Ночь после бала была не сном, а долгим, мучительным бодрствованием. Инес лежала в своей комнате в родовом особняке, уставившись в темноту, где таяли узоры на потолке. Перед её внутренним взором, словно в дурном кино, мелькали обрывки вечера. Тёплая, уверенная рука Диего на её талии в танце. Исчезающий платок — чудо, заставившее забыть обо всем. Его голос, низкий и с кастильским акцентом: «Ныряльщик за тенями…» Этот взгляд, полный понимания и опасной дерзости. А затем — резкая смена кадра: пунцовое, искажённое яростью лицо Бенито, его тяжёлая рука на её локте, ледяная команда. И её отступление, похожее на бегство.

Она ворочалась, сжимая кулаки в складках простыни. Стыд от бессилия смешивался со странным, тёплым трепетом от воспоминаний о танце. Страх перед гневом Бенито и отца боролся с тихим, непокорным восхищением перед тем, как Диего бросил вызов. «Я приплыл на этот континент не для того, чтобы стоять на берегу…» Эти слова звенели в ушах, как набат. Инес пыталась заглушить их мыслями о своём долге, о будущем, о холодной, но безопасной жизни, которая была ей предначертана. Но разум, обычно такой покорный, восстал.

К рассвету, когда за окном посветлело и запели первые птицы в саду, девушка была измотана, но внутренне собрана. Воскресная месса в Церкви Богоматери, Королевы Ангелов была не просто обязанностью, а якорем, возможностью найти хоть каплю покоя в привычном ритуале. Утро было мягким, апрельским. Инес надела лёгкое платье-пальто из бежевого креп-жоржета с шелковой подкладкой, скроенное по прямой линии, как того требовала мода. Под него — простое платье из темно-синего крепдешина с белым отложным воротничком и манжетами. На голове —  неглубокий фетровый берет, наклонённый набок, и захватила с собой небольшую сумочку и лайковые перчатки. Единственным украшением был фамильный крест с сапфиром на тонкой цепочке. Вместе с отцом, молчаливым и невозмутимым доном Рамоном, будто вчера ничего не произошло, они вышли на улицу, где воздух был напоён запахом влажной земли и цветущих цитрусовых.

Войдя под своды прохладной миссии, Инес опустилась на колени на жесткую деревянную скамью, сложила руки, уставилась на алтарь. «Господи, дай мне смирение. Дай мне силу принять мою долю. Заставь меня забыть…» Но вместо молитвенных слов в беспокойной девичьей голове снова возникал смех графа де Сальданья, его руки, ловко прятавшие шёлк. Она отчаянно пыталась сосредоточиться на лике Девы Марии, но видела лишь блеск глаз Диего в свете люстр и свеч.

Месса подходила к концу. Будущая жена Бенито Сапульведа, всё ещё пытаясь обрести душевный мир, медленно поднялась, когда к ней приблизился молодой человек. Она узнала его — дон Энрике Вальдес, один из ближайших друзей и деловых партнёров Бенито. Лицо Энрике было бледным и серьёзным.

— Донья Инес, — тихо окликнул её молодой человек, почтительно склонив голову. Во всем нем читалась тревога. — Простите за беспокойство в таком месте. Могу я на минуту отнять у вас время? Это вопрос… крайней важности. Касающийся дона Бенито.

Инес насторожилась, кивнув отцу, что задержится. Они отошли к тихой нише у стены. Энрике оглянулся.
— Сеньорита, я пришёл не от его имени, а по велению совести, — начал он чуть ли не шепотом и  запинаясь, отчего девушка была вынуждена чуть ли не прислушиваться к его словам. — Вы должны знать. После вчерашнего… разговора в саду, дон Бенито и граф де Сальданья… они обменялись вызовами. На рассвете завтра, на старом ранчо у каньона. Дуэль на рапирах. Я… я буду секундантом дона Бенито.

Слова обрушились на неё, как удар. Дуэль. Рапиры. Кровь. Из-за неё. Церковные стены поплыли перед глазами.
— Нет… — вырвалось у неё шёпотом.

Энрике наклонился ближе, его голос стал умоляющим.

