Ему бы радоваться - пусть арест и не конец истории, и впереди еще куча работы совместно с офисом прокурора, чтобы дело дошло до суда и не рассыпалось по дороге из-за какой-то погрешности или невнимательности на месте, но все же важная веха, и, учитывая резонанс и влиятельность главного заинтересованного в скорейшем прояснении Джеймса Кэрролла в кругах нью-йоркской элиты, департамент сработал совсем не плохо, - но Джон не рад. Из головы не идет лицо Эми - вот уж кому точно не идет арест, даже если допустить, что он идет хоть кому-то, и, что намного хуже, Джон чувствует себя виноватым.
Знает, что не должен - он сам собрал большую часть улик, перепроверил каждую, просидел немало часов, пытаясь сложить пазл иначе, чем в эту картинку, картинку с изображением Эми Кэрролл в наручниках, но без алиби все это было пустой тратой времени, а капитан, на которого давили свыше, требовал результатов. Да и потом, что что Джон мог противопоставить сочетанию улик и мотива? Собственное нежелание верить в найденный им самим ответ? Симпатию к Эми, как-то смутно завязанную на симпатии к Чарльзу, который не вернулся и перед которым Джон тоже от чего-то чувствовал вину?

Слишком много вины на него одного; слишком много, чтобы выплыть - и вместо того, чтобы чувствовать удовлетворение от хорошо сделанной работы в компании остальных детективов, Джон уходит. Желание напиться, давненько его не посещавшее, поднимает голову, обвивает манящими кольцами, душит призраком послевкусия, легкости, подаренной виски, обещает, пусть и на несколько часов, свободу от набивших оскомину вопросов, ответы на которые Джону так не нравятся.
И вот отличный вопрос: где напиться лейтенанту полиции, учитывая действующий сухой закон и облавы, проводимые департаментом по наводкам полевых агентов?
Меньше всего Джон хотел бы попасться своим же коллегам из соседнего отдела - достойное завершение действительно дерьмовой идеи, все равно что идти ко дну с высоко поднятым флагом, но были и свои плюсы от должности: тот небольшой бывший бар в Бронксе, сейчас переквалифицировавшийся в "спикизи", находился в разработке у парней из Бюро по запрету, его владельцев подозревали в связях с итальянскими бутлегерами и закрывать пока не планировали, рассчитывая накрыть в нем рыбку покрупнее, чем пару излишне деловых торговцев.

Не лучший способ провести вечер, но альтернатива представляется Джону еще отвратительнее - он целеустремленно шагает по брусчастке, пересекая залитую дождем улицу, едва обращая внимания на изящную фигуру впереди, пока та не терпит нелепую, но оттого не менее трагическую аварию.
Здесь, за мостом, уже не так многолюдно - единственный автомобиль закладывает вираж, чтобы объехать упавшую женщину, даже не подумав остановиться. Зонт, выпущенный незнакомкой, порывом ветра прибивает к ногам Джона, будто потерпевшую крушение шхуну, лишенную управления, к скалам.
Джон отпускает вслед автомобилю, исчезнувшему в пелене дождя, крепкое ругательство, подхватывает многострадальный зонт, в пару шагов оказываясь рядом с упавшей женщине.
- Подождите, я вам сейчас помогу. Не дергайте.

Вблизи она оказывается еще моложе, чем ему показалось; Джон мельком оценивает проблему с туфлей и вручает девушке ее зонт, опускаясь на корточки и удерживая свой зонт под мышкой. Косые струи дождя заливают плащ, добираются за воротник. Мокрая кожаная туфля скользит в ладони, пока Джон раскачивает ее за пятку, чтобы вытащить из ловушки, но узкому каблуку уже не поздоровилось. Джону удается вырвать туфлю из каменной хватки, но он едва успевает остановить себя прежде, чем по хозяйски ощупать лодыжку незнакомки, выясняя, нет ли травмы - показавшаяся до боли знакомой синева глаз едва ли послужит достаточным оправданием: простите, мэм, на миг я спутал вас с мертвой женой, она так же могла упасть на ровном месте и у нее были такие же голубые глаза, разумеется, приношу свои извинения.
- Как нога? - хрипло спрашивает Джон, поднимаясь, чтобы помочь встать на ноги девушке. - Сможете встать? Боюсь, каблук сломан, но куда хуже, если вы заработали вывих или растяжение. Здесь недалеко есть врачебный кабинет, правда, для цветных, но местный док свое дело знает. Хотите, доведу вас? Если дело плохо, отправимся в больницу получше.

Незнакомка держится настороженно, отвечает резко - это и понятно: несмотря на то, что он предлагает помощь, они практически на границы безлюдного из-за погоды парка, - однако не торопится сбежать. Ее мокрые пальцы подрагивают в его ладони, когда она снова опирается на его руку, решительно разбираясь с каблуком. Джон чуть было не улыбается этой решимости - у его визави либо вздорный характер, либо крайне неудачный день, и здесь они, пожалуй, в одной лодке по обоим пунктам.
И оба успели изрядно промокнуть: ей досталось сильнее, благодаря водителю-лихачу, но и дождь внес свою лепту - темные волосы выбились из прически, липнут к щекам, ложатся на воротник плаща, сплетаясь в арабскую вязь.
Мало кому льстит серый свет дождливого Нью-Йорка - и она не исключение, но Джон меняет это мнение, когда его взгляд снова добирается до ее глаз.

