Немецкая пара, сидевшая за столом с мадам Уолш, взирала на нее с нескрываемым удивлением, восхищением и даже священным ужасом, наблюдая как она поглощает одно за другим блюда. Сначала исчезли холодные закуски с паштетами, следом были уничтожены перепелки и мясо с подливкой, а после грушевого пирога с кофе, Эллен решила, что для завершения обеда не хватает легкого десерта с сыром и фруктами.

Но если бы кто-нибудь подумал назвать Эллен гедонисткой, она бы очень этому удивилась и рассмеялась. Всю свою жизнь она трудилась, но не для того, чтобы лишь наслаждаться, а чтобы научиться приносить пользу другим. И если теперь она могла себя немного вознаградить за труд, то отчего бы и не пользоваться теми благами, которые ей предоставила жизнь.

Семейная пара, как удалось выяснить Эллен, звалась Шварцкопами и отправилась в путешествие праздновать свою серебряную свадьбу. На большее их знаний английского и её незнания немецкого не хватило. Поэтому и оставалось поглядывать друг на друга с улыбкой. Зато Эллен видела, что они вполне счастливы друг с другом, обладают не слишком большим капиталом, да и откуда, учитывая нынешние дела Германии после войны, но ради такой даты решили явно себе сделать себе подарок. Впрочем, их обед выглядел куда как скромно в сравнении с столом Эллен Уолш, и она дала себе обещание, что если в следующий раз их снова посадят вместе, она будет вести себя скромнее. Хоть и любила всегда вкусно поесть.

В перерывах между блюдами Эллен оглядывала зал, пытаясь для себя определить роли тех или иных людей, которых случай собрал здесь. Две молодые пары. Она почти сразу определила для себя, что те, сидевшие вдалеке, яркая блондинка и мужчина с волевым подбородком, любовники. А вот другая, супружеская пара. Только Эллен не могла никак понять их статус – они вели себя столь сдержанно и уважительно друг к другу, что их нельзя было назвать молодожёнами. Но они не походили и на пару, прожившую долгое время вместе. Между ними буквально вибрировал воздух от странного напряжения, которое невольно заставляло мадам Уолш поглядывать на молодую женщину.

Потом Эллен обратила внимание на самый яркий здесь стол – восточных красавиц и их свиту. Но и тут ей показалось, что царит вовсе не атмосфера праздника.

Это было более чем удивительно, ведь если не ради удовольствия и развлечения, то зачем же ещё люди едут в путешествие?

Если бы Эллен позволила сейчас своему сознанию раствориться, то, наверное, увидела гораздо больше интересных деталей, касающихся окружающих её. Но в конце концов, она в импровизированном отпуске, а устраивать прилюдно сеанс саморазоблачения не намеревалась.

И тем не менее, покинула она обеденный зал со странным ощущением того, что атмосфера на этом корабле далеко не располагает к спокойному отдыху. С другой стороны, ей нечего из-за этого переживать. Пройдясь по палубе, она выбрала себе один из тех шезлонгов, что находился в тени навеса и расположившись в нем, принялась разглядывать далекий горизонт. Было бы весьма интересно знать, выглядели ли эти земли также пустынно и безжизненно тысячи лет назад или тут по берегам бурлила жизнь? Потихоньку, разомлев от сытного обеда, теплого воздуха и мерного покачивания, мадам Уолш погрузилась в сон.

Холодность Рут Татти не задела и не удивила, в конце концов, она и Марта вращались в одном обществе, которому принадлежали с рождения. Те двери, которые всегда были распахнуты для миссис Ротштейн и миссис Гольдман перед мисс Дитковските лишь неохотно приоткрывались. Рут или Марта выступали на этих подмостках в роли жен, но у этой роли столько оттенков! Любящая жена, отвергнутая жена, обманутая жена, наконец, вдова. И, конечно, появление на сцене любовницы заставляло этих райских птичек сплотить ряды, отрастить клюв и когти гарпий, и дать отпор нарушительницы святости семейного очага. К счастью, Татьяне нечего было бояться. Ее положение было таково, что наличие состоятельного любовника подразумевалось априори, просто до сегодняшнего дня она держала это в тайне. Собиралась быть благоразумной и впредь, но только если и с ней будут вести себя благоразумно, и мисс Дитковските обратила взгляд своих прозрачных, русалочьих глаз на мистер Гольдмана, как бы приглашая его сделать свой ход – ведь Рут уже сделала свой.

