Апрельское тепло уже окутало Лос-Анджелес. Днём яркое, беспощадное солнце накаляло стены Даунтауна, заставляя прохожих щуриться и искать тень. Но к вечеру с океана накатывала прохлада, приносящая запахи соли, нагретой земли и цветущих апельсиновых рощ. Город, стремительно росший ввысь и вширь, на мгновение затихал, готовясь к блеску ночных огней.
Диего де Артеага-и-Фальгера, граф де Сальданья, остановился в «Александрии», как и подобало человеку его положения. Отель на углу Пятой и Спринг с его мраморными колоннами и позолотой всё еще хранил оттенок довоенного величия. За полтора месяца в Штатах английский Диего заметно улучшился, а вместе с ним вернулась и привычная уверенность. Вместо того чтобы бороться с местными нравами, граф, кажется, начинал к ним привыкать.
Его камердинер Пабло Ортис, молчаливый и необычайно эффективный, превратил стандартный люкс в подобие мадридского кабинета. На прикроватном столике выстроились корешки книг, на бюро — серебряные принадлежности для письма. Поверх полированного дерева Пабло расстелил тяжелый кожаный бювар кордовской работы, расставил фамильную печать и хьюмидор, благоухающий кедром и табаком. Он даже умудрился разыскать старый серебряный подсвечник; теперь тот стоял рядом с портретом матери Диего, окончательно вытесняя гостиничную безликость духом кастильского поместья.
Дни пролетели в череде визитов и деловых обедов. Виноградники долины Напа резко подскочили в цене из-за лазейки в законе, позволявшей домашнее виноделие, и семья Артеага не желала упускать столь прибыльное будущее. Наконец, как и полагается в хорошем обществе, пришло приглашение — тяжелый кремовый конверт с гербовой печатью, доставленный курьером в ливрее. «Фиеста Цветов». Приём у семьи Бандини-Уинстон в особняке на бульваре Адамс. Для Диего это был официальный вход в свет Калифорнии.

Вечер 24 апреля выдался на редкость тёплым и благоухающим. Арендованный «Роллс-Ройс Сильвер Гост» плавно скользил по постепенно темнеющим улицам Лос-Анджелеса. Из окна Диего, в безупречном чёрном фраке и ослепительно белом пикейном жилете, наблюдал, как город принарядился к празднику.
Гигантские арки из роз и зелени перекинулись через бульвары, фонари были увиты гирляндами, а с балконов свисали тяжелые старинные гобелены и пёстрые шали. Прямо на мостовой расстилались цветочные ковры — причудливые узоры, искусно выложенные из миллионов лепестков и яркой пыльцы. Это была не просто декорация. Старая, испанская душа Лос-Анджелеса, обычно скрытая под слоями свежего асфальта и рекламы киностудий, на один вечер вышла на поверхность, пышная и полная ностальгии.

Чем ближе они подъезжали к Вест-Адамс, тем внушительнее становились особняки, тонувшие в густой зелени. И вот, наконец, цель — дом Бандини-Уинстон. Монументальное творение эпохи «Позолоченного века» из светлого камня с мавританскими арками, резными балконами и квадратной башней. В этот вечер особняк сиял, словно гигантский фонарь. Каждое окно заливал яркий свет, а фасад, укутанный тысячами огней и цветочными гирляндами, казался почти невесомым, парящим в сумерках.
Автомобиль влился в медленную процессию сверкающих «паккардов», «пирс-эрроу» и «роллс-ройсов». У парадного входа, под длинным тентом, царила суета. Шофёры в фуражках почтительно распахивали дверцы, и на красную дорожку ступали дамы в облаках шёлка и блеске бриллиантов.
Диего вышел, ощутив под ногами упругий ворс ковра. Его взгляд на мгновение встретился с восхищённым взором юной незнакомки в автомобиле позади, но он тут же мягко отвёл его, приняв то бесстрастное и учтивое выражение, которому его учили с детства. Пабло, оставшийся в машине, кивнул ему почти незаметно — как секундант перед дуэлью