С этим большим, явно мужским портфелем, оттягивающим ей плечо, она похожа на одну из этих эмансипированных молодых дам, то и дело основывающих все новые и новые общества, как правило, касающиеся прав женщин, и явно принадлежит к классу с достатком: он профессионально оценивает предметы ее гардероба, туфли, сохранившие изящный вид и не предназначенные к долгой ходьбе пешком, даже несчастную шляпку, сейчас потерявшую большую часть очарования. Для служащей одета слишком дорого, для проститутки - слишком элегантно; он практически уверяется, что повстречал молодую представительницу верхнего среднего класса.

Самое время предложить проводить ее и отправиться дальше по своим делам - Джон не сомневается, что она откажется, и не сомневается, что что и ему следует принять ее благодарность и ее отказ, - но в памяти всплывает тело Нэнси Кэрролл, найденное не так уж и далеко отсюда, будто мешок с мусором.
По версии следствия, ее убийца найдена и арестована - но Джону ли не знать, как просто оказаться в беде молодой женщине на улицах города, чья привлекательная красочная обертка скрывает немало зла, не говоря уж о моральном уродстве отдельных представителей человеческого вида.

- Вы ни от чего меня не отвлекаете, - отметает он ее вежливое извинение. - Я ищу одно место, но оно определенно может подождать.  Давайте, мисс, раз уж не хотите проконсультироваться с врачом, я отведу вас к стоянке такси - много вы на одном каблуке не находите, так что с любыми планами вам сегодня не повезло, о чем бы не шла речь.
Едва ли ее выгнало под дождь досужее желание прогуляться, да еще с набитым мужским портфелем наперевес - портфель, кстати, выглядит куда более потертым, чем ее плащ или туфли, но Джон останавливает себя: прямо сейчас ему не хочется быть полицейским, а недавнее назначение, пусть и запоздавшее настолько, что порадоваться вместе с Джоном практически некому, но все же желанное, горчит жженым сахаром с привкусом долга.

- Или, знаете, хотите выпить? - говорит он внезапно, внезапно даже для самого себя: такие спонтанные приглашения совсем не в его духе, и, должно быть, он в самом деле уверен, что она откажется, может, даже резче, чем от посещения цветного врача. - У меня не задался денек, у вас, мне кажется, тоже. Здесь недалеко есть местечко, там наливают неплохой муншайн. Туфли нуждаются как минимум в церемонии прощания, и вы промокли. Стоянка таксомоторов как раз неподалеку, не понравится место - сможете сразу же отправиться домой.
В серой пелене дождя зажигаются мутные фары, будто какое-то затаившееся чудовище лениво приоткрыло глаза. Под нарастающий грохот мотора Джон шагает в сторону, не отпуская пальцев незнакомки, их зонты сталкиваются над головами, сцепляются спицами, продлевая эту вынужденную близость, которая не кажется ему какой-то неправильной.

Отредактировано John Whittaker (2025-08-31 16:12:38)

К его удивлению, она соглашается, даже поддерживает его сомнительного качества шутку насчет прощания с туфлями. Несмотря на то, что день действительно выдался паршивым и его мысли полны смешанными чувствами по поводу принятого решения и предпринятых действий, ее согласие заставляет его отвлечься, взглянуть на нее внимательнее, ища если не подвох, то какое-то объяснение, лежащее на поверхности.
Вынужденная близость, пока рокочущий металлический зверь скользит мимо по мокрой брусчатке, оставляя после себя бензиновый выхлоп, тающий в потоках дождя, позволяет рассмотреть девушку без ухищрений - тень улыбки на ее лице не кажется ни соблазнительной, ни победной; скорее уж, нервной - в нервных улыбках он разбирается достаточно.
Возможно, она так же, как и он, не уверена, что это хорошая идея - эта мысль кажется Джону почти смешной: хороши же они оба, но под этим он задается другим вопросом: не угадал ли он в самом деле, предположив, что у нее действительно плохой день.

Так или иначе, согласие получено - отступление будет еще более нелепым, да и едва ли она ждет от него блестящего вечера. Скорее, возможности    уйти куда-то с мокрой улицы и под крышей решить, что делать со сломанным каблуком - ему не придется изображать из себя увлеченного ухажера или хотя бы интересного собеседника.
- Тогда пойдемте.
Но, прежде, чем отправиться дальше, Джон вручает ей в руки свой зонт и вытаскивает из кармана плаща чистый платок, носимый больше по привычке, и промакивает на подоле ее плаща и юбки самые мокрые пятна: нью-йоркские улицы всегда возьмут лепту со случайного прохожего, угодившего под дождь.
- Тот человек за рулем настоящий кретин, - ворчит он, выпрямляясь и складывая грязный платок, чтобы спрятать его обратно в карман; впрочем, его ворчание адресовано больше к мирозданию, - держитесь крепче, тут недалеко. Тяжелый портфель? Если хотите, можете отдать мне.