- Рут преувеличивает, мой удел – светские хроники, а не громкие разоблачения. И видите, мое чутье меня не подвело! На «Принцессе Египта» собралось действительно блестящее общество, стюард сказал, что присутствуют даже две иранские принцессы. Хотелось бы взять у них интервью, немного приятной экзотики для чопорного Нью-Йорка, вы согласны, миссис Гольдман? Новый брак вам удивительно к лицу, дорогая.
Как, впрочем, и платье, и шляпка и даже возмущение, которое Рут не удавалось до конца скрыть. Она очень мила в своем праведном негодовании. Мир оказался не таков, каким она себе его представляла, у мужа ее подруги есть любовница, и это еще одна ее подруга. Как неловко – должно быть, думает Рут. Как неприлично! Но, если с миссис Гольдман все ясно, то с мистером Гольдманом нет, и Татьяне интересна его реакция. Будет учтив, холоден, или даже груб? Пожалуй, немного жаль, что Рут эта ситуация так задела – они бы неплохо провели вместе время на «Принцессе Египта».

Любопытно, что сейчас чувствует Николай. Он не может не понимать, что Рут может счесть своим прямым долгом открыть его жене глаза на вопиющую супружескую измену. Марта, конечно, мужественно несет это бремя – быть миссис Ротштейн – но связь мужа с мисс Дитковските, фигуре довольно известной, может стать той пушинкой, что переломит шею верблюду, по меткому выражению арабов. Впрочем, если Татьяна в чем-то и уверена, так это в том, что у Николая все предусмотрено, все под контролем и эта встреча, может быть, удивила его и застала врасплох, но не обескуражила. В каком-то смысле ее любовник был страшным человеком – стальная воля, умение мыслить сразу в нескольких направлениях, поистине звериная интуиция. Но ее, разумеется, это не отталкивало, отнюдь. Если отдаваться мужчине – то только такому, не чувствуя себя униженной тем, что делишь постель с ничтожеством и глупцом. Хотя, конечно, ничтожеством и глупцом управлять куда легче. Что же касается нового мужа Рут… что ж, ничтожеством он не выглядел, и женская ручка, накрытая его рукой говорила о том, что в этом браке, возможно, счастье задержится не только на время медового месяца, не смотря на разницу в возрасте и внезапность свадьбы. Так что же вы такое, мистер Гольдман и с какой стороны к вам можно подобраться?

Свое шампанское она получила, правда, всего один бокал, и можно было не сомневаться, о такой дерзости будет доложено. Пусть. Кира уже ничего не боялась, не боялась гнева отца, не боялась упреков матери, впереди ее ждал ад – замужество с нелюбимым немолодым мужчиной, унизительное положение младшей жены в его доме. Конечно ее происхождение и приданое обеспечат ей определенное уважение, но Кира не обманывалась. Женская половина дома – это яма со змеями. Ее милая невинная сестра тоже с этим столкнется, ее муж тоже рано или поздно приведет в дом вторую жену, потом третью, четвертую. Но она будет защищена своим положением первой жены.

Шампанское щекотало нёбо, даря неизведанные до сего дня ощущения, нашептывало, что сейчас, прямо сейчас у нее есть шанс. У них есть шанс – у нее и Рошана. При ней достаточно драгоценностей, им позволили взять в путешествие содержимое их шкатулок, немыслимо, чтобы девушки такого благородного происхождения оказались без своих браслетов и ожерелий, серег и диадем, без возможности блеснуть перед иностранцами. Они с Рошаном могут взять ее драгоценности и сбежать. Далеко. Может быть, в Америку, или даже в Париж, о котором она так много читала. Просто жить. Вместе. Любить друг друга так, как они о том мечтают. Она поговорит с ним. Сегодня же, решает Кира, допивая шампанское под неодобрительным взглядом их наставницы и няньки. К чему медлить? Она поговорит с Рошаном сегодня же, пусть все уже решиться, у нее нет сил жить в этом аду!

