Приглашение принесли не в салон к Мадам – в пансион! Невиданное дело. Обычно это даже не обсуждалось. Все, кто услышал Софию Коэн в салоне и хотел бы услышать ее вновь – те шли напрямую к Мадам, как будто воспринимали пианистку частью инструмента, может, с той разницей, что пианистку эту можно открутить от одного рояля и прикрутить к другому, в какой-то другой гостиной, взяв таким образом в аренду фрагмент инструмента. В пансион ей приходила лишь почта, связанная со скромными благотворительными концертами: бойкие бруклинские матроны либо благодарили за одно чудесное выступление, либо напоминали, что на той неделе ещё один концерт в пользу ремонта синагоги, либо норовили подсунуть ей своих детей в ученики. Бабушка настаивала, чтобы никаких уроков – София ещё не отблистала своё, чтобы воспитывать талант в других. А тут...

София тогда только отоспалась после салонной ночи, прокралась на кухню в поисках еды, и там обнаружила конверт, а в нём – шанс изменить жизнь. Пока ещё маленький и призрачный, но шанс. Приглашение было написано на тонкой бумаге сливочного оттенка, сложенной с такой педантичной аккуратностью, что всем своим видом намекало или на богатство, или на безупречно дрессированную секретаршу — или на то и другое вместе. Никаких гербов, ни капли духов, ни единого намёка на вычурность. Только скромная монограмма и почерк, в котором буквы и завитушки стояли на своем месте, как на параде. Это был почерк женщины, которая могла себе позволить продумывать заранее каждую петельку в своем письме и, вероятно, в своей жизни.

На то, чтобы поверить в реальность происходящего — особенно спросонья — Софии понадобилось прочитать дважды. Забыв о еде, о кофе, разве что не о кислороде, она вернулась к свою комнатушку, прочитала приглашение ещё раз, и наконец спрятала его в ящик с бельем, как будто боялась, что иначе этот шанс вылетит в окно или потеряется среди жильцов пансиона. Следующие три дня, каждый раз, как она отрывала этот ящик, её сердце учащенно билось. Она проверяла, на месте ли листок, и осталось ли его содержание тем же. Как будто письмо само по себе могло передумать и всё отменить.

Ей предстоял долгий путь до Лонг-Айленда. Вечером накануне заветного дня София позволила себе неслыханную роскошь для пансиона: она заняла ванную на добрых сорок минут. Она драила каждый дюйм на себе так, как если бы готовилась к брачной ночи, или хотя бы к объятиям любовника. Ни один неучтённый волосок не должен был кольнуть в неудобный момент и сбить ее с игры или разговора. Она уложила волосы, вознося молитвы богам симметрии, она отгладила своё лучшее платье. Она едва смогла уснуть в ту ночь — к счастью, Мадам тогда не собирала приём.

Утром поезд, ещё один поезд — всю дорогу София никого и ничего не замечала вокруг, только играла пальцами одной руки по невидимым клавишам у себя на колене. На станции Лонг-Айленда,  бесконечно далеко от всего, что когда-либо казалось ей знакомым, Софии любезно подсказали, в какую сторону гулять до Ист-Эгга, и теперь, добравшись до особняка, её одинокая фигурка пыталась привести в порядок дыхание. Путь выдался неблизкий, на кэб не было денег. Туфли чуть в пыли, и она постаралась постучать одну об другую, чтобы стряхнуть.

Этот дом казался ей дворцом. Застывшей симфонией. Живые изгороди были ухожены до такого совершенства, что граничили с пассивной агрессией. А сам дом был из такого бледного камня, будто никогда не знал ни дождя, ни времени — ни, что важнее всего, городских дрязг. Здесь не слышали, как соседи орут из-за цен на яйца, а дети плачут из-за орущих родителей. Здесь подоконники не знали копоти, и солнечный свет на пути в окна никогда не спотыкался об веревки с бельем. Это была какая-то совершенно другая жизнь. И кто-то в этой другой жизни хотел услышать игру Софии Коэн.

Перед тем, как потянуться к молоточку, София еще раз оглядела себя и осталась довольна. Её пальто было чистым и аккуратным, платье в дороге не пострадало. На ней не было ни украшений, ни духов, с ней не было сумочки или клатча. Только потертая папка с нотами и блокнотом подмышкой. Как бы говоря: «Я принесла только главное».
Наконец она сделала глубокий вдох, дотянулась и постучала.

Хозяйка не заставила себя ждать, хотя никто в этом доме не проявлял торопливой суеты. Даже у прислуги все шаги, слова и движения были вышколены для идеальной эффективности при оптимальной затрате усилий. София только и успела, что оглядеться. Гостиная, в которую её впустили, отличалась от салона Мадам примерно так же, как библия отличается от театральной афиши: обе существовали, чтобы кого-то вдохновлять, но делали это совершенно по-разному. Здесь царил вкус, благородство и моральная опрятность всего того, что когда-либо происходило в этой комнате. Вообще, София надеялась здесь же встретить и рояль, за которым ей предстоит если не основное выступление во время приема, то хотя бы демонстрация навыка для мисс О'Доннелл. Познакомиться с инструментом заранее было важно, у каждого свой норов. Однако, похоже, в доме такого размаха рояль мог наслаждаться отдельным помещением, если не отдельным штатом.

— Добрый день, мисс О'Доннелл, — колени с непривычки хотели было подкоситься в реверанс, но Софии хватило самообладания, — Это большая честь для меня и я очень благодарна вам за приглашение. Кофе, спасибо, очень любезно с вашей стороны. И дорога до вашего дома была очень живописной и приятной, к тому же, погода такая прекрасная.
Это был обязательный комплимент, предназначенный отнюдь не погоде. Он был для хозяйки. Как если бы солнечный свет и каждый дюйм мостовой от вокзала до её дома тоже прошли через её утверждение.

