Раннее калифорнийское солнце, упрямое и яркое, уже пробивалось сквозь щель между тяжелыми портьерами, выхватывая из полумрака комнаты полосу света на восточной стене. В этой золотистой полосе медленно кружились пылинки, словно танцуя в ритме, подвластном лишь самому времени. В воздухе еще витали следы ночи — тепло переплетенных тел, дорогого табака и духов, смешанный в невесомый, интимный шлейф.
Грейс Уиллис лежала на боку, опершись на локоть. Простыня сползла к ее талии, открывая плечи и простую, добротную ночную рубашку из батиста, слегка смятую. Волосы, обычно собранные в тугой, безупречный узел, теперь тяжелой каштановой копной рассыпались по подушке и плечу, путаясь в кружевных складках наволочки. Она смотрела не на Рамона, а на ту самую полосу света с танцующей пылью, и ее лицо в этом мягком утреннем свете казалось расслабленным, почти отрешенным. Усталость и глубокая, спокойная близость сглаживали привычную строгость ее черт. Шестнадцать лет в этом доме, половина которых прошла в тихой, скрытной связи с маркизом, сделали эти стены и этого человека для неё абсолютно своими. Здесь, в наступившей после страсти тишине, она переставала быть миссис Уиллис, становясь просто Грейс.
Она слушала, как маркиз, лежа на спине, изливает гнев по поводу пропавшей тиары, кипя от обиды на столь вопиющее неуважение к фамильной реликвии. В жизни самой Грейс, прошедшей через потерю семьи и дома в огне Сан-Франциско, понятие «ценности» обрело иное, более глубокое измерение. Близость и верность значили для неё бесконечно больше, чем любые фамильные бриллианты.
— Мне сразу не понравился Бенито, — вздохнула Грейс с легкой, усталой грустью, но все же не удержалась от искушения напомнить маркизу об их давнем споре. — И я тебе это говорила, помнишь? Ты тогда отмахнулся, сказал, что он — сын Бернардо, и у него достаточно крепкие плечи, чтобы удержать управление нашими землями.
Миссис Уиллис замолчала, давая словам осесть в тишине комнаты, пока её тревоги, наконец, не обрели законченную форму.
— Я беспокоюсь за Инес. Девочка не показывает виду, но внутри у неё всё выжжено этой историей. Хотя, знаешь… — на её губах дрогнула тень той самой хитрой улыбки, которую Рамон знал слишком хорошо. — Думаю, что случившееся откроет ей глаза не только на подлецов. Страдание — суровый учитель, но оно снимает пелену с глаз. Ведь только научившись видеть фальшь, начинаешь по-настоящему ценить истинное благородство. И найдутся люди куда более достойные чем Бенито. И я даже знаю одного такого...

Отредактировано Ines De Curado (2026-01-05 16:12:32)