Со стороны они, наверное, производят странное впечатление уже набравшейся парочки - из-за сырой погоды у него ноет бедро и проступает хромота, из-за потери каблука ей приходится ступать на пальцах, то и дело рискуя поскользнуться снова. Зонты мешаются, бьются друг о друга над головами, вода с ее зонта то и дело попадает Джону в лицо, заставляя отфыркиваться. Еще один автомобиль проезжает мимо, грохочущей тенью в струях дождя, из него им громко свистят; нью-йоркское общество голодно до любых развлечений, а смех над ближним своим обходится дешевле прочего.
- Ну это невозможно, этот дождь не закончится как минимум до полуночи, - бросает Джон в сердцах, когда в конце моста они попадают в поток грязной дождевой воды, несущей с собой в шапке пены окурки, размокшие обгорелые спички и прочий уличный сор. Ей снова приходится уцепиться за его локоть, нащупывая оставшимся каблуком опору под этой пеной дней - еще одна остановка, а они едва прошли половину пути.
Ему не в тягость - спешить ему уж точно некуда, - но ему начинает казаться, что ее пальцы дрожат все сильнее, и едва ли дело в волнении: разыгравшаяся непогода больше подошла бы зиме, а не началу весны, а девушка еще и промокла.

- Давайте-ка я верну вам возможность ходить нормально, - останавливается Джон, закрывает свой надоевший зонт и сует его под мышку, наклоняясь. - Держитесь за что-нибудь и поднимите ногу.
Уточнять вслух, какую, не приходится - он снимает еще целую туфлю, придерживая тонкую лодыжку, обтянутую промокшим шелком чулка. Неожиданно касание кажется ему чересчур интимным и в то же время будящим неуместные воспоминания - сколько времени назад он прикасался к женщине не для того, чтобы защелкнуть на ее запястьях наручники или дежурно поддержать на ступенях?
Чересчур интимным, а ведь он даже не знает ее имени.
Джон торопливо выпрямляется с туфлей в руке, вертит ее перед собой, покрепче сжимая пальцы на каблуке - резко крутит, дергает, и каблук остается у него в пальцах.

- Прошу, - он подставляет туфлю, мельком оглядывая ее узкую ступню, белеющую на фоне графитово-черной мостовой.
Кажется, была какая-то сказка, что-то, связанное с туфлями, только прямо сейчас Джон, хоть убей, не может вспомнить подробностей - неужели есть сказки, в которых требовалось ломать каблуки на женских туфельках?
- Простите, но туфлям скорее всего все равно конец после такого дождя, - тише говорит он, как будто все это - и дождь, и скользкий камень, и слишком легкие, слишком весенние туфли, - его вина.
После смерти Виолы все ее вещи увезла ее двоюродная сестра, приехавшая на похороны; не осталось ни следа, будто ее никогда не существовало - Джон сжимает в кулаке мокрый каблук, не обращая внимания на скошенное от примененного усилия острие гвоздя, прежде державшего каблук на месте.

Отредактировано John Whittaker (2025-09-03 14:47:18)

Он не ждет, что она будет возмущена - в конце концов, это именно она подала ему пример, расправившись с каблуком, и едва ли это ее последняя пара туфель, - но улыбки и благодарности он не ждет тоже. Впрочем, у нее и то, и другое выходит совершенно естесственно, как и комплимент - легкий румянц придает ее шутке оттенок кокетства, но Джон куда больше благодарен за ее касание.
Это возвращает его в сегодняшний день, уводит подальше от прошлого, от воспоминаний о мертвых - заставляет посмотреть на живую женщину, которая сейчас закрывает их обоих от дождя и не дает слишком сильно надавить на острый гвоздь.
Отвечает проявлением заботы на такое же проявление, хотя, по сути, они все те же незнакомцы, как и час назад.

- Нет, - отвечает он с задержкой, но не желая, чтобы ее попытка снять неловкость шуткой ушла в пустоту, не после того, как они уже оказались заложниками ее неприятности с каблуком. - Не люблю портить изящные вещи - мне очень жаль, что вашим туфлям сегодня так не повезло.
Это правда; он чувствителен к красоте, хотя часто не понимает, как реагировать и вести себя рядом с чем-то настолько хрупким, насколько и прекрасным - Виола всерьез взялась за развитие его эстетического вкуса, и сейчас Джон, пожалуй, мог бы получить удовольствие и от оперы или музыкального вечера, случись у него настолько свободный день, - и, должно быть, эта мысль приводит его к другой: незнакомка и сама выглядит изящной и хрупкой, может быть, в шаге от катастрофы, или уже на самом краю.
Не просто выдался дурной денек - может быть, вся неделя не задалась, если не больше.