Кофе принесли, пальто Софии забрали.
Она присела на самый краешек предложенного дивана, словно боялась его обидеть дешёвой тканью своего платья. Не то чтобы она волновалась. Разве что слегка. В этом доме привыкли к определенному уровню, и за собой она точно знала, что её талант тоже соответствует этому уровню, даже если в другой системе измерений. Тем не менее, София где-то была еще ребёнком, никогда не продавала себя сама, никогда не пила кофе в подобной гостиной, никогда у неё над плечом не было пустоты на месте вездесущей Мадам, готовой шипеть, шептать или шлёпать в нужный момент. Она уже отдышалась от ходьбы, но у неё все еще колоитилось сердце. Если бы оно билось ещё громче, то резесло бы вдребезги тот тонкий фарфор, что ей подали.

Чтобы принять блюдце с чашкой кофе, София заодно положила на стол и раскрыла папку, где первыми несколькими листами был некий список. Не слишком поднаторевшая в этикете светских и деловых бесед — Мадам учила её молчать, а не говорить — София собиралась перейти сразу к делу. Не сообразила, стоит ли отдельно хвалить интерьер — шторы, картины, хрустальную пепельницу, или подольше задержаться на погоде и соседних особняках, или расспросить мисс О'Доннелл о здоровье каких-нибудь родственников или её собственном благополучии. Её собственное благополучие было очевидно даже слепому, оно как будто подсвечивало эту женщину изнутри. Во взгляде хозяйки читалась спокойная уверенность в неотразимости себя и своих владений; в размеренных, безупречных манерах — терпеливый опыт человека, которому привыкли приносить сначала кофе в постель, потом весь мир на блюдечке, и только после — извинения за задержку в двенадцать секунд. Надо сказать, мисс Рут О'Доннелл очень шло быть не только привычной к окружающей роскоши, но принимать подобную обстановку как должное, как нечто само собой разумеющееся. Как могут погода или изысканная гостиная сравниться с мисс О'Доннелл и её грандиозными планами в качестве центра внимания или темы для разговора? Маленькие девочки обычно хотят стать прицессами, а такими женщинами, как Рут О'Доннелл маленькие девочки мечтают родиться.

— Я принесла список всех произведений, ноты которых у меня есть, но все перечисленное я знаю и наизусть, — София позволила себе улыбку — говорить о музыке было так же легко, как играть её.
— Из вашего письма я поняла, что вы планируете большой прием. У вас уже есть представление о том, как он должен звучать? — судя по осанке, прическе, жестам, почерку, голосу — у мисс О'Доннелл было представление решительно обо всём на свете, и как оно должно звучать.

Хозяйка дома изучала её список, и София пожалела, что не расписала подробнее. Правда, получившееся произведение пришлось бы долго листать, и она никак не могла придумать формулировки покороче, которая бы в двух словах передавала её репертуар. Визитные карточки, конечно, были бы проще. Например: «София Коэн. Гений.» Скромно. Внятно. Честно. Но с таким текстом можно было бы случайно спровоцировать спор о критериях, масштабах и вообще — допустима ли такая прямота в дамском карточном этикете?.. В итоге, когда мисс О'Доннелл спросила, играет ли София Скрябина, та подняла незамутненный взгляд и без капли пафоса отозвалась:
— Я играю всё, что имеет ноты, мэм.

Разумеется, мисс О'Доннелл не могла знать предела возможностей Софии. Та никогда не видела её в салоне, и в письме была достаточно размытая строчка о том, что пианистку ей рекомендовали, но не было уточнения — кто рекомендовал. Хотя, надо признать, это было довольно в духе того круга: люди там иногда спускались до Бруклина — осторожно, в перчатках, — перед тем как вернуться к себе подобным. Да и кто угодно из посетителей салона мог рассказать о пианистке знакомым, которые избегали и круга Мадам, и бруклинских трущоб, но, быть может, пили чай в этой гостиной. Строго говоря, подобная огласка и шанс познакомиться с влиятельными меценатами — это и было той морковкой, которую Мадам подвешивала на ниточку перед Софией все эти годы. И вот теперь, когда морковка, казалось бы, была уже в пределах укуса, Мадам вдруг утратила интерес к роли проводника — не то чтобы это кого-то удивляло.

Слушая видение мисс О'Доннелл на предстоящий вечер, София выловила из папки свой блокнот, чтобы сделать заметки, и мимолетно пожалела, что не предприняла более масштабной попытки навести справки о потенциальной клиентке, и её покойном — как оказалось — муже. Конечно, этому вечеру понадобятся не трюки с повязкой на глазах пианистки, не сложность ради сложности, это дань памяти и празднование человека, пусть и с оттенком печали. Не успев сформулировать предложения о том, как всё это могло бы звучать, София с готовностью вспорхнула за клиенткой. Это давало ей еще пару минут на размышления.

В соседнем салоне рояль с пианисткой увидели друг друга сразу. Интерьер продолжал быть роскошным, но с тем же успехом они могли находиться в пустом помещении с голыми стенами, несколько секунд ничего вокруг не существовало. Встретить свою ровню было волнительно. Он был полноразмерный, лакированный, величественный, даже когда молчал. Этот инструмент не придется уговаривать, приручать, вытягивать из него остатки былых возможностей, с ним не придется идти на компромисс. Это был партнёр, готовый извлечь из Софии столько же, сколько она могла извлечь из него. Она присела за него куда смелее, чем на диван в гостиной.