Грейс слушала Рамона, и её брови медленно поползли вверх, выражая такую степень изумления, что казалось, они вот-вот скроются в каштановых волосах. Внутри же у нее все пело от азарта - она уже чувствовала сладостный вкус затеянной игры, где каждое слово являло собой продуманным ходом, а собеседник - главной фигурой на ее шахматной доске.
— Гарсия? — повторила она, и в её голосе зазвучало весёлое недоумение. — Дорогой мой, ты говоришь о нём так, будто это серьёзный кандидат? Этот мальчик краснеет, даже если на него слишком пристально смотрит его собственная лошадь! Он и Инес — это как попытка скрестить горную рысь с домашним кроликом. Боюсь, от бедного Гарсии к концу медового месяца не останется даже клочка шерсти. Нет уж, избавь меня от этого зрелища.
Миссис Уиллис чуть приподнялась, чтобы лучше видеть лицо маркиза, улыбаясь, подобно лисице, замышляющей нападение на курятник. И потихоньку начала осуществлять свой план:
— Я тебе говорю о "монете" совсем другой чеканки. О том, кому твой бывший зять даже в подмётки не годится, и чьи манеры - не выученный для приличий урок, а сама его суть. Ты видишь в нём только делового партнёра, равного себе, а в Инес — свою маленькую дочь. А я вижу… знаки. Самые тонкие, едва уловимые. При нём вся природная, сдержанная грация твоей дочери расцветает по-новому. Я наблюдаю, как две редкие, глубокие натуры узнают друг в друге родственную душу. Ну же, Рамон? — Грейс даже немного вскинула своими плечиками, искренне удивляясь, как столь проницательный человек, как маркиз де Торре-Бланко, не понимает таких прозрачных намеков. В ее позе и жесте читалось нетерпение игрока, чей гениальный ход вот-вот должен быть оценен по достоинству. — Неужели ты не догадываешься, о ком я говорю?
Она выдержала паузу, давая словам просочиться сквозь барьер предположений дона Рамона, как хорошему виски - сквозь лед. Весь их разговор стал лишь финальным аккордом мелодии, которую миссис Уиллис так искусно наигрывала все это время, ведь ее стратегия была тоньше и строилась на косвенных, но безошибочных впечатлениях.

Отредактировано Ines De Curado (2026-01-06 01:57:56)

Грейс с нежным вздохом, полным притворного отчаяния, устроилась поудобнее на подушках, подтянув подбородком краешек простыни. Она смотрела, как Рамон, подобно бульдогу, ухватившему не ту кость, пытается разобраться в её намёках с банковской серьёзностью. Вид этого могучего человека, силящегося разгадать самую простую и прекрасную загадку в его собственном доме, был до того смешон и мил, что она не смогла сдержаться.
— Боже мой, Рамон… Как ты слеп, — вырвалось у англичанки, и она позволила себе охнуть, складывая руки на груди. — Он не ходит к нам каждый день, как какой-нибудь назойливый коммивояжёр. Он появляется, словно редкая, красивая птица: нечасто, но всегда заметно.
Она приподнялась, и в её глазах вспыхнул живой восторг, который миссис Уиллис тут же поспешила спрятать за привычной маской беспристрастного наблюдения.
— Стоит только взглянуть, как этот гость одевается, Рамон, — произнесла она с напускным равнодушием, хотя в голосе всё же проскользнула нотка невольного восхищения. — Ты, к примеру, в жару расстегнёшь воротник или вовсе снимешь пиджак. А он? Вряд ли. Я уверена, даже если он проделает весь путь с дальнего ранчо, единственным изъяном на нем останется лишь пыль на сапогах, а сам он будет выглядеть так, будто только что покинул дорогое ателье в центре Мадрида. Этот безупречный налёт цивилизации среди наших дубов и кактусов!
Грейс усмехнулась, и лукавая улыбка тронула её губы.
— И знаешь, что самое смешное? Он, кажется, совершенно не замечает, какой эффект производит. Сидит такой, весь из себя «старая школа» и «европейская сдержанность», и слушает твои лекции о сортах апельсинов.

Отредактировано Ines De Curado (2026-01-06 02:39:03)