Решение было принято и Кире стало легче. Настолько, что она смогла улыбнуться младшей сестре.
- Конечно, давай прогуляемся по палубе. Незачем сидеть взаперти.
Они всю жизнь провели взаперти. Правда, это была золотая клетка. К ним приходили учителя, для них заказывали платья у лучших парижских модельеров, к гостям они выходили с открытым лицом. Кира была отличной пианисткой, ее учитель сожалел, что такой талант увянет, говорил, что она могла бы играть в лучших концертных залах Европы, и сейчас она думает, что могла бы этим зарабатывать на жизнь. Пусть эта жизнь будет лишена помпезной роскоши восточных дворцов, но это будет ее жизнь, та, которую она сама для себя выберет.
- Вечером тут будет музыка и танцы. Мы сможем потанцевать, если захочешь.
Иногда Кира спрашивала себя – а хочет ли Туран хоть чего-то, кроме как угодить всем и быть хорошей для всех? Есть ли у нее свои мечты? На что она готова, чтобы они исполнились? Но милое, безмятежное личико младшей сестры было подобно пруду, поросшему лотосами. Радость для взгляда, а что там в глубине, как знать?

Отредактировано Tatiana Ditkovskite (2025-06-10 18:16:29)

Николай наблюдал за Татьяной, в отражении стеклянных панелей стены напротив. Татти шла назад к столику. В её походке не было ни следа неловкости — наоборот, в каждом шаге сквозило удовлетворение, как у кошки, только что утёршей нос старой собаке. Она приблизилась к столику и села напротив него, будто ничего не произошло, лишь на секунду задержав на нём свой ледяной взгляд. В этом взгляде была насмешка, демонстративная независимость и вызов — ты видел, Ротштейн? Видел, на что я способна?

Он не ответил ей ни словом ни движением, лишь чуть приподнял уголок губ в знак того, что всё понял. Он всегда всё понимал. Это было их немым соглашением — она играет с огнём, он даёт ей спички, но следит, чтобы дом не сгорел.

— Удовлетворена? — только и спросил Николай, когда Татьяна сделала глоток воды, будто освежая горло после спектакля. Она не ответила, но взгляд её снова вспыхнул — значит, да.

Николай наклонился вперёд, прислушиваясь к едва уловимым звукам в зале. Смех с другого столика, звон бокалов, негромкие шаги официанта. Его взгляд на секунду снова нашёл Смайли. Тот стоял у борта, словно старому волку не было дела до того, что происходит у него под носом. Но Ротштейн знал — Джордж просто хорошо играет задуманную для себя роль. Как и он сам.

В голове Николая уже выстраивались следующие шаги. Сегодня он ещё не собирался открыто действовать — не с таким количеством свидетелей, не с Гольдманом в поле зрения, не под взглядом Смайли.

Он поднял взгляд на Татьяну, откинулся на спинку стула, довольный ею. Это был редкий случай, когда он позволял себе не быть первым в партии. Сегодня — пусть. Он знал: её красота и дерзость — это приманка, которая отвлекает внимание от него. Пока Татти играла на публику, Николай мысленно перебирал список имён, с которыми хотел бы пересечься в ближайшие дни. Он знал, кто может быть полезен. И пока весь этот балаган продолжался, где-то в сейфе, на нижней палубе, лежали бумаги и письмо с герметичной печатью. Если что-то со сделкой пойдет не так, оно дойдет до нужного адресата - после.

Ротштейн отметил, как "друг" подал руку своей молодой жене, и как встал, приветствуя его любовницу — не спеша, не демонстративно, но по всем правилам светского этикета. Не переигрывал. И не избегал Татьяны. Не трус и не дурак. Как много они еще могли бы успеть вдвоем, но Гольдман решил пойти другой дорогой. Что ж, жаль. Ротштейн знал, что дружба принесет им двоим куда больше войны. Но Исаак хочет вражды, он все сделал для того, чтобы разрушить все мосты между ними.