Пальцы сами тянулись начать, в них как будто стректотало от нетерпения, но София заставила себя вернуться в социальную реальность, где всё ещё надо было говорить, а не просто играть. Она мельком оглядела комнату и хозяйку, стараясь представить, кем был тот самый мистер О’Доннелл. Если судить по масштабу дома и выражению лица вдовы — это был кто-то исключительно подходящий. Надёжный, достойный, скорее всего, с безукоризненным вкусом, финансовым чутьём и, возможно, подбородком, за который можно простить почти всё. Кто-то, кто знал, чего заслуживает такая женщина, и соответствовал. Вероятно, он любил её. Наверняка. Кто бы не полюбил? Значит, это был человек, который подходил мисс О'Доннелл так же, как Софии подходил настоящий Стейнвей. Был ли они счастливы? Судя по этому дому, и по приёму, что теперь готовит его вдова, и по музыке, которой она хотела бы его помнить — да, мистер О'Доннелл делал свою жену счастливой. Любил её, вполне возможно, что не чаял души, сдувал пылинки, сдвинул бы планету с её собственной оси ради неё, и так далее.

Положив пальцы на клавиши, София улыбнулась своему воображению. Наверное, ей было бы приятно, если бы когда-нибудь и её полюбили именно так. И она знала произведение, которое было посвящено любимой жене. Которую любили, возможно, именно так. Перед тем, как начать, она повернулась к мисс О'Доннелл.
— Это не Скрябин, — предупредила сразу, — Если вам будет угодно, я могла бы в какой-то части вечера сыграть импровизации, вдохновленные Скрябиным. Его поэмы, как мне кажется, более концертные произведения — требуют внимания, чтобы ваши гости сидели и слушали. Если же подобного отделения на вашем приеме не запланировано, я знаю достаточно основных техник и стиля Скрябина и смогу вплести его в настроение вечера. Он придёт в нотах, даже если без имени. Я думаю, это вам тоже понравится.

Вернув свое внимание роялю, София вдохнула, примерилась к нему, располагая пальцы в правильные позиции, затем коснулась клавиш самыми подушечками, схватывая текстуру и размер. Она всегда так делала с новым инструментом, ритуал длился не более тридцати секунд, и после — комната, хозяйка этого дома, жизненные обстоятельства, статусные и финансовые границы, шанс на свободу — всё снова перестало существовать.
Осталась только музыка.

Отредактировано Sophia Cohen (2025-06-15 23:46:54)

«Адажиетто» Малера попало в руки Софии в 1917 году, от мистера Айзера, старого владельца неприметного ломбарда на Ривингтон-стрит, что ютился между закрывшимся соленьевым бизнесом и портным, которого никогда не было на месте (возможно, он был мифом, поддерживаемым только вывеской). Мадам платила ей очень мало, чисто символически, но бабушка не требовала платы за комнату и стол, так что основными расходами Софии были ноты, и такие б-гом забытые ломбарды всегда были куда более злачными мечтами, чем музыкальные магазины. Те упрямо торговали надеждой: сияющими свежими изданиями бодрого американского рэгтайма или маршами, переложенными для духовых оркестров, которые встречались только на парадах и в мечтах президента. А ломбарды работали с воспоминаниями и случайностями, там ноты всплывали, как обломки с потонувшего континента. К тому же, шедевры они иногда отдавали за бесценок.

С Айзером они познакомились ещё годом раньше, когда он подошёл к ней после одного из благотворительных концертов и подарил ей затёртую копию «Арабески» Шумана с таким видом, словно вручал контрабанду.
— Вы играете так, как будто уже простили весь мир, — сказал он тогда, глядя на неё поверх очков, — Приходите как-нибудь в лавку.
С тех пор она приходила, и вскоре Айзер завел под прилавком целый ящик, куда откладывал музыкальные диковинки, а с тех пор как София сыграла для него на стареньком пианино, что некоторе время стояло на продажу, то стала его любимицей, на которой он терпел убытки, потому что то и дело всучал ей ноты ещё дешевле, чем мог бы их продать, если вообще что-то брал за них. И вот однажды он протянул ей несколько листов, некогда промокших по краям.
— Малер. Пятая симфония. Адажиетто. Оставили в кармане пальто. Такое никто не играет. Слишком медленно. Слишком грустно. Критики его пятую симфонию тоже не приняли, но что они понимают? С Малером никто не умеет обращаться.
Айзер был, безусловно, знатоком музыки, но Софии за несколько лет их знакомства так и не удалось узнать подробностей. Играл ли он, или сочинял, или дирижировал? Старик отмалчивался или уводил разговор на другое. Кроме того, он всегда ходил в тонких белых хлопковых перчатках, и вовсе не из уважения к тому старью, которым он торговал. Большая часть его товаров морально не дотягивала до статуса антиквариата. В его пальцах София порой наблюдала некоторую неловкость, и с горечью воображала, что произошло, что сделали с его руками.
София до тех пор никогда не играла Малера. Глядя на ноты, она слышала музыку в голове — всю из замирания, тоски и желания, такого лёгкого, что оно не касалось земли.
Айзер забормотал заговорщически, пересказывая слухи из музыкальных журналов:
— Говорят, он это сочинил вместо любовного письма жене, может, тогда ещё только будущей. Такой человек? Он, скорее всего, с бумагой сначала поссорился, прежде чем ноту написал.
Юная София улыбнулась. Сказать это вслух было бы неприлично, но мысль о том, чтобы кого-то так любить — настолько, что начинаешь писать музыку вместо слов — казалась ей чем-то почти возмутительным. И абсолютно неотразимым.

Стейнвей был таким же неотразимым. Он был самым лучшим любовником из всех мужчин, которых у Софии никогда не было. Он был чутким, нежным, настойчивым, он вдохновлял и вёл её дальше, чем она когда-либо заходила, он дышал вместе с ней, её пальцы сливались с клавишами, она вростала в инструмент и растворялась в нём, и звуки издавало их объединённое существо. Такое в постели не всем доводится пережить, а тем более в браке. Как она сможет подняться и уйти от него? Как она будет без него жить?
Но вот Малер замолчал. Ноты ещё несколько мгновений парили в воздухе, звучали на самой периферии сознания. Они зацепились за люстру и забились в завитки картинных рам, спрятались, как феи, в складках штор и за декоративными подушками. Софии тоже нужно было несколько вдохов прийти в себя. Она никогда не встречала мистера О'Доннелла, и Малер, покуда был жив, писал не к нему, но судя по лицу мисс О'Доннелл, когда София наконец к ней обернулась, её муж тоже был ещё здесь, не растворившимся до конца призраком, парил где-то за плечом своей вдовы, сотканный из повисших нот.