Грейс слушала его поток скепсиса, и на её губах заиграла улыбка, полная такого безмятежного превосходства, что ей позавидовал бы любой карточный шулер.
— Во-первых, — начала она, поднимая палец, — в тех «дамских романах», дорогой мой, логика событий часто куда стройнее, чем во всех твоих контрактах. Они подходят для понимания жизненных поворотов куда лучше, чем ты думаешь. Так что не пеняй на наше чтение. Во-вторых — почему бы и нет? Именно Диего. Что, если всё не так тривиально, как ты рисуешь? Ты сводишь всё к простой арифметике: «испанец приехал, испанец уедет». А я вижу совсем иное. Хочешь факты? Пожалуйста.
Она повернулась на бок, подперев голову рукой с видом человека, готового терпеливо объяснять очевидное.
— Граф был здесь, когда случилось… то самое. Он видел всё. И что он сделал? Не полез в драку, как какой-нибудь ковбой, а встал так, что одной своей кастильской невозмутимостью заставил негодяя Бенито почувствовать себя ничтожеством. Это поступок мужчины, а не мальчишки, согласись! И с тех пор прошёл месяц, а он не появился. Совсем. Ни с визитом вежливости, ни с деловым предложением.
Грейс сделала многозначительную паузу, ловя взгляд Рамона.
— Ты, наверное, видишь в этом лишь подтверждение его безразличия. А я разглядела высшую степень такта. Граф не желает быть назойливым. Он дает дому прийти в себя, дает Инес пережить боль и унижение. Он не спешит обнаруживать свои чувства — если они, конечно, есть, а я уверена, что есть! — дабы не нарушить хрупкое равновесие. Это уровень деликатности, о котором твой несостоявшийся зять не имел ни малейшего представления.

Грейс была прагматиком до мозга костей. Жизнь давно отбила у миссис Уиллис охоту строить воздушные замки. Она верила в факты, в труд и в ту негромкую ежедневную доброту, что цементирует реальность крепче любой мечты. Вера в чудеса казалась ей роскошью, которую не может позволить себе женщина без состояния и покровителей, вынужденная сама прокладывать путь в мире, где её место было строго обозначено и весьма ограничено.
Но даже в самой рациональной вселенной её сердца жила одна необъяснимая, совсем непрактичная вера. Грейс верила в любовь. Не в ту всепоглощающую страсть из романов — она слишком хорошо знала, как быстро её пламя обращается в пепел, — а в любовь как в тихую, неустанную силу. Силу, способную вырастить сад на каменистой почве, согреть долгой зимой и придать смысл самым обыденным дням. Она видела это в привязанности маркиза к Инес, в своей собственной, выстраданной нежности к девочке, ставшей ей скорее дочерью, чем воспитанницей. И, конечно, она чувствовала это в себе. По отношению к нему.
К Рамону. Человеку из другого измерения, чье существование было обставлено титулами, долгом и старым испанским золотом, пусть и слегка потускневшим от времени. Она оставалась лишь миссис Уиллис — вдовой, нянькой, а теперь компаньонкой. Между ними пролегла не просто пропасть, а целая вселенная социальных условностей. Мысль о том, что она могла бы стать женой маркиза де Торре-Бланко, была не просто смешной — она была невозможной, недопустимой для того порядка вещей, в котором они оба существовали. Грейс принимала это с тем же спокойствием, с каким принимала смену времен года. Она любила Рамона безмолвно, в тысяче мелких забот и умении слушать. И в этой любви не было горечи — лишь тихая радость от того, что он есть и что их жизни сплетены общим делом: счастьем Инес.
Инес… Вот у кого шансов на счастье было неизмеримо больше. Дитя двух миров, юная и прекрасная, с открытым сердцем и будущим, которое еще можно было лепить, не оглядываясь на груз фамильных скреп. Грейс молилась, чтобы девочка нашла то, что ей самой было недоступно: единство глубокой привязанности и страсти, одобренное и миром, и собственной совестью. Она готова была на всё, чтобы расчистить для подопечной этот путь и убрать с него хотя бы те камни, что жизнь непременно бросит ей под ноги. Впрочем, сеньор Курадо несколько спешил с выводами.
— Рамон, дорогой, ты сейчас напоминаешь мне слишком усердного садовника, — мягко проговорила Грейс, нежно поглаживая спину мужчины. — Тот, кто так старательно подрезает кусты, рискует срезать и те бутоны, что только собираются цвести. Ты противопоставляешь испанское золото калифорнийской земле, забывая, что иногда важнее просто дать солнцу и дождю делать свою работу.
В глазах миссис Уэллис не читалось ни тревоги, ни желания спорить. Она лишь перевела спокойный взгляд с Рамона на потолок и мягко улыбнулась.
— Моя бабушка говаривала: «Человек предполагает, а Бог располагает». Давай перестанем гадать и просто позволим жизни идти своим чередом. Наша задача — не прокладывать путь на сто лет вперёд и не строить высоких стен, а просто быть здесь и сейчас. Чтобы у нашей розы всегда была живая и тёплая опора. Её никто не даст в обиду, а доброе воспитание не позволит свершиться тому, что мы потом не сможем исправить.