Внутри особняк встретил его гулом голосов и волной теплого воздуха, пропитанного сложным, многослойным ароматом. Здесь смешались пудра, духи «Quelques Fleurs», сигарный дым из глубины комнат и, конечно, цветы. Они были повсюду. Гирлянды из алых роз обвивали дубовые балюстрады, белые каллы застыли в высоких вазах у зеркал, а с потолка главного зала свисали каскады золотистого калифорнийского мака вперемешку с нежным жасмином.
Полированный паркет отражал сияние хрустальных люстр — огромных, заливающих зал ярким электрическим светом. На стенах, в тени пальм в кадках, Диего встречали строгие лица предков дома — портреты в тяжелых рамах, изображавшие людей в рыцарских доспехах и парадных мундирах.

Диего замер на пороге бального зала. Его тёмно-карие глаза, привыкшие мгновенно оценивать обстановку, беглым, но цепким взглядом окидывали толпу.
У массивного камина стояла старая гвардия калифорниос. Седовласые доны в строгих чёрных фраках или коротких, расшитых серебром чакетильях. Рядом с ними — их жёны, величественные, как галеоны, в чёрном бархате и кружевных мантильях, закреплённых на высоких гребнях-пейнетах. Их разговоры были тихими, жесты — скупыми, а взгляды — ледяными и оценивающими. Это был кусок Испании, законсервированный за океаном.

И тут же, шумным и ярким контрастом, переливалась новая Америка. Молодые женщины — флэпперы в платьях с заниженной талией, густо расшитых бисером, с вызывающе короткими стрижками и нитями жемчуга до самого пояса. Они громко смеялись, помахивая длинными мундштуками. Их кавалеры, холеные и уверенные, в безупречных смокингах, что-то азартно обсуждали, жестикулируя дымящимися сигарами.
В стороне Диего заметил знакомое по газетам лицо — мэра Мередита Снайдера. Тот, в безупречном фраке, уже собрал вокруг себя кружок солидных мужчин, и его зычный голос доносился обрывками: «…нефть в Санта-Фе-Спрингс… новый терминал в порту…

А рядом с оркестром, настраивающим инструменты, сияла улыбкой сама Мэри Пикфорд — «возлюбленная Америки», маленькая и хрупкая в облаке шифона, расшитого серебряной нитью, окружённая толпой обожателей. Её присутствие, словно маяк, притягивало восторженные взгляды и волны восхищённого шёпота .
Это было столкновение миров в миниатюре. Мир титулов, крови и традиций, который Диего знал как свои пять пальцев, столкнулся с миром денег, скоростей и экранной славы, в который он прибыл вкладывать состояние своего рода. Воздух дрожал от напряжения между этими двумя силами, от предвкушения танцев, сплетен и сделок, которые должны были свершиться этой ночью. Бал только начинался, а Диего — граф де Сальданья и наследник герцога дель Инфантадо — уже стоял в самом центре этой пёстрой, благоухающей вселенной, готовый сыграть свою роль.

Донья Исабель Бандини-Уинстон возникла словно из воздуха, озаряя гостей самой радушной улыбкой. Это была статная женщина; время уже коснулось её лица, но она сохранила великолепную форму и царственную осанку. Одетая чуть старомодно, но с безупречным вкусом, она приковывала взгляды ослепительным бриллиантовым колье — казалось, блеск этого сокровища затмевал все остальные украшения в зале, вместе взятые.

— Граф де Сальданья! Наконец-то вы украсили наш скромный праздник своим присутствием, — произнесла она, величественно протягивая ему руку. Диего с безупречным поклоном едва коснулся губами её перчатки. — Надеюсь, вы уже успели влюбиться в нашу Калифорнию? Или, быть может, Америка всё ещё кажется вам слишком… шумной?
— Донья Исабель, — ответил Диего на безупречном кастильском, сохраняя ту легкую, учтивую улыбку, которая служила ему надежным щитом. — Она ошеломляет. Как и всё в этой стране. Здесь чувствуешь пульс новой эпохи, отбивающий такт, к которому мои европейские уши ещё не совсем привыкли. А ваш дом — это самый изысканный способ слушать эту музыку, не опасаясь оглохнуть.
Хозяйка рассмеялась, искренне довольная комплиментом.
— О, вы льстец, совсем как ваш отец! Я имела честь встречать его, когда мы наносили визит в Мадрид. Пойдёмте же, — она мягко коснулась его предплечья, увлекая за собой вглубь зала. — Я познакомлю вас с теми, кто помнит, что Калифорния была благородной и тихой задолго до того, как здесь нашли первую каплю нефти. Вы должны увидеть наши «старые камни» — семьи, чьи имена значат здесь гораздо больше, чем все эти крикливые вывески киностудий.