Женщины смотрели друг на друга, София услышала комплимент и как-то сдержанно кивнула, не из напускной скромности, а сама как будто ошарашенная новым качеством собственной игры, и погладила клавиши Стейнвея, словно хотела взять любовника за руку.
— Я рада, что вам понравилось, — наконец она вспомнила, что нужно сказать, вспомнила про весь остальной мир, и нашарила блокнот, чтобы чем-то занять руки, которым хотелось продолжать играть, — Я могу подобрать подобную программу на весь вечер, если вы расскажете подробнее, каков план приёма, где музыка понадобится фоном, например, с мотивами Скрябина, а где её можно выдвинуть на передний план, если это требуется. И если у вас будут пожелания — что-то, чего пока нет в моём репертуаре, то на новое произведение мне требуется от двух до четырёх часов, в зависимости от длины. Это если вам захочется внести изменения в последний момент. А импровизации мы можем попробовать прямо сейчас, если вы располагаете временем.
У неё не оставалось скромности, чтобы стесняться — да, ей хотелось провести со Стейнвеем ещё немного времени, а потом напроситься на репетицию одобренной программы, или даже на несколько, а после приёма как-то умудриться его похитить. Последняя мысль была грустной шуткой. Скорее всего.

Отредактировано Sophia Cohen (2025-06-28 00:24:27)

Всем приятно смотреть на результат своей работы, когда сделано на совесть. Маляр улыбается покрашенной им стене, хирург — спасённому пациенту, София улыбалась тому, что мисс О'Доннел с её помощью вновь встретилась со своим покойным мужем, даже если физический его образ вернуть не было дано никому. Но ведь в музыке — особенно если рояль хороший, а слушатель внимательный — возможны вещи куда страннее воскресения. И если катарсис действительно существует, то он выглядел примерно вот так: слегка влажные глаза, замирающая улыбка и молчание, которое не хочется перебивать. В этом было её предназначение, такова и была работа, сделанная на совесть. София заметила перемены — такая разница во взгляде хозяйки дома была для музыкантки столь же очевидной, как разница между фа и фа-диез. Кстати, Айзер как-то рассказал ей, что фа-диез мажор было любимой тональностью Скрябина, и София уже в уме выстраивала целую программу на вечер, танцуя вокруг этой крошечной, но вдохновляющей детали.

Записывая за мисс О'Доннел план приёма, она впервые в жизни пожалела, что у неё нет секретарши, или даже третьей руки, потому что идеи произведений выскакивали ещё до того, как София успевала дописать, и толпились у неё в голове, как претенденты на трон, и хотели поскорее попасть хотя бы в её заметки в блокноте, если не в окончательную программу. Это было захватывающее занятие — планировать звучание мероприятия, которое не было очередным однообразным собранием в салоне Мадам, и ей раньше не доводилось продумывать музыкальную программу так подробно и так изящно. На благотворительных концертах требовалась... Благотворительность. Ну а Мадам обычно выдавала ей список, или требовала "что-нибудь лёгкое", или всучала новые ноты, и это не обсуждалось.

Раньше она ещё и развлекала гостей таким трюком: когда Софии было только 15, ей завязывали глаза, и она играла Листа, или Скарлатти — какие-нибудь партии со скрещёнными руками. Правда, теперь юная пианистка стремительно переставала быть ребёнком, больше не тянула на вундеркинда, и даже подобные фокусы стали рутиной. А теперь София чувствовала себя почти композитором, пусть даже ей нужно собрать чужие работы, но и связать их нитями собственных импровизаций — как будто в одно завершенное произведение, которым станет этот вечер. Это ощущалось чем-то бесценным, как воздух, как свобода. Она очень, очень хотела произвести благоприятное впечатление и завладеть таким сокровищем, как рекомендация мисс Рут О'Доннел.

Не поднимая взгляд от блокнота, в котором заметки по плану толкались с идеями о произведениях, тональностях и стилях, София только качнула головой, как будто отклоняла беспокойство клиентки.
— Вам не стоит волноваться, я привыкла играть до рассвета, — она не жаловалась, просто констатировала факт, — Шесть-семь часов мне будет вполне по силам.
Вечера у Мадам начинались позже, обыкновенно после девяти, но Софию редко отпускали до рассвета. Из того дома, а значит и от рояля. Впрочем, играть ей было так же легко и необходимо, как дышать, и вовсе не задача это делать, и делать подолгу, была для пианистки в тягость последние месяцы. Даже если лишь с минимальными перерывами. Перед началом салонных гуляний Мадам распоряжалась о чае с двумя ломтиками тоста для своей протеже, за вечер допускала бокал шампанского, а после рассвета София имела привилегию поклевать чего её душеньке угодно — из тех пти-фуров, что не доели дорогие гости. Это была роскошная и при том спартанская обстановка, и Софии пока не приходило в голову, что бывает иначе.