«Посмотрим, кто кого, мистер Гольдман», — подумал Николай, делая последний глоток из бокала.

А потом он вернул всё своё внимание Татьяне, коснулся пальцами её руки — легко, небрежно, почти лениво, сказал:

— Сегодня вечером мы выйдем на палубу. Я хочу, чтобы ты была в том чёрном платье, что мы купили в Александрии.

Тон был ровным, голос — низкий, чуть приглушённый, как у человека, который вовсе не приказывает, но отказа не примет. Пора было начать следующую партию. И Ротштейн, как всегда, собирался играть до победы.

Кулон в египетском стиле из лазурита и гранта Николай надел лично, и спустил между лопаток Татти, проведя кончиками пальцев по линии позвоночника. Татьяна коснулась кожи запястий духами. Герлен, еще один подарок Николая, томный и чувственный. Она предпочитала иные запахи, легкие, морозные, как воздух в рождественской Вильне, но сегодняшний образ и платье требовали иного. Сегодня Татьяна была льдом – но и огнем тоже. Шокировала белизной кожа, которую она так тщательно оберегала от солнца, волной падали на шею светлые волосы, подведенные черным глаза на бледном лице казались притягательно-пугающими.

- Все так как ты хотел? – с понимающей улыбкой спросила она у Николая, позволяя разглядеть и оценить себя всю, и прочла в его глазах одобрение.
Да, все именно так. Он желал видеть ее именно такой. Зачем – другой вопрос, но Татьяна умела быть нелюбопытной, если ей это было выгодно. Роль любовницы, которую Николай вывез в Египет, развеяться и потратить деньги, чем плоха? Николай использует ее для отвлечения внимания, она же наслаждается путешествием, подарками, и тем, что происходит наедине между мужчиной и женщиной, когда между ними есть взаимное влечение.
Египетская ночь была прекрасна. Прохлада окутала ее обнаженные руки, заставив зажмуриться от удовольствия. Их салона доносились звуки джаза, и Татти собиралась непременно потанцевать. И, конечно, отдать должное шампанскому, которое подавали на «Принцессе Египта». Что же касается Рут… Они либо останутся подругами – либо нет. Довольно простой выбор. Объявлять крестовый поход против новоиспеченной миссис Гольдман мисс Дитковските не собиралась, Рут ей нравилась, но и жалить себя этой пчелке она не собиралась позволять. Если Рут хочется быть образцом всех добродетелей – бог в помощь, у Татти же другой путь, и она с дерзкой улыбкой приветствует кивком мистера Гольдмана. И читает в его лице что-то, похожее на восхищение. Неодобрение, но и восхищение. Что ж, ей не привыкать.

- Ты хочешь, чтобы я развлекалась, или развлекала других?
Рука Николая, горячая и тяжелая, властно лежала на ее талии, касаясь обнаженной кожи. Иногда Татти нравилось играть в непокорство, быть неуловимой, капризной, как болотный огонек, но она хорошо чувствовала момент, когда это будет уместно, а когда лучше быть послушной – ради своего же, разумеется, блага. Она могла ужалить руку, ласкающую ее, но укус никогда не был смертельным, а немного боли лишь помогают страсти ярче гореть.

Когда она предстала перед ним в каюте, готовая к выходу, Николай обошел ее по кругу медленным, оценивающим шагом хищника, осматривающего добычу. Он лично застегнул на ее шее тяжелый кулон, его пальцы намеренно задержались на ее теплой коже дольше необходимого. Он выбрал этот наряд, он выбрал этот аромат, он создал этот образ от и до. И теперь, глядя на свое творение в мягком свете палубных фонарей, он испытывал глубокое, собственническое удовлетворение. Она была идеальным инструментом, отточенным и опасным.

Ее вопрос — «Ты хочешь, чтобы я развлекалась, или развлекала других?» — был именно тем, что он ожидал услышать. Она все понимала.