Грейс позволила ему притянуть себя и покорно устроилась в привычной нише у его
плеча, где тепло его тела было знакомым и надёжным. Это было то самое место, которое за восемь лет стало её собственным, как будто её тело само вырезало эту выемку в его силуэте.
Она привыкла к этому человеку, к его привычкам, к его упрямству и к этой редкой, спрятанной ото всех нежности, приросла словно плющ к старой стене. Она слышала под щекой мерный стук сердца любимого, постепенно затихавший после недавней тревоги. Под её ладонью, лежавшей на его груди, медленно таяло последнее напряжение.
— Ох, Рамон. Дай им время. Особенно Инес. Она только-только перестала вздрагивать от каждого стука в дверь и теперь строит из себя затворницу, словно хочет запереться от всего мира за этими стенами.
Женщина слегка отстранилась, чтобы посмотреть в лицо своего мужчины. В полумраке её глаза казались тёмными и глубокими, а в их глубине светилась непоколебимая, житейская мудрость, выстраданная за годы потерь и обретения тихого счастья здесь, в этой комнате.
— Они оба — люди достойные, хотя и рождены под разными звездами. Гордые, умные, ценящие честь выше крикливого богатства. Так что перестань мучить себя догадками. Не надо ни торопить, ни запрещать. Просто будь отцом, будь опорой для дочери. А время… — миссис Уиллис мягко поцеловала маркиза в уголок рта, — время всё расставит по своим местам куда лучше, чем мы с тобой со всеми нашими планами и страхами. Мы ведь ждали когда-то своего часа, и он пришёл. Дай и им дождаться своего.

Мирное уединение влюбленных длилось недолго. Тишину разорвал четкий, но неуверенный стук, прозвучавший в этот ранний час пугающе неуместно. Стук повторился — на этот раз чуть настойчивее.
— Миссис Уиллис?.. Это я, Инес. Можно войти?
Голос за дверью звучал глухо, словно девушка прижалась щекой к дверному косяку. Грейс вздрогнула всем телом. Ее сердце на секунду замерло, а затем заколотилось с такой силой, что, казалось, этот звук заполнил всю комнату.
Разум миссис Уиллис, привыкший годами к необходимости скрывать их связь с маркизом, сработал мгновенно. В глазах не осталось и следа нежности — лишь холодная, стальная собранность. Грейс резко развернулась к мужчине, который уже начал приподниматься на подушках, и мертвой хваткой вцепилась в его предплечье.
— Под кровать. Живо! — голос прозвучал не громче выдоха, но в нем прорезалась властная команда, не терпящая возражений. Это была не просьба и не мольба — это был приказ, какой отдают на тонущем корабле. — Скорее, Рамон!

— Грейс! Ты не спишь? Мне нужно тебе кое-что срочно показать!
Стук в дверь был настойчивым, почти отчаянным. Как только пятки её бесстрашного любовника скрылись под кроватью, миссис Уиллис поднялась с ложа и, накинув на ночную рубашку бархатный халат, поспешила к двери.
Щелкнул замок. На пороге стояла Инес — бледная, с лихорадочным блеском в глазах. Она бережно, но крепко сжимала в пальцах листок бумаги. Девушка вошла, целиком увлечённая своей мыслью, и даже не заметила, что её компаньонка выглядит слишком оживлённой и бодрой для семи часов утра.
— Ты только посмотри, милая Грейси, это невероятно! — дочь маркиза де Торре-Бланко помахала листком перед лицом няни. — Я нашла это в своей шкатулке. Помнишь, Бенито писал мне стихи в прошлом году? Я перечитала их сейчас... Боже, Грейс, как я могла быть так слепа? Он рифмует «кровь» и «бровь»! Вот послушай:

«Ах, твои синие глаза,
Синей не видел никогда.
За них готов отдать всю кровь,
Лишь приподнимешь свою бровь.
Любовь к тебе во мне горит,
Я в клятве верен как гранит.
Тебя я не обижу никогда,
Твой верный муж — Сепульведа.»