Вспомнив о вежливости, она подняла взгляд и добавила:
—  Я, разумеется, уступлю место ансамблю, если вы настаиваете. Или сыграю с ними. С удовольствием.
Следовало бы прикусить язык и сказать "предпочтёте" или хотя бы "пожелаете", но видимо, опъянённая комплиментом, Стейнвеем и позволением просто приходить и играть на нём, София приревновала свою клиентку ко всей остальной музыке в мире — той, которую играют другие, которая таилась не в её пальцах. И в то же время думала, что ездить на Лонг-Айленд и обратно каждый день — это будет крепкий удар по её скромному бюджету. Может, хотя бы через день?..
— Я принесу несколько версий программы к следующему разу, когда вы сможете меня принять, — пообещала она. И действительно — собиралась посвятить этому делу каждую свободную минуту, как только выйдет за порог.
Дописав ещё одну мысль в блокноте, София посмотрела на хозяйку с плохо подавляемой надеждой.
— Вы хотели бы услышать сегодня что-нибудь ещё?

Первые секунды после услышанного казались пустыми, как клавиша, что не сработала в момент кульминации — будто бы всё пошло, как должно, а потом вдруг — щелчок, тишина, и вот ты уже не уверена, то ли ты сбилась, то ли это мир дал осечку. София подняла голову, переводя взгляд со страниц блокнота на лицо мисс О'Доннел, и едва слышно вдохнула, будто бы за эти слова забыла дышать. Она не ожидала. Не могла ожидать. Её приглашали играть, не жить. И теперь ничто в организме Софии, не только мозг, не могло поверить. Жить здесь, в этом доме, которому до статуса дворца не хватает лишь пустых бюрократических формальностей. Среди картин, фарфора, хрусталя, Стейнвея! Где даже воздух, казалось, был отдельный от всего остального Нью-Йорка, будто бы завезенный специально, за огромные деньги, из швейцарских Альп.

Руки машинально прикрыли блокнот. Не потому что там было что-то личное — просто хотелось чем-то заняться, пока мысли приходили в порядок. Или хотя бы в очередь. София опустила взгляд обратно, ненадолго, как если бы пыталась разглядеть в собственных туфлях верный ответ. Эти туфли накануне она чистила с таким усердием, что извела остатки гуталина, которого должно было хватить еще на два месяца, и едва не натерла мозоль — вот что бывает, когда у тебя единственная «пара для приличных случаев». И эта пара молчала, не подавая никакой подсказки. Туфли Софии были так же огорошены предложением, как она сама.

— Это… очень щедро, — произнесла она наконец, ровно, без излишней трепетности, но с тем уважением, которое полагается, когда вам протягивают не только руку, а, кажется, и всю судьбу заодно. — И это большая честь для меня, благодарю вас.

Она поднялась — медленно, аккуратно, будто боялась задеть что-нибудь лишнее в этом красивом пространстве, слишком не похожем на её повседневность. В пансионе, где пахнет хозяйственным мылом и варёным луком, не делают таких предложений. Там максимум — сосед уступит пятнадцать минут горячей воды. Здесь же ей предлагали играть на Стейнвее в любое время, и жить возле него, погрузиться в атмосферу и сочинять один чудесный вечер, пусть из чужих произведений. Замешательство уступило место кратковременной эйфории. Мисс О'Доннел упоминала комнату, значит, едва ли она допустит, чтобы Софии постелили матрац и одеялко поближе к Стейнвею, или даже под ним — попроситься хотелось именно туда.

Но София была не из тех, кто теряется надолго. В салоне Мадам она поняла одну простую вещь: иногда не бывает второго шанса. Особенно у тех, кто при любых уникальных талантах вынужден сводить концы с концами, или по юности лет столь наивен, чтобы упустить первый. И потому, когда она снова взглянула на Рут, в глазах её уже была благодарность — спокойная, взрослая, как у человека, который умеет отличить подачку от настоящего предложения.
— Я согласна, — сказала она с улыбкой. — Мне нужно будет ненадолго вернуться домой. Моя бабушка будет волноваться. И мне нужно собрать...

Тут её голос увял. Она замялась, сдвинула брови и оглядела себя не так, как это делают кокетки перед выходом на охоту — а как столяр осматривает рубанок: объективно, строго. Платье её тоже было «для приличных случаев», больше того, оно было «лучшим из имеющегося» — и тем не менее, оно было перешито из чужой вещи, которая прошла б-г весть сколько рук. У бабушки золотые руки, платье получилось простое, аккуратное, даже симпатичное — если не сравнивать. Сравнение, к сожалению, теперь стояло перед ней в полный рост — в лице всей, совершенной Рут О'Доннел, её идеального дома, её безукоризненной мебели, её несравненного Стейнвея, даже её прислуги, форма которой стоила больше, вероятно, чем весь гардероб Софии.

Она совсем забыла подумать об этом.
В доме Мадам ей была выделена комната — каморка, если называть вещи своими именами, — которая сходила за гримёрную. В каморке шкаф, в шкафу жили два платья, которые дивно ей шли, набор украшений, туфли, флакон парфюма, коробочки с косметикой, тюбик помады. Шкаф запирался на ключ. У Софии ключа не было. По её прибытию в салон, Мадам отпирала шкаф, и София превращалась в то, что не стыдно показать гостям, как фрагмент рояля. На рассвете гости расходились, и чудесный образ — суть та же униформа, что у горничной или дворецкого, — возвращался под замок. София была уверена в своём даровании, но ей как-то не пришло в голову фантазировать о своём образе на приёме. Для этого пришлось бы фантазировать об одобрении мисс О'Доннел, а это плохая примета.

Гордость таланта вступила в борьбу со стыдом. Собственную стеснённость можно не замечать в Нижнем Ист-Сайде, но этот дом каждым дюймом холёного пространства заставлял юную барышню, не лишённую самолюбия, стыдиться бедности. Преодолевая в себе рабочий класс, София чуть прикусила губу, вздохнула, потом подняла голову и с неожиданной для себя прямотой сказала:
— Я не сразу подумала… У меня нет подходящего платья. Ни одного. То, что я обычно надеваю на выступления, мне не принадлежит. А это... — она на мгновение сжала пальцами ткань своего платья в области талии, как будто хотела показать, что это не жалоба, а просто факт, — …это лучшее из того, что у меня есть.
Она не знала, какое решение нужно предложить. Попросить аванс, хотя они даже не обсудили гонорар? (Тут София вспомнила, что, возможно, предполагается гонорар). Попросить что-то одолжить? За время поездки домой наведаться к Мадам и взломать шкаф?.. Решать должна была мисс О'Доннел — если она знает, как её вечер должен звучать, вероятно, ей так же известно, как её пианистка должна выглядеть.

