1982 г.

Летний погожий ветерок всколыхнул спящую листву целой вереницы деревьев, тянущейся вдоль парка одного из молодых и еще строящихся районов Карлсруэ – Нойройте. Пожилой джентльмен, скрывший поседевшую голову видавшей виды шляпой, сидел на лавочке и смотрел перед собой. Он ощущал кожей природу, слышал шум листвы и чувствовал, как едва сбежавший от друзей листочек ласково пощекотал руку и застрял в рукаве рубашки.
Этому господину было достаточно лет, чтобы он мог позволить себе сказать без тени сомнения и лукавства, что видел уже все на этом свете. Однако он никогда не позволял себе этого делать. Сказать так – означало бы перестать удивляться жизни, а это – самый верный путь к смерти. Старик этого совсем не хотел. Он еще не успел дописать свою книгу – внести наиважнейший вклад в историю, сделать свой труд венцом всей своей жизни, а потому просто не мог позволить себе умереть, не закончив ответственную миссию.
Поэтому сейчас он созерцал окружающую действительность и чувствовал кожей малейшее дуновение ветерка. Они погружали его в самые глубокие воспоминания, вычлененные из недр бытия. Именно их он стремился достать, чтобы предать перу и высечь топором в истории.
На ум приходило одно-единственное слово: “Гольденлебен”.
Сознание снова погрузилось во тьму.
– Ich werde herausgegeben. [Меня освободят.] – Мелькнула угасающая мысль.
Чтобы сохранить себя, в какой-то момент пришлось пожертвовать частью сознания, которая стала платой за относительно теплое обещанное гостеприимство. Сейчас это кажется настолько далеким, что люди мало принимают во внимание подобные “мелочи”. А между тем, именно из этих мелочей состоит четкий портрет сегодняшней эпохи во всех ее ключевых проявлениях.
– Ich wünsche mir, zurückzukehren. [Я хочу вернуться.]
Клетки, в которую меня заключили много лет назад, давно не существовало, но эта самая клетка осталась в моей голове.
Да, вы правильно поняли, этот хилый и ни на что не годный старик, который едва перебирает ногами по земле, это я. Точнее, то, что от меня осталось на тот момент.
Я вспоминаю об этом с легкой иронией, стараясь скрыть свое смущение и слабость. Мне никогда не приходилось быть настолько беспомощным, как в те годы, и из-за этого я себя ненавидел. Смотрел на фотографии времен моей молодости и ненавидел лишь от того, что завидовал своей красоте, яркой и широкой улыбке, приятной компании друзей-единомышленников, с которыми у нас были общие ценности, и мы еще не были отравлены тяготами грядущего.
Да только что сейчас от нас осталось?
Мои руки не единожды поднимали знамя не только Армии, но и Мемориала, они больше не слушаются меня в должной мере. Две бесполезные морщинистые метелки! Я мог с вашей помощью летать на брусьях! Я мог стучать, писать, поднимать тяжелые предметы и даже подтягиваться! И где все это сейчас?!..
– Хватит. – Услышал я спокойный голос в глубине себя. Он пресек нарастающую бурю в душе, и я пришел в себя.
Этот голос пробудился в глубине меня в тот самый период, когда я был в гостях, назовем это так. Долгие-долгие годы был в гостях. Такое вообще возможно – “быть в гостях” долгие-долгие годы?... Наверное, да, раз я был. Но и гости устали, и хозяева поднадоели… словом, по взаимным договоренностям моего дома и распорядка санаторно-курортного заведения, в котором я находился, меня препроводили на Родину.