Рука Николая, лежавшая на ее талии, сжалась чуть крепче, большим пальцем он провел по обнаженной коже, вызывая у Татти едва заметную дрожь. Он наклонился к ее уху, так близко, что его губы коснулось мочки, и тихо, бархатным голосом ответил:

— Я хочу, чтобы ты развлекалась, душа моя. Искренне и самозабвенно, чтобы все остальные — и особенно некоторые — могли лишь смотреть на тебя и завидовать. Твое удовольствие — вот главное представление этого вечера, - его губы нежно коснулись мочки уха, коротким поцелуем.

Ротштейн вел Татьяну к столику, где стюарды разливали ледяное шампанское. Двигаясь по палубе, Николай не смотрел по сторонам, но видел все. Он чувствовал взгляды. Отметил, как замерла на полуслове Рут Гольдман, провожая их осуждающим, но и заинтригованным взглядом. Видел, как Исаак Гольдман, стоявший рядом с женой, невольно выпрямился, а в его глазах, когда он смотрел на Татьяну, смешались неодобрение и мужское восхищение, которое он тщетно пытался скрыть. Эта маленькая победа доставила Николаю острое удовольствие.

А вот и Смайли. В тени, у дальних перил, с бокалом в руке. Он не смотрел на них прямо, его внимание, казалось, было поглощено темным берегом, но Ротштейн знал — ни одно их движение не ускользало от внимания агента. Шахматная доска была расставлена, все фигуры заняли свои позиции.

Татьяна кивнула Гольдману и Рут, проходя мимо, и ее улыбка была остра как осколок стекла. Николай поприветствовал "друга" легким кивком, не замедляя шага. Вызов брошен и принят.

Он взял два бокала, протянул один Татьяне. Их пальцы соприкоснулись.

— За прекрасный вечер, — произнес он, глядя ей в глаза поверх края бокала. Но в его взгляде читалось другое: «Начинай».

Пианист заиграл томный, тягучий фокстрот. Не дожидаясь, пока Татьяна допьет шампанское, Николай забрал у нее бокал, поставил его на поднос проходящего мимо официанта и, взяв ее за руку, увлек в центр импровизированной танцевальной площадки.

Танец был продолжением их безмолвного диалога. Он вел уверенно, властно, его рука на ее спине была твердой и властной. Татти следовала за ним легко, почти невесомо, ее тело было податливым и в то же время полным скрытой энергии. Они двигались как единое целое, идеальная пара, вызывающая восхищение и пересуды. Николай чувствовал, как взгляды десятков людей сосредоточены на них, но его интересовали лишь двое.

— Ну что, моя Исида, выбрала себе развлечение на вечер? — спросил он, и в голосе его звучала неподдельная нежность. Пусть мир вокруг наполняется интригами и опасностями. Рядом с ней он мог позволить себе несколько мгновений покоя. Но только несколько. Ведь большая игра уже началась, и он был в самом ее центре.

Когда музыка стихла, Николай не отпустил Татти сразу, задержав на несколько секунд в своих объятиях, публично и демонстративно закрепляя свое право на эту женщину. Аплодисменты прозвучали как нельзя кстати, завершая их маленький спектакль.

Он отвел ее к перилам, подальше от шума и толпы. Ночь была темной, и лишь звезды и огоньки на далеком берегу отражались в черной, как нефть, воде Нила. Вся эта мишура — музыка, шампанское, танцы, ревнивые взгляды — была лишь фоном. Ширмой, за которой разворачивалась настоящая игра. И Николай, вдыхая прохладный ночной воздух, думал лишь об одном. О Вади-Хальфе. О старике-торговце и о грузе, который сделает его по-настоящему свободным. Каждый танец, каждый взгляд, каждое слово здесь, на палубе «Принцессы Египта», было лишь шагом на пути туда. И он был готов заплатить любую цену, чтобы дойти до конца.

