Рут слушала ответ, и на ее лице медленно расцветала улыбка. Первоначальное любопытство сменяло откровенное восхищение. Она смотрела на эту юную девушку, которая с такой обезоруживающей простотой объясняла свой маленький триумф. Гений Софии Коэн не ограничивался восемьюдесятью восемью клавишами рояля. Дженнингс был для Рут, даже спустя столько лет настоящей загадкой.
А мисс Коэн разгадала эту загадку с блеском, который был бы достоин опытного дипломата. Она не пыталась обойти Дженнингса, не пыталась спорить с ним или жаловаться на него. Она сделала его союзником, обратилась к его сердцу, к той его части, что все еще безраздельно принадлежала покойному Оливеру О’Доннеллу. Попросив его совета, его экспертного мнения, она не только польстила его самолюбию, но и дала ему возможность снова послужить своему хозяину, помочь сохранить его наследие. Это было гениально.
И эта последняя фраза, «никакой другой музыкальный магии, кроме той, что живёт во всех нас», прозвучала для Рут как квинтэссенция всей личности Софии — мудрой не по годам, тонко чувствующей и видящей суть вещей.
Рут не сдержалась и рассмеялась — тихо, мелодично, от души.
— Мисс Коэн, вы не перестаете меня удивлять, — Рут качнула головой. — Кажется, мне самой есть чему у вас поучиться в искусстве ведения переговоров. Сделать Дженнингса своим преданным помощником в деле увековечивания памяти мистера О’Доннелла... Браво. Я и представить не могла, что ключ к его сердцу лежит через марши Элгара.
На практический вопрос девушки о том, что нужно взять с собой, Рут ответила с легкой, все решающей улыбкой. Она сделала шаг к выходу, приглашая Софию следовать за ней.
— Ничего, — просто сказала она. — Вам не нужно ничего, кроме вас самой. Кошелек можете оставить здесь, сегодня он вам не понадобится. И переодеваться не стоит. А все остальное, — она сделала многозначительную паузу, — мы создадим заново. Считайте, что сегодня мы начинаем с чистого листа.
Ее слова были не просто обещанием. Это было провозглашение нового этапа, начало сотворения нового образа, в котором Рут О’Доннелл выступала в своей любимой роли — роли демиурга, формирующего красоту и совершенство.
Она с удовлетворением отметила готовность в глазах Софии и повела ее к выходу, где у парадного крыльца их уже ожидал автомобиль. Шофер, безукоризненный мужчина по имени Паркер, чья выправка могла бы соперничать с выправкой гвардейца, уже держал заднюю дверь открытой.
Рут скользнула на свое место с привычной грацией, наблюдая, как София следует за ней. Паркер закрыл за ними дверь, и тяжелый, глухой щелчок замка отрезал их от внешнего мира, погрузив в тишину и роскошь.
Салон автомобиля был продолжением дома О’Доннеллов. Мягчайшая кожа кремового цвета, отполированные до зеркального блеска вставки из орехового дерева, густой шерстяной ковер под ногами, в который утопала обувь. В воздухе витал тонкий, едва уловимый аромат — смесь дорогой кожи, полироли и личного парфюма Рут. Даже здесь была продумана каждая деталь: в небольшой хрустальной вазочке, прикрепленной к перегородке, стояла одна свежая белая роза.
Автомобиль тронулся с места с плавностью яхты, разрезающей спокойную воду. Первую часть пути они ехали по безупречным дорогам Ист-Эгга. За окном проплывали величественные особняки, окруженные изумрудными, постриженными с математической точностью газонами. Это был мир порядка, достатка и незыблемой уверенности в завтрашнем дне.
Постепенно пейзаж начал меняться. Величественные поместья уступили место более скромным, но все еще ухоженным домам пригорода. Дороги стали оживленнее, появились другие автомобили, повозки, спешащие по своим делам люди. Рут наблюдала за лицом Софии. Они въезжали в мир, который был ей ближе и понятнее.
Наконец, они пересекли мост Квинсборо и окунулись в ревущий, кипящий котел Манхэттена. Шум города — гудки автомобилей, крики разносчиков газет, грохот надземного метро — едва проникал сквозь толстые стекла их мобильного кокона. Для Рут это была привычная, бодрящая музыка города. Для Софии же, как показалось Рут, это было возвращением в реальность, от которой ее всего на сутки защитили высокие стены особняка. Но сейчас даже эта реальность была видна через призму роскоши, из безопасного убежища из кожи и дерева.