Отредактировано Sophia Cohen (2025-07-07 21:56:21)

Это всё было слишком — слишком светло, слишком щедро, слишком невероятно, чтобы сразу принять всерьёз. София стояла, и ей хотелось коснуться рояля, ощутить под пальцами клавиши, как поддержку друга. Раньше в её жизни не бывало столько счатья и таких шансов, чтобы ноги подкашивались, в таком количестве судьба взвешивала ей только горе. Она поправила ворот платья, по привычке — чтобы вернуть себе ощущение реальности, пока в голове билось только одно: «Так не бывает». Где-то за пределами ослепительной комнаты с начищенной люстрой и видом на сад с фонтаном, ещё существовал город, каким он представал для Софии. В нём были пансион, синагога, мокрая от весеннего дождя обувь и цены на картошку. Но здесь — во дворце с безукоризненной хозяйкой, которая и кофе подаёт так, будто вручает корону, — всё это казалось неказистым сном.

София слышала слова, видела жесты, ловила тёплый взгляд и внимательное выражение на лице Рут — и не могла поверить. Нет, не в её расположение. А в то, что кто-то действительно хочет подарить ей не просто крышу, а покой. Временное, но настоящее убежище, где музыку можно было разучивать не между мытьём полов и стряпнёй для жильцов пансиона, а так, как когда-то делали композиторы и художники в усадьбах меценатов, готовых год, а то и два ждать портрет или симфонию. София с детства думала, что такие истории — вроде сказок. Их рассказывают на ночь, чтобы утешить тех, кто завтра встанет в шесть утра на завод, в лавку, в шахту. Она отдавала себе отчёт, что в данном случае счёт пойдёт только на дни — не на месяцы, но вполне вероятно, что эти дни изменят всю её оставшуюся жизнь.

— Я всё же съезжу, с вашего позволения. У меня дома больше нот, и... — София позволила себе немного стыдливую усмешку, — ... ночная рубашка, и... подобное. Да и бабушке моей будет так же трудно поверить в происходящее, как и мне — особенно если только по телеграмме. Я уж лучше на словах.

Жеманничать и бесконечно отказываться от проявленной милости София не умела, и в данном случае не видела смысла. Волна удивления всё еще сходила, но практичные мысли тоже уже показались на поверхности. Это тот самый шанс, та самая удача, хвост которой София уже робко сжала в кулачке, и даже если ничего не выйдет — это будет несколько дней отдыха от всей остальной жизни. Можно будет посвятить себя музыке целиком и полностью, не беспокоясь о Мадам — тем более что та, получив одну лишь визитку мистера Ротштейна вела себя странно и увеселения устраивала реже, — о заботах пансиона, да и просто об ужине.

Откладывать поездку не было причин. Софии вновь принесли её пальто (и оно выглядело как будто бы на йоту лучше, просто повисев в приличном гардеробе, в обществе более рафинированной одежды, набравшись опыта и достоинства), а вот принесённую с собой папку и блокнот София оставила, и это было так странно, так удивительно, что её личные вещи останутся здесь, в качестве некоего залога её возвращения.

Автомобиль у крыльца оказался произведением искусства. Названия модели София не могла знать, но сразу поняла, что это Стейнвей среди автомобилей: с хромированными деталями, лакированными крыльями и таким видом, будто у него было собственное мнение о Париже, опере и банковских процентах. Вежливо поздоровавшись с водителем в красивой форме, назвав адрес, София села внутри и всю дорогу старалась не повредить обивку взглядом. В Нижем Ист-Сайде такие автомобили проезжали не каждый месяц. Прохожие останавливались и гадали, что за знаменитость, не потерялась ли. Когда возле пансиона автомобиль остановился, из него выпорхнула знакомая соседям высокая барышня — слухи стали расползаться ещё раньше, чем фигурка взбежала на крыльцо пансиона. Кто же это катает нашу Софочку с таким шиком?

Мирель сидела за гроссбухом, содержащим всю жизнь пансиона в цифрах, и по своему обыкновению, сводила концы с концами. Когда внучка рассказала, что результатом аудиенции стало приглашение задержаться, творить в богатом доме, пожилая дама первым делом поджала губы. София догадалась, почему, и за время поездки ей тоже приходила эта нелестная мысль: Мадам в своё время так же предлагала платья, доступ к приличному роялю, и возможность самовыражаться. Не так щедро и не так свободно, но всё же и это была некоторая поддержка. Тут уж Софии пришлось применить весь свой опыт, чтобы распознать самой и уверить Мирель, что мисс О'Доннел предлагала не золотую клетку, а партнёрство.
В итоге, единственный совет, который дала миссис Вайс, целуя внучку в лоб на прощание был таким: «Лестница там, должно быть, мраморная, так ты уж не споткнись».

Чемодан София собрала за семь минут. Тот самый, потёртый, с облезлой ручкой — из Варшавы. Он был не вещью, а хроникой их семьи. Сложила в него пару платьев, шаль, расчёску, ту самую ночную рубашку, и те немногие женские сокровища, которые у неё были. В него уместилось всё, кроме тревоги. Её пришлось взять с собой отдельно, в груди. И три папки с нотами. Подумав, София задержалась написать короткую записку для Арона. Почему-то это казалось правильным — дать знать, что она не исчезла. Сбежала, но не от него. Сентиментальные ноты Софии давались лучше, чем сентиментальные слова, потому записка получилась почти деловой.