Нью-Йорк, большой, шумный, опасный и притягательный, может быть жесток с теми, кто не отрастил клыки и когти, чтобы не походить на легкую добычу - а у незнакомки теперь нет даже каблуков.
- Как видите, я не самый быстрый попутчик, - криво улыбается Джон, убирая злополучный каблук в карман, к грязному платку, будто полученный в схватке трофей. Выкидывать его прямо на месте кажется ему глупым, отдавать девушке - еще глупее; остается только забрать с собой.
Он перехватывает у нее зонт, поднимая повыше, хотя их шляпам уже мало что способно повредить - но так он хотя бы видит дорогу, и когда незнакомка снова берет за его локоть, этот жест выходит совершенно естественным.
Теперь идти и правда легче, а погода защищает ее туфли от слишком пристального разглядывания случайных прохожих. Он думает, не поделиться ли с ней этой мыслью, но раздумывает: кажется, тема иссякает, нельзя же вечно спекулировать на досадной судьбе ее каблуков.

- В такую погоду и такси не найдешь - понимаю желание таксистов провести вечер в теплой чайной, а не кружа по сырым улицам, но нам, бедным промокшим путникам, от этой мысли не легче. Зато, блуждая по лужам, можно еще раз обдумать, так ли необходимо попасть туда, куда мы стремимся, - Джон искоса смотрит на профиль незнакомки, замечая впереди тусклый фонарь, едва светящий за потоками дождевой воды. - Или сильнее обрадоваться, когда путь, наконец, будет окончен. Если бы Ветхий завет писался нью-йоркцем, вместо пустыни Моисей годами таскался бы по Бронксу, заливаемый дождем.
Джон открывает перед девушкой дверь, с облегчением вступая под крышу над подъездом спикизи - даже такой короткой прогулки под дождем по сырым улицам ему хватило, чтобы бедро разнылось не на шутку, и предвкушение тепла и крепкого алкоголя действует ободряюще.

За дверью крошечный зал с претензией на французский стиль, но изящество стульев уничтожается мрачным взглядом крепкого мужчины в жилете на полосатую рубашку за стойкой. Он протирает кофейную чашку и рявкает, поднимая голову:
- Кухня не работает.
Джон закрывает зонт, стряхнув воду, и снимает шляпу. Сухой, пропахший жирным беконом воздух в помещении после промозглой улицы кажется райским.

- Сахарный Джим передает привет тетушке Молли и шлет поздравления с днем ангела, - пароль меняется не слишком часто, и он попадает: крепыш так же мрачно кивает, делает знак идти за ним и проводит их вглубь помещения, через пустующую кухню в пятнах жира, к массивной железной двери за шторой. Стучит в нее - дверь распахивается, выпуская смесь парфюма, разгоряченных тел и самогона. Слышна веселенькая мелодия, яркий свет контрастирует с полутемной мрачной кухонькой.
- Пожалуйста, следуйте за мной, - их встречает и провожает к гардеробу куда более приветливая копия мужчины в чайной, даже в таком же жилете, и его улыбка настолько же фальшивая, как и сама чайная. - Желаете столик ближе к оркестру или желаете уединенности?
Он проходится цепким взглядом по ним обоим - кажется, они признаны достойными этого вертепа.

Отредактировано John Whittaker (2025-09-08 11:24:00)

Джон не успевает проявить и толику галантности - его спутница явно не нуждается в его ухаживаниях и самостоятельно избавляется от плаща. Вместе с мужским деловым портфелем это характеристики весьма эмансипированной девицы, разве что Джон еще не справился с собственными предубеждениями и считает, что эмансипация - удел исключительно некрасивых женщин, и, пожалуй, удивлен ее поведением: даже гардеробщик, наверняка по долгу службы уже частично отростивший броню против женских чар, задерживает взгляд на ее лице дольше, чем требуется.
Теплый воздух, душнота и резкая смесь тяжелого парфюма и алкогольных паров возвращают ее щекам и губам краски, а влажные волосы чуть заметно вьются, добавляя очарования - через собственную броню Джона пробивается легкий укол разочарования тем фактом, что, хоть они и оказались здесь вместе, это лишь случайность, стечение не самых удачных обстоятельств, а выбранное ею уединение - скорее, всего лишь желание получить небольшой отдых после неприятного пути под дождем.

- Туда, где потише, - удаленность столика его тоже весьма устраивает: он намеревался выпить, а не развлекаться, хотя местечко, очевидно, претендует на то, чтобы удовлетворять обоим запросам.
Пока их провожают к дальним столикам у задней стены, почти погруженным в полумрак и отделенным друг от друга подобием китайских узорчатых ширм, Джон едва не глохнет - музыканты стараются на славу, явно отдавая приоритетность громкости, нежели мелодичности или чистоте извлекаемых из музыкальных инструментов звуков, - и на крохотном, ярко освещенном пятачке посередине небольшого зала устроено что-то вроде импровизированной танцевальной площадки. Это место едва ли привлечет внимание нью-йоркцев с большими деньгами - но те, кому по карману местное меню, получают удовольствие на все деньги: табачный дым висит под потолком плотным облаком, запахи духов смешиваются в невообразимый аромат, изредка взвизгивает то одна, то другая женщина на танцплощадке, чей кавалер позволил себе лишнее, но в этих вскриках фальш возмущения тонет в подбадривающем веселье, и Джону на ум приходят французские кабаки, кторые он успел посетить во время войны.
Угроза смерти преврашала то веселье в лихорадку - Джон обычно сопровождал своих друзей и отсиживался в углу, помня о ждущей его дома Виоле, но атмосферу узнает безошибочно, пусть этих веселящихся людей лихорадит не от подспудного ожидания немецких штурмовиков или бомбардировщиков в воздухе, а от ощущения запретности самого этого места, запретности пьяного веселья и возможности полицеской облавы.