Вечер наступал на Киру как песчаная буря, разрушительная и беспощадная. Не спрятаться, не скрыться… Ей так и не удалось поговорить с Рошаном, не удалось ускользнуть от бдительного ока Розы Ханум, но принцесса была преисполнена решимости – пусть она не мужчина, но она дочь своего отца. Тот, не жалея себя и их, сражается за власть, за влияние, а она будет сражаться за свою любовь. За свое будущее.
Туран, выпорхнувшая из своей каюты хрупкой, нежной бабочкой была прекрасна, прекрасна как весна, и Кира ласково улыбнулась сестре. Сохрани ее Аллах от дурного глаза, пусть цветет, пусть жених влюбится в нее – случается же и такое. Пусть она будет счастлива, Туран может быть счастлива с мужем, которого ей нашел отец, если супруг будет к ней добр.

Салон наполнял мягкий свет, блеск дорогих тканей и драгоценностей, музыка, ароматы духов. Роза Ханум недовольно поджала губы, когда ее старшая воспитанница села рядом с иноземкой, иностранкой, но бросать на Киру предостерегающие взгляды – это все, что она могла, а что толку в этих взглядах? Рассудив так, нянька мысленно махнула рукой на Киру, да что с ней, в конце концов, случиться? Туран, вот кого следует оберегать, вот в ком сосредоточены надежды семьи. Справедливо это или нет, но это так, и не ей осуждать или обсуждать решения хозяина.
- Кира Амир Сулеймани, - в свою очередь представилась она даме, столь любезно предложившей ей свое общество.
Сидеть рядом с сестрой и служанками не хотелось. Разве она не заслужила немного свободы? Глотка чистого воздуха?
- Ваше платье тоже очень красиво.
И это было правдой. Рут Гольдман (Кира повторила про себя это им и нашла его звучным, твердым и нежным одновременно) была красива. Ее туалет был подобран со вкусом и, словно говорил – я хороша и знаю об этом, я красива, но не собираюсь кричать об этом, имеющий глаза – да увидит.

Музыка, должно быть, и правда звучала тут особенно хорошо, но она не занимала Киру так, как беседа с Рут Гольдман. Бывает так, что мы внезапно проникаемся симпатиями к незнакомому человеку, бывает и наоборот, один взгляд, одно слово – и жгучие, ядовитые цветы неприязни расцветают в душе без видимых причин. С Рут это был порыв внезапной, необъяснимой симпатии, и противиться ему Кира не хотела. От них ждали «взрослого» поведения, ну вот, она ведет себя именно так, заводит новые знакомства, поддерживает светскую беседу, доказывая, что усилия по их воспитанию были не напрасны.

- Нью-Йорк! Вот город, который я хотела бы увидеть… Как вам Египет, миссис Гольдман?
Кира могла ошибаться, но она увидела эту красавицу с мужчиной, который, скорее всего, был ее мужем.
Да, где-то в мире существовали свободные отношения, но Кира знала о них лишь понаслышке, как, например, большинство европейцев о великих пирамидах.
Неподалеку танцевала пара, женщина в черном с ослепительно белой кожей и светлыми волосами и мужчина, властно держащий ее в своих объятиях. Кира задержала на них взгляд, гадая, что за история у этой пары. Что их связывает, о чем они мечтают, к чему придут?

Отредактировано Tatiana Ditkovskite (2025-07-02 19:15:31)

Тихий смех Татьяны, как звон колокольчика, растворился в ночном воздухе, смелый и немного печальный. Николай на мгновение задержал на ней взгляд. Он ожидал чего угодно: каприза, просьбы купить очередную безделушку, предложения подразнить Гольдмана еще сильнее. Но этого — нет. Ее выбор цели был неожиданным и гениальным в своей непрямой логике.

Другой мужчина мог бы обмануться, услышав сентиментальные нотки в ее голосе - слова о «потере подруги» звучали именно так. Но Николай лишь взглянул на свою любовницу с иронией. Он знал женщину, стоящую рядом с ним. Знал, что за каждым ее словом, за каждой тщательно выверенной эмоцией скрывается холодный расчет, не уступающий его собственному. Она не собиралась спасать дружбу. Она собиралась спасать связи, которые переплетали её с Рут Гольдман. Ведь эта женщина могла отлучить Татти от своих приемов и домов, которые прислушивались к её мнению. А Татьяне, как журналистке, нужна была пища для ума и сплетен.