— Это безумие. Остановить это формально я не в силах. Но есть один шанс. Вы. Только вы можете воззвать к их благоразумию, к их… чувству чести перед вами. Уговорите дона Бенито отозвать вызов. Или попросите графа… извиниться. Что угодно. Но только вы можете предотвратить кровопролитие.

Дон Вальдес смотрел на неё, видя, как лицо прекрасной доньи теряет краски под полями берета. Он возлагал на неё груз, который был тяжелее любого долга. И понимание этого, смешанное с леденящим ужасом и вспыхнувшей вдруг ясной, жгучей ответственностью, наконец вытеснило из её головы все тревожные мысли о вчерашнем дне.

Воздух в нише стал густым, как смола. Слова Энрике вибрировали в ушах Инес, обретая чудовищную реальность. Дуэль. Это была не абстрактная угроза из романов, а конкретное место и время.

— Они… они не могут, — прошептала дочь маркиза де Торре-Бланко, и её собственный голос показался ей слабым, детским. — Это же безумие. Из-за чего? Из-за танца? Из-за слов?

Энрике печально покачал головой.
— Из-за чести, сеньорита. Или того, что они за неё принимают. Для дона Бенито это вызов его праву. Для графа… — он запнулся, — для графа, я полагаю, это принцип.
Принцип. То самое, чего самой так недоставало Инес  в её собственной, предопределённой жизни. И вот он, этот принцип, мог стоить жизни одному из них. Возможно, обоим.

— Что мне делать? — вопрос вырвался сам собой, обращённый больше к себе, чем к Вальдесу. — Я не могу говорить с доном Бенито. Он не станет меня слушать. Он увидит в этом слабость и разозлится ещё больше.

— Возможно, — согласился Энрике, и в его глазах мелькнула искра надежды, что она понимает суть проблемы. — Но есть другая сторона. Граф де Сальданья. Он… кажется, человек, способный прислушаться.

Мысль обратиться к Диего напрямую заставила её сердце бешено заколотиться, но теперь не от смущения, а от отчаянной решимости. Это был единственный шанс. Но как? Увидеться с ним наедине — немыслимо, это погубит её репутацию окончательно и лишь подольёт масла в огонь.

И тут, сквозь панику, в сознании всплыла обрывок светской болтовни, услышанной накануне вечером. «Остановился, конечно, в «Александрии». Где же ещё такому титулованному гостю…» Легендарный отель на углу Пятой и Спринг.
— Он в «Александрии», — тихо сказала Инес, как бы подтверждая свою мысль вслух.

Энрике кивнул, не спрашивая, откуда она знает.

Инес закрыла глаза на мгновение, собираясь с мыслями. Она не могла писать любовных записок или умолять о свидании. Её послание должно было быть безупречным, неоспоримым в своей необходимости и безукоризненным с точки зрения приличий. Открытое, людное место. Формальный повод.
— Я… я отправлю ему весточку в отель, — объявила она, и голос её окреп. Ловким движением открыла сумочку, достала маленький блокнот и карандаш. Опираясь на каменный выступ стены, девушка быстро, почти не думая, набросала несколько строк, стараясь, чтобы почерк был ровным и безличным.

«Его Сиятельству графу де Сальданья.

Ввиду чрезвычайных обстоятельств, известных Вам и касающихся чести, умоляю Вас оказать мне честь короткой беседой. Ради избежания каких-либо кривотолков, прошу назначить встречу в публичном месте в Ваше удобное время сегодня. Я буду ожидать Вашего ответа через посыльного отеля «Александрия».

С глубоким уважением,
Инес де Курадо-и-Торрес.»

Оторванный листок был сложен вчетверо и протянут будущему секунданту. Её рука не дрогнула.
— Дон Энрике, будьте так добры… Не как друг Бенито, а как джентльмен, понимающий весь ужас происходящего. Передайте это в отель для графа. Тайно. Я прошу вас об этом.

Энрике взял записку, его лицо выражало смесь уважения и облегчения.
— Я сделаю это немедленно, сеньорита. И… спасибо.

Молодой человек быстро склонил голову и растворился в потоке расходящихся прихожан. Инес осталась стоять в нише, её пальцы сжали сумочку до побеления костяшек. Отец уже смотрел на неё с вопросительным нетерпением из-под сводов главного входа.