И хотя ему доподлинно известно, как большая часть департамента относится к этому нелепому закону - куда катится мир, если после трудного дня нельзя пропустить стаканчик хорошего виски или выпить вина, ужиная с дамой, - он понимает, что ничего хорошего для него, застань его здесь коллеги из Бюро, не будет. Но эта мысль не то, что способно его заставить вернуться под дождь и продолжить крутить в голове мысль о том, насколько правильно он поступил, арестовав Эми Кэрролл - этим блюдом Джон уже сыт до крайности.

В темном углу их поджидает свободный столик, за одной из ширм напивается в одиночестве мужчина, коплекцией больше похожий на докера - чайная чашка в его руке выглядит игрушечной, - за второй - слилась в поцелуе какая-то пара, сидящая так близко, что их можно принять за одного человека.
Провожатый исчезает, едва доведя их до места. Джон, все еще полуоглохший, пододвигает девушке стул, садится сам, отыскивает взглядом на столе пепельницу и закуривает, добавляя к облаку над головами.
- Здесь нет меню, - поясняет он незнакомке, предлагая ей раскрутую сигаретную пачку и не туша спичку. - Подразумевается, что всяк, сюда входящий, знает, чего ждать, и знает, чего хочет, так что не будет мучиться выбором.
Возможно, останавливает он себя, она знает о таких местах не меньше - но что-то в ее поведении заставляет его сомневаться. Может, то, как она изучала это место, а может, то, как старалась держаться за ним.
- Я Джон, а у вас есть имя? Я больше не могу даже в мыслях называть вас девушка с каблуком - тем более, вы уже девушка без каблуков.
Между танцующими показывается официант в сливочно-белом фартуке, бледный и высокий, будто страдающий животом, поднос в его не слишком уверенных руках подрагивает, то и дело норовя задеть чью-то полуобнаженную спину или потертый рукав пиджака. Пузатый чайник - дань бывшей чайной - подпрыгивает на подносе рядом с широкой тарелкой с зажаристыми острыми крылышками, луковыми кольцами и арахисом, самой простой, самой дешевой и самой быстрой закуской, что может позволить себе это место и при этотм гордо утверждать, что у них есть кухня.

Поэтичным его еще не называли, и на то были причины - он и поэзия очевидно располагались на разных краях некоего умозрительного спектра, и Джон не считал, что это серьезный недостаток, скорее, что-то вроде грузности или ранней потери волос. Кто-то рано начинал лысеть, кто-то не мог отказаться от мучного и сливочного, а он не был поэтичным, но, очевидно, его новая знакомая не то была прозорливее прочих, не то завзятой льстицей. Оба варианта устраивали Джона в равной степени: даже если она лгала из вежливости, это напоминало ему, что он не на работе и не должен бросаться за любой тенью лжи или умалчивания, чтобы добыть и принести в зубах комиссару пытавшуюся ускользнуть истину.
- Значит, Натали, - повторяет он вслед за ней, пробуя на языке мягкость гласных звуков ее имени. Что-то пытается пробиться в памяти - имя кажется ему смутнознакомым, и он пытается припомнить последние дела, где фигурировала бы женщина с таким именем, но ничего конкретного не приходит на ум, и он отказывается от этих попыток, как и от вспыхнувшего на миг желания узнать ее фамилию.
Он не показания хочет взять - а просто выпить в компании, чтобы не смотреться так же жалко, как этот мужчина по соседству, судя по красноте лица и тому, как тяжело клонится к столу его голова, допивающий уже не первую чашку.

- Из Теннесси, - шепчет официант заговорщицки, разливая из чайника мутноватый белесый напиток, чей градус заявляет о себе над столом, несмотря на запах табака и специй от блюда. - Но через пару недель будет новая партия, чистейший ирландский виски, будто на президентский стол.
Скорее всего, такой же самогон, только прямиком из Старого света, но Джон кивает, как будто информация эта для него имеет значение. Впрочем, не исключено, что имеет: коллегам из Бюро наверняка это уже известно, учитывая, что спикизи в разработке, но Джон прекрасно знает, что за любую крупную партию алкоголя может случиться кровавая стычка между местными нелегальными воротилами, и тогда это будет непосредственно его заботы.