Она направилась прямиком к группе у камина, где дон Рамон, подобно скале, возвышался в окружении других почтенных сеньоров. Рядом с ним стояла прелестная юная девушка и молодой человек, напоминающий молодого бычка на которого натянули смокинг.
— Дон Рамон де Курадо, дон Бенито де Сепульведа, донья Инес, — голос доньи Исабель зазвучал торжественно, — позвольте представить вам нашего гостя из Мадрида. Его Милость граф де Сальданья, дон Диего де Артеага-и-Фальгера.

Диего склонил голову. Его взгляд мягко скользнул по лицам, задержавшись на долю секунды дольше на Инес — ровно настолько, чтобы отметить совершенство её черт и ледяное сияние бриллиантов, — и на тяжелой, властной фигуре Бенито.

— Для меня большая честь, — произнёс он, обращаясь ко всем, но глядя прямо на дона Рамона. — Мой отец, герцог, всегда говорил, что земля калифорниос рождает не только лучшие лозы, но и самых благородных людей. Теперь я вижу, что он был прав.

Дон Рамон, чей облик сочетал в себе незыблемость межевого камня и холодный лоск гранда, ответил на приветствие коротким кивком. В его пятидесяти годах не было и намека на слабость — лишь отточенная временем властность человека, привыкшего мерить свою значимость не скоротечным временем, а незыблемыми милями родной земли.

— Ваш отец оказывает нам слишком много чести, граф. Земля здесь капризна. Она требует преданности, а не просто инвестиций. Я слышал, вы интересуетесь нашими… виноградниками? — В его голосе прозвучала стальная нотка вызова, словно он проверял, посвящен ли Диего в истинное положение дел на этом рынке.

— Я интересуюсь землёй, дон Рамон, — поправил его Диего мягко, но твёрдо. — А виноградник — это лишь один из её языков. Язык, который ваша семья понимает в совершенстве. Меня восхищает, как вам удаётся сохранять верность своему делу, пока остальная страна играет в запреты и воздержание.

— Верность, дон Диего, не зависит от настроений в Вашингтоне, — отозвался дон Рамон, и в его глазах мелькнула искорка делового интереса. — Вино лилось здесь за сто лет до этих законов и будет литься через сто лет после их отмены. Вопрос в том, кто обладает терпением и… достаточными ресурсами, чтобы переждать этот нелепый сезон.

— Ресурсы моей семьи обширны, а терпение — наша родовая черта, — с лёгкой улыбкой заметил Диего.
Он перевел взгляд на Инес, и в эту долю секунды его учтивое, бесстрастное выражение лица впервые изменилось. В глубине его темных глаз мелькнуло что-то пока еще мимолетное, тихое восхищение, которое читалось как вызов всему окружающему их миру.
— И позвольте сказать, донья Инес, — его голос стал чуть ниже, интимнее, — что ваша брошь — само совершенство. Виноградная гроздь в бриллиантах. Символ, который выглядит гораздо убедительнее, чем все эти временные запреты.

Бенито Сепульведа, до этого хранивший молчание, вмешался в разговор. Его рука, всё ещё сжимавшая локоть Инес, напряглась.

— Красиво говорите, граф, — его голос был низким и лишенным всякого дружелюбия. — У нас в Калифорнии тоже любят красивые вещи. Но больше вещей мы ценим границы.
Он сделал паузу, глядя с неприязнью на Диего.
— Границы своего ранчо, границы своих прав. И мы очень не любим, когда кто-то со стороны начинает присматриваться к тому, что уже занято. — Бенито коротко, хищно улыбнулся. — Будь то земля, виноград или... что-то еще. Надеюсь, в Мадриде понимают такие простые вещи?

