремень, опускаясь коленом на покрывало, загораживая уличный электрический свет.
- Моя хромота... В общем, зрелище не из приятных, хочешь, я зашторю окно?
Ему бы не хотелось - ведь в темноте он не будет ее видеть, но и пугать ее видом кое-как залатанной в военном госпитале плоти тоже не хочется: она слишком красива, а про себя Джон все знает.