Он ловит себя на этой мысли без всякого удовольствия: неужели он не может выкинуть из головы рабочие проблемы даже в таком месте, с симпатичной молодой женщиной, получив похвалу от комиссара, оставшегося довольным арестом убийцы жены одного из видных политиков и дельцов города.
Девушка - Натали - будто читает мысли, будто догадывается, видит его насквозь; в другой вечер Джон поддержал бы шутку, сказал бы, что это его работа, не оставлять даму в беде, не оставлять никого в беде, но не сегодня.
Сегодня ему не по нутру он сам, не по нутру до такой степени, что он почти хочет быть кем-то другим - Джоном-но-не-лейтенантом-отдела-убийств. Джоном-но-не-полицейским.
Этот другой Джон хмыкает, вбивая окурок в дно пепельницы, где уже лежит сигарета Натали, и берет свою чашку, пока официант теряется между танцующими, оставляя их в этой дымной почти-уединенности.
- Задолжал другой даме. Та оказалась в беде, очень большой беде в каком-то смысле благодаря мне. Знаете, как говорят, где-то убыло, где-то прибыло. Закон сохранения дам и бед.

Не совсем так - Эми попала в беду не из-за него, а в тот момент, когда решила не дать Нэнси Кэрролл и ее нерожденному ребенку испортить себе жизни, но именно Джону выпало надеть на нее наручники и отправить в камеру.
Он делает большой глоток из своей чашки и это помогает отвлечься: из чего бы не гнали самогон теннесийские фермеры, по крайней мере этот вид алкоголя точно стоило бы запретить, хотя бы из человеколюбия.
- Думаю, в Теннесси эту жидкость используют для розжига или для того, чтобы чистить ружья от нагара. Мне жаль, что в меню только это. Я пойму, если вы не захотите рисковать.
Кто знает, может, ей нечего топить в самогоне - и тогда оно того не стоит.

У нее богатая, живая мимика - даже в тусклом освещении спикизи это выглядит завораживающе; Джон не льстит себе, предполагая в ней кокетство - но все же засматривается, очарованный проступившей на миг непосредственной реакцией. Растрепанная, с подвивающимися от влаги кудрями, с румянцем после попадания в теплое, душное помещение, сейчас она выглядит куда более уязвимой, чем под дождем, пытающейся устоять на оставшемся каблуке, и это будит в нем желание расспросить, от какой беды или проблемы она прячется за дверями дешевого кабака в компании незнакомца.
Желание настолько острое, что он едва успевает остановить себя - знает, что быстро превратит расспросы в допрос, знает, что это только отталкивает, его стремление все контролировать, докопаться до мельчайших деталей, перетряхнуть каждую складку, каждую мелочь.
Ее вопрос кстати - помогает не спрашивать самому.

Как и улыбка - она кажется Джону очень настоящей, пусть и чуть усталой, и он на миг теряется, засмотревшись на движение ее губ, на то, как скользит за плечо влажная прядь. Самому улыбнуться в ответ ничего не стоит, к тому же, ему нет необходимости казаться суровым или что там еще принято ассоциировать с законом.
- Искал, где бы напиться, - отвечает он в тон, смягчая возможную горечь этого откровения ответной улыбкой. - Такой чудесный вечер - ветер с залива пробирает до костей, дождь промочил город до основания, так и тянет пропустить пару стаканчиков какого-нибудь жуткого пойла, чтобы привести в гармонию внешнее и внутреннее. Да и парк в такую погоду выглядит наиболее живописно - вы обращали внимание?
Шутка приходит ему в голову только под влиянием ее замечания о поэтичности - и Джон сразу же думает, насколько же тяжеловесно она прозвучала. Его навык общаться с юными очаровательными девицами остался, кажется, где-то во Франции, Виола непременно необидно высмеяла бы его за это - и погнала бы на танцпол.

Джон кидает короткий взгляд в толчею ближе к музыкантам - туда, где царит разудалое пьяное веселье, к которому он стремился, будто мотылек на свет керосиновой лампы, - но сейчас оно кажется ему каким-то вымученным, даже фальшивым и наигранным.
Может быть, не только они с Натали прячутся здесь от чего-то, к чему пока нет ни сил, ни желания вернуться - но эта мысль его вовсе не обнадеживает, а наоборот, заставляет задуматься, насколько эти стремления вообще выполнимы и насколько потерянным или отчаявшимся со стороны выглядит он сам.
Отпивая еще немного из чашки, он ставит ее на стол и мимоходом прокручивает на пальце кольцо; как и всегда, прикосновение к металлу помогает сосредоточиться.
- И ждал, когда какая-нибудь дама попадет в беду в туфлях не по погоде.
Эта шутка ему самому нравится больше - она кажется ему умеренно легкомысленной, под стать заведению, и Джон, довольный собой, делает еще один глоток, прикидывая, как скоро теннессийская выпивка избавит его от лишних мыслей и утопит угрызения совести.

- Вам же не слишком уютно в таких местах, я угадал? Вы осматриваетесь так, будто не уверены, не сбежать ли. И все же остаетесь на месте, - ободок ее чашки украшен отпечатком губной помады, Джону ужасно хочется смазать его пальцем и посмотреть, каким этот оттенок будет казаться на его коже; должно быть, теннессийское снадобье действует быстрее других, иначе он не знает, чем объяснить это нелепое, даже легкомысленное желание. - Мне тоже. Не люблю толпу, но в парке слишком сыро, а дома - слишком тихо. Не согласись вы со мной выпить - отправился бы, наверное, на собрание профсоюза докеров, если бы был уверен, что там наливают.
Музыкальная тема меняется - в одном местным музыкантам не откажешь: они хорошо чувствуют свою публику и не позволяют ни на секунду инструментам умолкнуть, как будто не хотят дать проснуться зачарованным страдальцам.