Диего выслушал Бенито с тем спокойствием, которое обычно выводит из себя сильнее любого крика.
— В Мадриде, дон Бенито, тоже ценят собственность. Но там знают одну простую истину: колючая проволока хороша, чтобы удерживать скот, но она бессильна, когда речь заходит о вещах более тонких. Истинное право собственности на красоту... — граф на мгновение снова посмотрел на Инес, — ...принадлежит не тому, кто крепче сжимает её в кулаке, а тому, кто способен её оценить, не разрушив.

Взгляд Диего стал тяжелым, в его глазах блеснул холодный металл.
— Что же касается ваших границ, то вы правы: их нужно уважать. Но помните, что самые высокие заборы обычно строят те, кто сомневается в своем праве на владение.

Бенито открыл рот, готовый взорваться, но его остановил голос дона Рамона, опустившийся между ними, точно тяжелый занавес.

— Дон Бенито, — произнес латифундист. В его интонации не было злости, лишь та безупречная, тяжелая учтивость, которая не терпит возражений. — Мы злоупотребляем гостеприимством доньи Исабель, превращая светскую беседу в подобие спора о межевых знаках.
Он посмотрел на Бенито взглядом, который заставил будущего зятя на секунду опустить глаза. Сеньор Курадо сделал едва заметный жест в сторону слуги с подносом и взял бокал с янтарным хересом.

— Граф приехал, чтобы увидеть нашу старую Калифорнию. Не будем лишать его этого удовольствия, — произнес дон Рамон с ледяной вежливостью. — Тем более что церемония скоро начнётся.

Бенито, всё ещё пылая от бессильной ярости, скупо кивнул и отступил на шаг, почти насильно увлекая Инес за собой. Диего тоже взял бокал с подноса, поблагодарив сеньора Курадо за своевременное вмешательство».

Гул голосов в зале начал затихать, когда донья Исабель, великолепная хозяйка вечера, грациозно поднялась на невысокое возвышение у камина. Струнный оркестр, до этого наполнявший пространство мягким испанским вальсом, смолк. По залу прокатилась та особенная, наэлектризованная тишина, которая предшествует самым важным моментам праздника.

— Дорогие друзья! — голос хозяйки праздника, чистый и уверенный, легко достиг самых дальних сводов. — Прежде чем оркестр позовет нас к танцам, мы хотели бы почтить нашего особого гостя. Его присутствие здесь — это живая связь между нашей сегодняшней Калифорнией и её глубочайшими, благородными корнями.

В этот момент из высоких двустворчатых дверей, вышла юная дебютантка — вероятно, внучка одного из почтенных калифорниос. Она казалась воплощением чистоты в своем платье из белоснежного шелкового муслина: лиф, плотно облегавший хрупкую фигуру, переходил в пышную, облачную юбку. Тончайшее кружево шантильи на плечах едва заметно трепетало при каждом шаге.

Девушка несла на алой бархатной подушке ключ, искусно сплетённый из белоснежных роз, чей чистый, холодный аромат уже чувствовался за несколько шагов. С глубоким, медленным реверансом она поднесла подушку Диего. Зал затаил дыхание. В наступившей тишине раздались первые звуки одинокой гитары — торжественная и щемящая мелодия «Recuerdos de la Alhambra». Её переливчатое тремоло, имитирующее падение капель воды в фонтанах Гранады, заставило Диего на мгновение замереть: этот звук был слишком родным для этих чужих берегов.

— Ваше Сиятельство, — голос дебютантки, чуть дрогнул от волнения. — От имени семей, чья память о родной Испании жива так же долго, как эти стены, я подношу вам этот символ. Это ключ от нашего дома.
Девушка сделала крошечную паузу, словно набираясь смелости, чтобы заглянуть в темные, непроницаемые глаза графа.
— В старые времена его вручали лишь тем, в ком видели честь, достойную наших предков. Пусть ваше пребывание среди нас будет наполнено миром и доброй волей.