Что делать? Как поступить? План был в действии, но теперь на неё давила вся тяжесть последствий. Если Диего проигнорирует её просьбу или, что хуже, воспримет это как слабость… Если Бенито узнает… Если отец догадается…

Ровно в два часа пополудни Инес стояла у нефтяного колодца-памятника в парке Лафайет. Её синий костюм с прямой юбкой и жакетом был безупречен, соломенная канотье с узкой лентой отбрасывала на лицо тень. В руках она сжимала небольшую сумочку, и сквозь тонкие лайковые перчатки девушка чувствовала, как накрахмаленные клапаны врезаются в ладони.

Снаружи Инес казалась спокойной. Внутри же бушевал ураган. Каждый нерв был натянут до предела. Память услужливо подкидывала обрывки вчерашнего: руку Диего на талии, исчезающий платок, пунцовое лицо Бенито, тяжёлый взгляд секунданта в церкви. И теперь она здесь, наедине с этим безумием, которое сама же и организовала. Красавица старалась дышать ровно, глядя на уродливый, ржавый памятник прошлому промыслу — идеальное место — ни романтики, ни уединения, только публичная, неудобная правда.

«Так и должно быть», — думала она, пытаясь заглушить внутреннюю дрожь. — «Это не свидание. Это переговоры о жизни и смерти.»

Каждый прохожий заставлял донью Инес вздрагивать. Каждый шорох листвы казался приближающимися шагами. Она боялась увидеть графа де Сальданья — и отчаянно ждала этого. Боялась, что он не придёт, — и боялась ещё больше, что придёт. Память предательски подкидывала воспоминания об  обручальном кольце, спрятанном дома, о холодном взгляде отца, о тяжёлой поступи жениха. Сейчас следует говорить о долге, о чести семьи, о недопустимости скандала.

Но когда вдалеке мелькнула знакомая, лёгкая походка, все заранее приготовленные фразы рассыпались в прах. Осталось лишь леденящее душу осознание ответственности и странное, неистребимое тепло при виде приближающейся фигуры Диего — того самого «ныряльщика за тенями», в чью ловкость рук и дерзость слов Инес теперь была вынуждена вложить все свои надежды на спасение.

Диего приближался к ней с той же небрежной грацией, с какой вчера двигался в бальном зале, но сегодня в его движениях сквозила иная, более острая сосредоточенность.
На нем был безупречный светлый льняной костюм, идеально скроенный по фигуре. Белая шелковая рубашка, голубой галстук, приколотый жемчужной булавкой, и мягкая фетровая шляпа цвета слоновой кости завершали образ. Никакой трости, только коричневые оксфорды и перчатки в тон. Он выглядел как заезжий денди, вышедший на послеобеденный променад.

Диего остановился ровно в трех шагах от Инес.

Несмотря на выверенный образ праздного джентльмена, он был взволнован. Это выдавало едва заметное напряжение челюсти и то, как тяжело и глубоко он вдохнул воздух, напоенный ароматом разогретой земли и старого железа.

Граф медленно снял шляпу, и яркое послеобеденное солнце заиграло бликами на его темных безупречно уложенных волосах.
— Донья Инес, — голос Диего был чуть более хриплым, чем обычно, лишенным той  уверенности, с которой он дразнил Бенито в саду. — Вы рискуете всем, придя сюда. Я обещал себе не быть причиной ваших новых печалей, но, кажется, я только множу их.

Слова графа о её риске лишь подтвердили страхи несчастной, но в них не было снисходительности. В них было признание смелости Инес — и почти извинение.

Она сделала лёгкий, формальный кивок, встретив мужской взгляд. Собственный голос, когда шатенка заговорила, звучал удивительно ровно, словно кто-то другой говорил за неё, отфильтровывая всю внутреннюю дрожь.