Обратная дорога прошла как в театре: София смотрела в окно и наблюдала, как меняются декорации. Её район — с бельём, развешанным через улицу, с пятнами от угля и запахом лука — ускользал, и с ним уходило ощущение, что она по-прежнему девочка из пансиона. Это не значило, что она сразу стала кем-то другим. Но, по крайней мере, теперь у неё была настоящая клиентка и комиссия. И вскоре она снова оказалась в доме, который не верил в скромность. Всё здесь дышало возможностями. Особняк встретил её всё тем же величием, но на этот раз она уже не ощущала себя там тенью. Может быть, нотой — пусть не главной, но уже вписанной в этюд.

Отредактировано Sophia Cohen (2025-07-13 11:44:30)

Голубая комната в данном случае была сопоставима с голубой мечтой. София стояла на пороге и по ощущениям, она попала в храм — то есть в место, где ничего нельзя трогать, говорить лучше вполголоса, дышать желательно тоже экономно. Она дважды оглянулась на мисс О'Доннел, чтобы получить кивок на немой вопрос — всё это в самом деле подготовили для неё, для Софии Коэн. Чемодан возле шкафа, куда его вежливо донесли и несколько брезгливо поставили, казался не её багажом, а чем-то вроде неуместного родственника, которого все стесняются, но он всё равно пришёл. И не уходит.

Затем её вежливо оставили одну, чтобы "обустроиться и освежиться с дороги", но София ещё несколько минут стояла,  разглядывала убранство, и пыталась пересилить в себе инстинкт не трогать экспонаты руками. Такие комнаты обычно только на выставках, загороженные специальной тесьмой, чтобы только восхищаться со стороны. А здесь тесьмы не было, Софии разрешалось подойти, трогать, и сесть на кровать, и откинуться на спину, утопая в каких-то мягких наслоениях, как в облаке. В такой камин после смерти мечтают попасть деревья, если не будут грешить при жизни. Его ещё не затопили, но даже подготовленная для прохладного вечера стопка поленьев выглядела художественно, изысканно, как если бы над ней трудился флорист. Можно было не сомневаться, что дрова подобраны так же тщательно, как шторы, ковры, светильники. И вся мебель явно прошла собеседование.

Для сравнения: Мадам оборудовала для своей протеже тесную "гримёрную". Та комната — узкий пенал с окном в торце напротив двери. Кажется, когда-то это была гардеробная. Один гардероб под замком здесь даже остался, а в дополнение к нему: трюмо, выцветший пуф перед ним, и шаткий столик рядом, куда Софии подавали чай и тосты. Остальную обстановку составляло массивное зеркало в полный рост, и даже не кровать, а такая ассиметричная оттоманка, на которой спать было бы затруднительно, особенно с ногами Софии, и которая больше всего подходила для того, чтобы падать на ней в обморок. А в этой комнате было всё, что может пожелать юная девушка, кроме, пожалуй, Стейнвея. Тот оставался в своих, отдельных апартаментах, но это к лучшему, он их заслуживал. Им полезно было иметь некоторую приватность друг от друга, особенно если учесть, насколько тесные отношения с ним планировала София.

Несмотря на то, что она уговаривала себя свыкнуться с этим местом, со своим временным пристанищем, София все еще ощущала неловкость, стеснялась своего платья, своих волос, своей внешности, даже оставшись в одиночестве. Чувствовала себя лишней перед обоями, перед картинами, перед красивым и наверняка антикварным шифоньером. Она прямо-таки ощутила, как лакированное дерево поморщилось, когда в его недра повесили её небогатые платья. Впрочем, успокаивала София себя (и шифоньер), мисс О'Доннел, кажется, всерьёз собиралась решить вопрос её туалетов, а значит, скоро её гостья сможет лучше вписаться в интерьер.

За ужином София снова испытала стеснение, и снова преодолела его, когда собралась с духом и призналась, что не знает, которой вилкой ей следует есть. На столе была выложена целая диаграмма из фарфоровых тарелок и начищенных до блеска серебряных приборов, пусть даже у них сегодня всё так запросто, по-домашнему, всего три блюда. Дворецкий, отвечавший за вино и коршуном смотревший за прислуживающим лакеем, не сдержался и фыркнул, хотя и попытался в ту же секунду это скрыть, изобразив кашель. Мисс О'Доннел, конечно, со всем очарованием, благородством и великодушием отнеслась к прогалинам в образовании Софии, подсказала про вилки, и так деликатно завела разговор совсем о другом.

София сперва попробовала еду — такую же изысканную, что хоть на выставку её отправляй, как всё в этом доме — и только тогда отозвалась:
— Мы с мамой бежали сюда, мэм. Я родилась в Варшаве, и уже через несколько лет после моего рождения там стало очень неспокойно.
Она рассказывала так, как её учила Мадам. Не как исповедь. Не как слёзы в три акта. А как хорошо написанную главу в романе. Сдержанно, без заигрываний. Она читала сценарий своей жизни, не требуя в ответ правденого гнева или жалости.
— Мне было шесть лет, когда отец пропал, в ту же ночь наш дом подожгли, но у мамы уже был готов чемодан. Тогда многие из наших соседей жили, готовые сорваться в любой момент. Вот и мы сорвались, и нам удалось выбраться. А моя бабушка приехала сюда на несколько лет раньше, со своим третьим мужем. Я никогда его не встречала, но она рассказывает, он был хороший человек. И она смогла приютить нас здесь... Занималась мной, с тех пор как мама умерла. Нам всем очень повезло добраться и наладить здесь размеренную жизнь.
Последняя фраза была немного более заученной, чем все остальные. Американцы любят оказываться героями-спасителями, даже вот так, не вставая из-за стола. Это была фраза, которую одобрил бы любой филантроп: и трагедия была, и спасение, и всё теперь хорошо. Миссия выполнена. Можно со спокойным сердцем перейти к десерту. София улыбнулась уголками губ, опусила взгляд и вернулась к еде.