Диего принял подношение. Плетеный ключ оказался удивительно легким. Он поднял его, позволяя свету люстр подчеркнуть белизну лепестков, и склонил голову — сначала перед девушкой, затем перед доньей Исабель и, наконец, перед кругом старейшин-калифорниос.

— Сеньорита, ваш дар ценнее золота, — произнес Диего, и его голос звучал по-военному четко. — Я принимаю этот ключ как залог доверия. Обещаю вам: хрупкость этих роз станет для меня напоминанием более строгим, чем любая клятва, принесенная на стали. Ибо красота, вверенная чести кабальеро, — это сокровище, которое я буду оберегать с гордостью.

По залу прокатилась волна аплодисментов. Старые доны переглядывались, и в их сухих взглядах читалось редкое, почти забытое торжество. В этом жесте и речи Диего они увидели не просто дань вежливости, а признание самой их истории — подтверждённой человеком, за спиной которого стояли века величия Испании.

Пока слуга в белых перчатках бережно уносил цветочный ключ, чтобы поместить его под стеклянный колпак, оркестр заиграл первый вальс. Это был сигнал к началу бала.

Донья Исабель вышла первой, приняв приглашение самого почетного из гостей. Диего, уходя из центра к колоннам, успел заметить, как Бенито почти силой вовлек Инес в танец. Движения Сепульведы были властными и по-медвежьи тяжелыми, они резко контрастировали с её легким, почти невесомым скольжением.

В этот момент к Диего, ловко минуя кружащиеся пары, подошел мэр Лос-Анжелеса Мередит Снайдер.
— Искусно сказано, граф, — заговорил мэр, пожимая руку Диего с чисто американской бесцеремонностью. — Цветы, клятвы… Прекрасная поэзия. Но как глава стремительно растущего города я не могу не спросить: вас не интересуют инвестиции в нечто более осязаемое, чем семейная честь? Мне шепнули, вы прибыли изучить наши земельные возможности.

Разговор с мэром мгновенно приковал к Диего внимание иного рода. Теперь на него смотрели дельцы, стоявшие за спиной Снайдера. Их взгляды были холодными и расчетливыми. Бал, начавшийся с высокой ноты почти средневекового ритуала, стремительно набирал ритм «ревущих двадцатых», где главной музыкой были цифры и перспективы.

Диего уловил момент, когда мэр Снайдер, завершив тираду о «неизбежном превращении Даунтауна в финансовое сердце Тихоокеанского побережья и планах застройки Пятой улицы грандиозными офисными зданиями», взял паузу, чтобы перевести дух.
— Ваше предложение крайне интересно, господин мэр, — произнёс Диего, подтверждая свои слова кивком головы. — Мой человек свяжется с вашим офисом в понедельник. Полагаю, наше сотрудничество может стать весьма плодотворным.

Краем глаза граф отметил, как массивная фигура Бенито наконец пришла в движение. Оставив свой пост подле Инес, Сепульведа направился к курительной комнате, явно преследуя важного собеседника.

— А сейчас, если позволите, мне необходимо перекинуться парой слов с одним старым знакомым, — Диего улыбнулся той легкой, извиняющейся улыбкой, которой обычно прикрывают самые скучные светские обязанности.

Оставив мэра в кругу единомышленников, Диего неспешно двинулся в обход, описывая широкую дугу вдоль стен зала. Он не спешил, избегая прямой траектории, которая могла бы выдать его цель. Шум бала — раскатистый смех, перезвон хрусталя и торжественные аккорды вальса — возводил вокруг каждого гостя невидимую стену звука.

Диего приблизился к Инес со спины, выдержав ровно ту дистанцию, которая отделяет светскую любезность от опасной близости. Его голос прозвучал у самого её плеча, едва пробиваясь сквозь ликующее многоголосье оркестра:
— Вы выглядите так, будто этот вальс украл у вас последние силы.

Когда голос графа с тем самым чистым кастильским акцентом коснулся её слуха, Инес не вздрогнула. Казалось, она его ждала. Девушка медленно обернулась, стараясь сохранить на лице маску безмятежного спокойствия.