Его пальцы, все еще лежавшие на ее талии, расслабились. Он медленно повернул голову и посмотрел туда, где в освещенном круге палубы сидела Рут Гольдман и одна из принцесс. Исаак стоял дальше у перил и взгляд его был обращен к молодой жене. Рут посмотрела в их сторону. И Николай увидел ее смятение. Она была поймана в ловушку — между верностью старой подруге, его жене Марте, и правилами светского приличия, которые не позволяли ей устроить скандал.

Финальная фраза, брошенная Татьяной к его ногам — «Если, разумеется, ты не против» — была вишенкой на торте. Она не просто предлагала план, она просила на него разрешения. Она подтверждала его власть, его статус ведущего в этом опасном танце. Она признавала его королем и предлагала себя в качестве самой опасной фигуры на доске (после него самого, разумеется).

Николай молчал целую минуту, глядя на темную, маслянистую воду Нила. В голове он уже прокручивал возможные исходы. Разговор женщин. Поток упреков со стороны Рут, на которые Татьяна ответит с ледяным спокойствием. Возможно, слезы. И, что самое ценное, — информация. В порыве праведного гнева миссис Гольдман могла сказать много лишнего. О планах мужа, о его настроении, о цели их путешествия (понятно, что это медовый месяц после свадьбы и все же вдруг, есть и какая-то иная причина вояжа). А даже если не скажет, сам факт этого разговора внесет еще большее напряжение в отношения молодоженов. Расколотая семья — слабый противник.

Он повернулся к Татьяне. В полумраке ее глаза казались почти черными, и в их глубине он видел отражение своих собственных мыслей.

— Дружба — вещь куда более хрупкая, чем этот кулон на твоей шее, — ровным голосом произнес он. — Ее легко разбить. Если считаешь, что этот разговор необходим — поговори. — Он сделал паузу, его взгляд стал жестче. — Но помни, милая, змеи в этих краях водятся не только в песках пустыни. Конечно, тебе такая опасность нипочем, но будь осторожна. Рут Гольдман полна неожиданностей, она тиха и смиренна ровно до того момента, когда требуется защищать свое. И с Мартой они в очень хороших отношениях. 

Это было разрешение. И предупреждение. Он доверял ее уму, но не доверял чувствам других. Он отпустил ее талию и взял ее руку, поднося тыльную сторону ладони к своим губам. Короткий, почти формальный поцелуй.

— А теперь, — его голос снова стал мягким, обволакивающим, — я хочу еще шампанского. И, кажется, оркестр собирается играть танго. Ты ведь не откажешь мне в танце, который создан для таких ночей, как эта?

Он менял тему, закрывая оперативное совещание. План был одобрен, и теперь нужно было вернуться к спектаклю. Ему нравилось, как она работает. Она не была просто красивой игрушкой. Она была партнером. Не по бизнесу, нет — в эту святая святых он не пускал никого. Но партнером в той сложной, многослойной игре, которую он вел всю свою жизнь.

Пока они шли к бару, он уже думал о следующем шаге. У самой стойки Николая нагнал Стюард:

- Мистер Ротштейн, вам прислали с берега, срочная телеграмма, - молодой мужчина протянул запечатанный листок бумаги. Николай принял послание и кивнул.

Тут же распечатал и прочитал: "Вади-Хальфа отменяется. Встретимся в Луксоре. Завтра. Я сам тебя найду."

Завтра утром они прибывают в Луксор. Экскурсии, храмы, гробницы. Идеальное место, чтобы «случайно» потеряться из виду на пару часов. Ход Татьяны с Рут был превосходным отвлекающим маневром. Пока все внимание будет приковано к женской драме, он сможет спокойно заняться тем, за чем отправился в это далекое путешествие.

Он улыбнулся своим мыслям. Эта поездка, начавшаяся как простая операция прикрытия, становилась все более и более захватывающей. И главный приз в Вади-Хальфе блестел в его воображении еще ярче, оправдывая любые риски.