Джон спохватывается слишком поздно: и правда, его фраза совсем не льстит Натали, и, хотя он и не закладывал в нее никакого пренебрежительного смысла, она отмечает этот подтекст.
И хотя ее усмешка, скорее всего, означает, что они ничуть не обижена, он все равно жалеет о допущенной оплошности: хотел провести вечер как можно приятнее и сыграть роль приятного собеседника для красивой и молодой женщины, раз уж выпал случай, но ни это место, ни он явно не тянут.
Но возразить или как-то исправить положение он уже не успевает - она осушает свою чашку в несколько глотков, не отпуская его взгляда, и Джон, как завороженный, следит за влажной дорожкой самогона, подсыхающей на светлой коже.
Чуть смазанная помада на ее губах делает ее образ менее строгим, почти интимным - он ловит себя на искушении ревниво обернуться, чтобы убедиться, что ее внимание не предназначено кому-то другому.
Флирт ли это - осознанный или лишь дань атмосфере спикизи, к которой они оба оказались излишне чувствительны, - но ему не хочется делить это внимание с кем-то  еще, и он оттягивает галстук, распуская и без того не самый аккуратный узел, прикуривая от ее увесистой, явно мужской зажигалки. Она все равно уйдет - дождь закончится и вечер закончится вместе с ним.

Скорее всего, зажигалка подарок - от возлюбленного или ухажера, и подарок недешевый, но, будто угадывая ход его мыслей, Натали отвергает его мрачные опасения. Ему чудится в ее улыбке обещание, которого, разумеется, быть там не может; Джон не сразу понимает, на что она намекает следующей фразой, и вслед за ней опускает взгляд на свои руки.
Кольцо ловит и отбрасывает тусклый свет, гравировка внутри - простенькое, очень наивное, как ему сейчас кажется, "навсегда" будто на коже отпечатано, - царапины снаружи, не помешало бы отдать ювелиру, почистить и отшлифовать, да и сложить в ящик, но Джон все носит кольцо не снимая, как будто это должно что-то значить.
- Это пари вы рискуете проиграть, - отзывается он, допивая свою чашку, чтобы не отставать в этом опасном соревновании, и подливает им обоим из чайника.
Она ждет с тем же выражением лица - приподнятые брови, легкая улыбка, блеск в глазах и румянец, все в ее облике дышит жизнью, жаждой этой самой жизни, к которой Джон так чувствителен в других людях, особенно после войны.

- Она умерла. Я ношу кольцо по привычке и потому что... Чтобы не забывать.
Едва ли он забыл бы Виолу и так, но дело в другом, Джон просто не знает, как объяснить это чужому, в сущности, человеку - и все же в ее внимании, в ее ожидании есть что-то, что заставляет его продолжить.
- Чтобы помнить то хорошее, что было, что это кольцо когда-то значило, понимаете? Помнить хорошее сложнее, плохое напоминает о себе само - шрамами, царапинами, застарелой болью или уродством, даже захочешь забыть - не выйдет, а с хорошим не так, хорошее нужно удерживать возле себя вдвойне, втройне старательно, прикладывая усилие, иначе оно просто исчезнет под всем дерьмом, среди вот таких дурных дней, дурной погоды, дурных мыслей. Я хочу помнить хорошее. Хочу не дать себе забыть, что оно вообще существует.
И что все, что он делает - ради чего-то, а молодая женщина, которой грозит тюрьма и чью жизнь он, вполне вероятно, разрушил, заслуживает этого.
- И что даже такой такой день, как сегодня, может закончиться чем-то хорошим. Или хотя бы чем-то не плохим, - он снова улыбается - криво, но от этого не менее искренне. - Такие разговоры не мой конек - вы застали меня врасплох. Вам, наверное, мои рассуждения кажутся грустными и глупыми.
Он снова смотрит на кольцо, сжимает и разжимает кулак, пока пепел с сигареты падает в пепельницу.
Грустно и глупо - едва ли она соглашалась на это, принимая его приглашение.
- Хотите потанцевать? - Джон вздергивает голову на знакомой мелодии. - Я не великий танцор, но на то, чтобы выстоять несколько минут посреди этой стихии, меня хватит.