— Он не украл их, граф, — ответила дочь маркиза де Торре-Бланка. Она говорила тихо, но отчётливо, глядя ему прямо в глаза. — Он просто… востребовал их по праву собственности. А отдавать силы по такому праву — занятие чрезвычайно утомительное.
Лёгкая тень — не улыбки, а горькой иронии — мелькнула на лице молодой калифорнийки.
— Но, кажется, мне удалось договориться о перемирии. По крайней мере, до следующего танца.

Диего едва заметно усмехнулся. В его взгляде не было сочувствия — только понимание человека, который сам привык играть по чужим правилам.
— Перемирие — это еще не победа, сеньорита, — негромко произнес граф, делая полшага к Инес. — Но это прекрасная возможность отдохнуть от войны.
Он поймал её взгляд, не давая ей отвернуться к танцующим парам.
— Вы сказали, что отдавать силы по праву собственности — утомительно. Но что если я предложу вам потратить немного сил на чудо? — Диего легким движением извлек из нагрудного кармана белоснежный платок.
Он зажал его в кулаке, глаза испанца азартно заблестели.
— Хотите, я научу вас, как заставить ваши печали так же легко исчезать, как этот шелк?

Тень усталой иронии во взгляде Инес внезапно сменилась живым, почти детским любопытством. Она смотрела на платок в руках Диего так, словно это был не лоскут ткани, а кокон, скрывающий невероятную тайну. На мгновение вся её изысканная сдержанность, ледяной блеск бриллиантов и тяжесть руки Бенито отступили перед чем-то более простым и настоящим.
— Заставить печали исчезнуть? — повторила она. — Этому, боюсь, не учат в пансионах для благородных девиц, граф. Там нас учат лишь тому, как носить их с достоинством. А что до вашего платка… признаюсь, я неисправимый реалист. Я верю в законы физики и в то, что шёлк не может просто взять и… раствориться в воздухе.

Но, произнося это, Инес сделала почти неуловимый шаг навстречу. Она больше не напоминала застывшую светскую статуэтку — её корпус слегка наклонился вперёд, а подбородок приподнялся с выражением скептического вызова. Вся её точёная фигура излучала сомнение, но широко открытые глаза выдавали жадное ожидание.

Внутри неё та самая маленькая девочка, которая когда-то верила в материнские сказки, затаила дыхание. Она ликовала в предвкушении чуда, но взрослая Инес всё ещё крепко держала её за руку, нашептывая: «Не верь. Это обман». В этом противоречии между холодным умом и надеждой сердца и заключалась её внезапная очарованность словами графа. Инес молча наблюдала за его руками, готовая поймать его на фальши, но втайне отчаянно желая, чтобы магия оказалась правдой.

Диего едва заметно приподнял брови, принимая вызов. В его улыбке промелькнуло азартное превосходство человека, который знает о материи чуть больше, чем пишут в учебниках.
— Физика — суровая наставница, сеньорита, — мягко произнёс граф, демонстрируя ей по очереди пустые ладони. — Но даже она иногда отступает, когда в дело вмешивается… магия.
Он взял платок за центр, позволяя шёлку свободно свисать, а затем начал медленно, палец за пальцем, заправлять его в зажатый кулак левой руки. Инес не мигая следила за каждым движением: вот исчез край, вот скрылась последняя капля белой ткани. Диего замер, его кулак был плотно сжат.
— Полагаю, согласно законам физики он должен остаться на месте? — Диего пристально посмотрел ей в глаза и внезапно резко раскрыл ладонь, одновременно дунув на неё.
Рука была пуста. Ткань исчезла без следа. Инес невольно подалась вперед, едва не коснувшись его пальцев, пытаясь разглядеть подвох, но Диего уже медленно отводил руку в сторону.
— Материя никуда не делась, — испанец щелкнул пальцами другой руки в воздухе, прямо на уровне её глаз, но на почтительном расстоянии. — Она просто сменила форму, став на мгновение... вашим удивлением.
С этими словами граф плавно потянул воздух за невидимую нить, и из его сомкнутых пальцев, словно струя воды, снова потек белоснежный шёлк. Диего небрежно встряхнул платок, возвращая ему объем, и протянул его Инес.
— Кажется, физика уступила место вашему желанию увидеть чудо.