— Дон Диего, вы благородный человек, потому я и попросила вас о встрече. — девушка сделала паузу, переводя дух, и взгляд на миг скользнул по ржавому памятнику, прежде чем вернуться к его лицу. — Благородство обязывает. Оно обязывает видеть дальше личной обиды и слышать громче звона стали. Я пришла сюда, чтобы обратиться именно к этому вашему качеству. Не как к кабальеро, оскорблённому на балу, и не как к ныряльщику за тенями… а как к человеку, чей рассудок, я верю, может быть сильнее его гордости. Я прошу вас, дон Диего, отказаться от этой дуэли. Не для того, чтобы уступить дону Бенито, а чтобы подняться над этой варварской игрой. Чтобы показать, что истинная сила — не в том, чтобы доказать свою правоту остриём шпаги, а в том, чтобы остановить ненужное кровопролитие. Чтобы спасти его жизнь — да, — Инес выдохнула, — и вашу. Чтобы я не несла в душе тяжесть возможной смерти человека из-за минутного внимания и радости, которое он мне подарил, и из-за гордости другого, на которую я не имею влияния.

Диего замер, и на мгновение показалось, что само время в парке Лафайет остановилось. Слова Инес, полные отчаянной откровенности, ударили его сильнее, чем мог бы ударить любой клинок. Он смотрел на нее — на ее бледное лицо, на тонкие пальцы, терзающие сумочку, — и чувствовал, как внутри него вступает в спор холодная логика аристократа и нечто новое, чему он еще не подобрал названия.

Граф попытался объяснить.
— Донья Инес, — начал он, и в его голосе больше не было места светской легкости. — Вы взываете к моему рассудку, но просите о невозможном. Отказ от дуэли после того, как вызов брошен и принят, в нашем мире имеет лишь одно имя. Трусость. И если я совершу это, я не буду достоин даже того минутного внимания, о котором вы упомянули. Я не смогу смотреть на себя в зеркало, не смогу носить имя своих предков. Бесчестие — это тень, от которой негде спрятаться.

Диего увидел, как в её глазах вспыхнуло разочарование, и поспешил продолжить, прежде чем она успеет отвернуться.
— Но я слышу вас. Клянусь, я слышу каждое ваше слово. Вы боитесь крови и тяжести чужой смерти — и я даю вам слово чести: я не стану причиной вашего траура. —  он коротко, подтверждая свои слова. — Я не могу отменить поединок, но я могу управлять его исходом. Дон Бенито силен, но я обещаю вам, что мастерство — это не только умение убивать. Я обещаю вам, Инес, что завтрашний день закончится лишь легкой царапиной. Ваш жених останется жив и здоров, пострадает только его гордость. Я не причиню ему вреда. Это — все, что может сделать кабальеро, не теряя своего лица.

На губах Диего появилась едва заметная, горькая улыбка.
— Верьте мне. Больше мне нечего вам предложить...

Инес слушала, и мир вокруг неё терял чёткость. Слова графа о долге, чести и невозможности отступить казались ей не логикой, а отголосками из другой реальности — жестокой, мужской, где абстрактные понятия значили больше, чем сама жизнь. Трусость. Бесчестие. Эти слова звенели в её ушах пустым, металлическим звуком. Разве настоящая трусость не в том, чтобы из-за них идти на смерть?

Растерянность охватила дочь маркиза де Торре-Бланко с новой силой. Как можно верить человеку, которого знаешь меньше суток? Как можно вверять ему жизнь — пусть даже и ненавистного жениха — на основании одного лишь слова? Это было безумием. Но почему-то, глядя в глаза Диего, в эти карие, сейчас лишённые всякой насмешки глаза, она… верила. Это было страшнее всего. Инес верила ему больше, чем всем доводам рассудка, больше, чем всем правилам своего мира. Что с ней происходило? Это было падение в пропасть, где исчезали все опоры — долг, безопасность, привычный порядок вещей, — и оставалась лишь безумная, безоглядная вера в честность.И когда Диего произнёс последнюю фразу, горько улыбнувшись, о судьбе Бенито, что-то внутри девушки не выдержало. Ледяная хватка контроля ослабла.

— А вы? — сорвалось с пухленьких губ Инес, тихим, сдавленным шёпотом, полным невыносимой тревоги. Она даже не успела осознать, что говорит. — А если убьют вас?

Вопрос повис в воздухе, обнажая всё, что живая причина этой самой ненавистной дуэли так старалась скрыть за разговорами о чести и благоразумии. В нём не было логики, только чистая, животная боязнь потери. Потери того самого «ныряльщика за тенями», чья улыбка, чьё чудо, чья дерзость за одни сутки перевернули всю её вселенную.