Призрак Виолы исчезает в табачном дыму, так и не успев оформиться, зато на ладони остается ощущение ее прикосновения - тянущая прохлада дождя, освежающая в душной обстановке спикизи. Вместе с ее согласием, даже если дело в том, что Джону удалось ее растрогать, это значит куда больше, чем любые слова сочувствия; после всех этих напастей, что обрушились на страну за последние пять лет, не нашлось бы, наверное, ни одной семьи, которую обошла боль потери, и Джон лишь кивает, поднимаясь и затушивая сигарету.
Натали разувается, избавляясь от своих покалеченных туфель - претерпевшие пешую прогулку по скользким камням и лужам и суровую расправу с каблуками, они, наверное, сейчас кажутся девушке помехой, но едва ли кому-то в кабаке есть дело до чужой обуви, да и в любом случае, большинство взглядов будет приковано к ее лицу и густым волосам, из-за влаги растерявших укладку и теперь волнистой гривой падающих ей на плечи. Джон не скрывает усмешки: шутка действительно смешна, но куда больше его привлекает и восхищает ее решительность.
Ей будто чужд страх сделать что-либо не так, чужды любые сомнения - как будто она абсолютно убеждена, что все, что она делает, совершенно естественно и правильно. Джон почти завидует этой убежденности и умению отбросить лишнее, как пару изуродованных туфель.

Мелодия знакома, ему случалось слышать ее по радио - музыкантам явно не хватает певицы, но посетителям спикизи это вовсе не мешает.
В первый момент среди толпы Джон чувствует себя не слишком уютно: его толкают локтями, приходится выбивать себе и спутнице пятачок танцпола. Он не танцевал, кажется, с Европы - после возвращения травма бедра была еще слишком сильна, он едва ходил даже с тростью, затем Виола заболела, заразившись испанкой, бушующей в стране, и с тех пор не было ни времени, но повода, но сейчас это кажется ему не худшим способом уйти от тягостных мыслей.
И хотя он неповоротлив и старается лишний раз не нагружать ноющее от осенней непогоды бедро, Натали деликатно делает вид, будто не замечает, как он топчется на одном месте - запрокинув голову, она то приближается, то отстранятся, подчиняясь музыке и вложив пальцы ему в ладонь, и рваный ритм и взгляд Натали пьянят лучше любого контрабандного алкоголя.

Суета на входе почти незаметна, но крики становятся громче, музыканты один за другим перестают играть, взгляды собравшихся на танцполе обращаются к источнику беспокойства, за столиками тоже нарастает растерянное волнение. "Облава, облава!" - слышится тут и там, Джон поверх голов пытается разглядеть, в чем дело - а затем раздается два одиночных выстрела из мелкого калибра, не громче хлопушки на День независимости. С потолка сыпется известка. Встревоженное ожидание оборачивается паникой, мимо пробегает перепуганный официант, пригибаясь и держа над головой поднос, женщина в серебристом платье прячется под столом, не давая укрыться рядом своему спутнику, толпа на танцполе кидается то в одну, то в другую сторону, будто попав в шторм на палубе, кто-то наступает Джону на ногу, весьма чувствительно.
Он тянет Натали за себя, ближе к ширмам, разгораживающим столы, выбираясь вместе с девушкой из толпы.
- Все нормально, стреляли в потолок, - информирует ее, напряженно выглядывая стрелка и его подельников. Это не облава: Бюро не стало бы стрелять, учитывая, сколько здесь невинных посетителей, и это с одной стороны его радует - не придется объясняться с коллегами, оформляющими задержание нарушителей, но с другой стороны, означает еще больше проблем.

- Это ограбление! - выкрикивает молодой совсем, срывающийся голос, и его обладатель влезает на стул, потрясая томми-ганом. Даже в полумраке спикизи видно, что ему не больше двадцати - серая потрепанная кепка, шейный платок, закрывающий нижнюю часть лица, докерская куртка. Джон фиксирует каждую мелочь, так же внимательно оглядывая и подельников стрелка.
- Готовьте портмоне и кошелечки, леди и джентльмены, а не то всажу пулю в каждого, кто решит поиграть в героя! Мы - Дикая банда Кэссиди и лучше не стоять у нас на пути! - его голос снова срывается, но, по крайней мере, палец не дрожит на курке пистолета-пулемета, и случайный выстрелов не следует. Его помощники разделяются - один, закрывающий лицо красным платком молодой чернокожий - держит толпу на прицеле револьвера, второй, невысокий, с синим платком и двадцать вторым калибром, ввинчивается между посетителями, грубо одергивая мужчин и намекающе потрясая полотняным мешком для сахара.
- Жертвуйте, господа и дамы, жертвуйте на благое дело борьбы с пьянством, - покрикивает главарь, когда, как ему кажется, поток бумажников мельчает.
- Это не банда Кэссиди, - негромко говорит Джон Натали, по-прежнему частично закрывая ее плечом и неторопливо вытаскивая бумажник из внутреннего кармана пиджака. - Дикая банда распалась двадцать лет назад, а Бутч Кэссиди убит в Боливии в восьмом году. Это мальчишки, начитавшиеся комиксов.
Опасные мальчишки, но Джон сомневается, что будут жертвы, разве что кто-то решит погеройствовать - полиции известно, что за последний месяц две нелегальных бара подверглись налетам с цель ограбления, скорее всего, налетов было больше, но не все решались обратиться к копам, чтобы не засветиться как торговцы спиртным... Если на то пошло, то ему даже повезло: будет, чем поделиться с коллегами из отдела разбоя и грабежей.