В комнате повисла тишина. Грейс, обескураженно моргнув, пыталась подобрать слова.
— Ну… дорогая, поэзия — не самая сильная сторона некоторых джентльменов…
— А ведь я когда-то находила это милым! Я хранила это! — Взгляд Инес, устремленный на бумагу, был полон горького прозрения.
Затем её пыл внезапно угас. Плечи опустились, и сеньорита Курадо медленно, будто силы вмиг оставили её, опустилась в кресло. Вся энергия, подпитанная возмущением, ушла, оставив после себя лишь глухое, безрадостное опустошение.
— Грейс, я просто… я так устала, — произнесла она тихо, глядя в пол. — Устала от всего. От этих строк, от памяти, от сочувствующих взглядов в городе и шепота за спиной о расторгнутой помолвке. Я устала быть «бедной Инес, которую отвергли».
Она подняла на компаньонку глаза, и в них читалась уже не детская обида, а твёрдое, взрослое решение.
— Мне нужно уехать. Подальше от всего этого. У меня… у меня возникла мысль. Отец, конечно, её не одобрит. — Она сделала паузу, собираясь с духом. — Я хочу поступить в Барнард-колледж в Нью-Йорке.
Миссис Уиллис замерла. Все мысли о бездарной поэзии и о любовнике под кроватью мгновенно улетучились. В голове у Грейс пронёсся стремительный поток образов: «Нью-Йорк? Колледж? Рамон с ума сойдёт… А может быть, это и есть наш шанс?»

— Барнард-колледж? — медленно переспросила Грейс. Она встала перед Инес, превращая собственную фигуру в живой щит между взглядом воспитанницы и спрятанным под кроватью секретом. В ее голосе не было осуждения, лишь тихое, внимательное удивление. — Это… очень серьезный шаг. И очень далеко. Что именно ты хочешь там изучать?
— Ботанику, — четко произнесла Инес, словно этот план зрел в ней с самого детства. — Там сильная программа по естественным наукам, особенно по ботанике. Ею руководит профессор, выпустивший монографию по флоре Средиземноморья… — девушка замолчала, поймав себя на том, что говорит слишком увлеченно, и опустила взгляд на свои сплетенные пальцы. — Барнард-колледж является частью Колумбийского университета, Грейс. Это не просто «школа для девушек», а серьезное учебное заведение. Это было бы… престижно и правильно. Я могла бы изучать растения не просто как украшения для сада, а как науку. Понять, почему в нашей долине приживается одно и чахнет другое. Создать что-то свое.
Инес посмотрела в лицо компаньонке, и в ее глазах, еще недавно полных усталости, теперь горел спокойный, осознанный огонь.
— После всего, что случилось, я поняла: мне нужно место, где я буду не «девушкой с несчастной историей», а студенткой Инес де Курадо, которая знает, чего хочет.
Она взяла руку Грейс в свою, мягко сжимая ее.
— Но отец… он никогда не согласится. Для него это будет безумием. Дочь-студентка, да еще и в Нью-Йорке… Он подумает, что я хочу сбежать, или что со мной что-то не так. Мне нужна твоя поддержка, Грейс. Мне так нужно, чтобы ты была на моей стороне, когда я заговорю с ним. Ты единственный человек, чье мнение он ставит выше цифр в своих бухгалтерских книгах.
Девушка умолкла, глядя на миссис Уэллис с мольбой и надеждой, которые были куда убедительнее любых слез.