— Это очень вкусно, — добавила она уже куда живее, и перевела взгляд с хозяйки дома на лакея, затем на дворецкого. София немного растерялась, кому следует направить этот комлимент. Очевидно, что никто из присутствующих в комнате не готовил ничего из поданных блюд. Еда появилась откуда-то из недр дома, как по волшебству, хотя там, внизу, конечно, над ней кто-то усердно работал. София даже хотела предложить потом помочь с посудой, как привыкла это делать в пансионе, но взгляд дворецкого — тот самый, в котором сверкали ледяные айсберги неодобрения — решительно отговорил её от этой идеи. Едва ли ей доверят серебро и фарфор в первый вечер. Как и рецепт, если она попросит для бабушки.

Снова взглянув на хозяйку, София продолжила беседу на равных — ничего другого она не умела. Ни смотреть свысока, ни пресмыкаться.
— А вы, мисс О'Доннел? Вы всегда жили в Нью-Йорке?

Весь ужин оказался для Софии чем-то вроде экспедиции в неисследованную часть цивилизации — ту, где каждому блюду полагается свой инструмент, как будто они все играют в оркестре и ни в коем случае не должны брать чужую партию. И не только потому, что вилка для рыбы отличается от вилки для мяса, а ложка для супа отличается от ложки для десерта, и вообще у каждого прибора были свои права, обязанности и прописка в строго отведённом ящике. Нет, дело было даже не в этом. Просто в этом доме еда не просто елась — она происходила. Как мероприятие. Тщательно спланированное безупречной хозяйкой, которой была Рут О'Доннел. Как театр, как лекция, как дипломатический визит в тарелку. Лакей, молодой и вежливый, появлялся у неё за плечом всякий раз, когда София ещё не успевала решить, стоит ли доедать картофель, — и тут же забирал тарелку, словно боялся, что она передумает. Иногда он доливал воду. Иногда приносил новое блюдо.

Это всё представляло из себя разительный контраст с тем, что София привыкла считать «ужином». В пансионе еда происходила как событие народное: все блюда ставили на длинный стол сразу, передавались через пять рук и одну пролившуюся подливку, а половина посуды не совпадала друг с другом даже по году выпуска. Обязательно было что-то с капустой. Иногда — только капуста. Зимой разнообразие в меню сокращалось до «с капустой» и «без капусты». Вся идея заключалась в том, чтобы насытить, а не впечатлить. В доме Мадам Софии довелось урывками пробовать остатки каких-нибудь деликатесов, и Арон понемногу водил её в очень симпатичные места, но...

В этом доме еда была того же уровня, что игра Софии на Стейнвее, и такой она раньше не пробовала. Задачей этих блюд было не просто прокормить её тело, но так же порадовать глаза и душу. София внимательно наблюдала за ножом и вилкой мисс О'Доннел, и старалась следовать ей во всём, потому что хозяйка даже ела как-то так изысканно и элегантно, что это казалось целым искусством, как балет. Хотя у неё получалось это так непринуждённо, как дыхание. Изумительно.
А если ей предстоит здесь задержаться на несколько дней, София хотела не ударить в грязь лицом, просоответсовать. При том, что одновременно с едой ещё следовало ровно держать спину, не ставить локти на стол, продолжать беседу и выбирать слова. Очень ответственное, напряжённое это занятие — скромный ужин в домашней обстановке на Ист-Эгге.

Последним блюдом закономерно был десерт: ревеневая шарлотка. Её принесли и показали, в самом деле как произведение искусства. Из узкого печенья была выложена своеобразная корзинка, в середине украшенная завитками взбитых сливок и засахаренными фиалками. Ревеневая начинка показалась в разрезе, когда это произведение безжалостно подвергли ножу и изящной серебряной лопатке. София не была сладкоежкой, потому что у неё не было на это свободных средств и в пансионе из сладкого чаще всего водились только яблоки и чернослив. Однако, забыв о светской беседе, она съела первые пару ложек так, как едят в одиночестве — с искренним счастьем и без оглядки. Вот это уровень жизни: заказать и получить произведение искусства, затем съесть его и получить ещё одно на следующий день. Как съедать по одной сонате Шопена за вечер и к следующему ужину заказывать у маэстро новую.

— Я никогда не пробовала ничего подобного, — с благоговением пробормотала София наконец.
На вкус шарлотка тоже была как соната Шопена. С ревенём.
Когда она уже почти закончилась в тарелке, София вернулась к теме разговора:
— Мне не кажется, что это скучная история, мисс О'Доннел. Семья, которая растёт вместе с городом — звучит как тема для оперы, — она улыбнулась и у неё немного потеплели щёки, — Если я когда-нибудь попробую себя в композиции, то обязательно вспомню эту идею. Я читала романы мистера Голсуорси, о Форсайтах. А если вы когда-нибудь захотите написать про О'Донелов, думаю, будет не менее интересно. Я буду рада приобрести экземпляр.

Шарлотка закончилась, как всё хорошее, а чай подали уже в гостиной. Эта была перемена блюд, которой полагались не только отдельные приборы, но и отдельное помещение. София сидела на диване уже не так осторожно, как утром, почти непринуждённо. Почти — потому что упрямая часть её воспитания всё ещё подозревала, что за чрезмерное удобство могут высказать замечание, даже если только дворецкий и только взглядом.
— Вы могли бы рассказать про мистера О'Доннела? Какой он был? — чтобы её интерес не казался праздным или бестактным любопытством, София добавила: — Мне это поможет в подборе музыки для вечера в его честь.

Отредактировано Sophia Cohen (2025-07-27 18:43:43)