Автомобиль свернул на Пятую авеню и через несколько кварталов плавно затормозил у ничем не примечательного фасада из песчаника. Никаких кричащих вывесок — лишь скромная медная табличка у двери с элегантной гравировкой: «Giselle».
Паркер уже открывал дверь. Рут вышла первой, вдохнув смешанный аромат бензина, духов и жареных каштанов. Она протянула руку, чтобы помочь выйти Софии, выводя ее из тишины автомобиля прямо в сердце бурлящего города, на порог храма высокой моды, где ее протеже ждало первое настоящее преображение.
***
Едва они переступили порог салона, как шум Пятой авеню растворился, сменившись благоговейной тишиной. Воздух здесь был пропитан тонким ароматом шелка, французских духов и едва уловимым запахом горячего утюга. Салон мадам Жизель не имел ничего общего с обычным магазином. Это было ателье, святилище, где не продавали готовую одежду, а творили на заказ вещи, которых не будет больше ни у кого.
Пространство залито мягким, рассеянным светом. Стены обиты светло-серым муаром, на полу - толстый ковер, поглощавший любые звуки. Мебели немного: несколько изящных кресел в стиле Людовика XVI, низкий столик с единственным модным журналом и огромное, венецианское зеркало в потемневшей от времени раме, которое отражало входящих, мгновенно превращая их в часть этой элегантной композиции. Вместо рядов вешалок — лишь три манекена, на которых были представлены последние творения хозяйки, каждое — как отдельное произведение искусства.
Из глубины салона, шурша шелками, им навстречу вышла сама мадам Жизель. Это была женщина лет пятидесяти, высокая, строгая и безукоризненно шикарная. На ней было простое черное платье, но его идеальный крой говорил о мастерстве больше, чем любые украшения. Седеющие волосы мадам Жизель собраны в тугой узел на затылке, и от взгляда её проницательных глаз не скрыться.
— Ruth, ma chérie! — голос у Жизель низкий, с чарующим французским акцентом. Она с улыбкой поцеловала Рут в обе щеки. — Я как раз думала о тебе. Получила новый шелк из Лиона, цвет ночного неба. Тебе бы пошло.
Ее взгляд тут же, без паузы, переместился на Софию. Рут видела, как в глазах модистки загорается тот же огонек, что и у нее самой — огонек творческого азарта.
— А это кто, ma belle? — спросила Жизель, обращаясь к Рут, но не сводя глаз с Софии.
— Жизель, позволь представить тебе мадемуазель Софию Коэн, — торжественно произнесла Рут. — Мадемуазель Коэн — гениальная пианистка. И наш с тобой новый проект.
Рут подошла ближе, положив руку на плечо Софии.
— Нам нужно создать для нее гардероб. Полностью. С чистого листа, — Рут сделала ударение на последней фразе, зная, какое магическое действие она произведет на художницу. — Вечерние туалеты для выступлений, дневные платья, костюмы для прогулок, верхняя одежда. Все. Мне нужен образ, который будет соответствовать ее таланту — изысканный, артистичный, незабываемый. Carte blanche, Жизель. Полный карт-бланш. Но самое важное. Вечернее платье для благотворительного вечера. И оно потребуется в очень сжатые сроки. И нам никто не поможет, если не ты, молю, сжалься и возьми заказ, - льстила Рут, улыбаясь.
На лице мадам Жизель появилась медленная, довольная улыбка. Это было лучше, чем любой заказ. Не просто сшить очередное платье для светской дамы, а создать цельную личность, вылепить образ с нуля, имея в распоряжении такой благодатный материал и неограниченный бюджет.
— Ah, voilà! — выдохнула она, с наслаждением потирая руки. — Наконец-то настоящая работа!
Она подошла к Софии вплотную и мягко взяла ее за подбородок, поворачивая ее лицо к свету.
— Не бойся, дитя. Мы сделаем из тебя королеву. Но сначала, — она отступила на шаг, ее взгляд профессионально пробежался по фигуре девушки, — сначала мы снимем мерки. И выпьем шампанского. За начало прекрасного союза!