Молодые люди влились в стремительный поток танцующих пар. Фокстрот, всё ещё сохранявший в своих плавных поворотах отзвуки старого вальса, привносил в зал новую, дерзкую свободу — вместо предсказуемого кружения он требовал импровизации, длинных, скользящих шагов и внезапных остановок, заставлявших сердца биться чаще.

Диего вел Инес легко и непринужденно. Он не притягивал её силой, как Бенито, чья хватка всегда напоминала о конвое, а направлял едва заметным движением корпуса и кончиков пальцев. Казалось, он не просто танцует с ней, а парит, заставляя и её забыть о тяжести собственного положения и ожиданиях света.

Они двигались в идеальном унисоне, словно всю жизнь репетировали этот танец наедине. Диего был воплощением той самой «убийственной грации» — качества, о котором Дуглас Фэрбенкс однажды рассуждал, как о сути настоящего искусства, — уверенность без агрессии, скрытая сила без грамма напора. Инес отвечала ему с пугающей чуткостью, её тело улавливало малейший импульс его ладони прежде, чем он успевал его осознать. Она больше не контролировала каждый свой шаг, как её учили в пансионе, а просто текла вслед за ним — податливая, невесомая, словно сама была соткана из музыки.

— Вы невероятно легки, сеньорита, — произнес Диего, и его улыбка была такой открытой, что Инес на мгновение забыла, как дышать.

Девушка подняла на него взгляд, и её лицо, обычно холодное и замкнутое, теперь сияло. В её глазах, отражавших свет люстр, плескалось не только удивление от его мастерства, но и чистое удовольствие от момента.

В мире, где каждый её шаг был заранее предусмотрен, эта внезапная свобода движения казалась головокружительным, почти запретным чудом.
— Это не я легка, граф, — прошептала она, едва слышно над музыкой. — Это вы умеете так вести, что земля перестаёт быть тяжёлой.
Танец был так мимолетен, а Диего страстно хотел сказать так много этой девушке. Он чуть склонился к уху Инес, чтобы его голос прозвучал как личный секрет:
— Мой отец всегда говорил, что самые важные встречи происходят тогда, когда их меньше всего ждешь. Я пересек океан, чтобы стать настоящей акулой бизнеса, но сейчас... — он чуть сжал ее руку в своей, — ...мне кажется, что я проделал этот путь только ради того, чтобы увидеть, как вы улыбаетесь вопреки всему.
Слова Диего обожгли девушку, как внезапный луч света из темноты. Инес замерла, и на её щеках вспыхнул яркий румянец смущения, смешанного с лёгкой, почти панической тревогой. Так прямо говорить было нельзя. Это было опасно.
Но прежде чем страх успел полностью овладеть ею, где-то глубоко внутри отозвалось тихое, сладкое эхо — ей тоже было приятно. Приятно, что её улыбку заметили, что в ней увидели не просто «картину», а человека, который может улыбаться вопреки.
Она не нашла слов. Лишь чуть сильнее сжала его ладонь в ответ — на один короткий, отчаянный такт музыки — и тут же опустила глаза, словно испугавшись этой собственной, вырвавшейся на волю искренности.
— Не говорите так, граф, — прошептала смущенная донья Инес наконец, едва слышно, обращаясь скорее к лацкану пиджака графа де Сальданья. — Океаны пересекают ради судьбы или дела. А улыбки… улыбки — это лишь мимолетные тени на воде. Им не стоит придавать такого значения.
И подняв на него взгляд — уже собранный, но с тенью непрошеной грусти в глубине серо-голубых глаз, — добавила ещё тише:
— Иначе они могут потянуть за собой на дно.
Диего не отвел взгляд. Напротив, он чуть наклонился к ней, и его улыбка стала опасней, приобретая тот самый оттенок авантюризма, который так пугал и манил Инес.
— Значит, я — ныряльщик за тенями, сеньорита? — голос графа прозвучал с мягким вызовом. — Что ж, это куда более благородное занятие, чем подсчет прибылей.

В ритме фокстрота, чувствуя податливое движение Инес и видя в её глазах отблеск того же огня, что горел в нём самом, испанец ощутил редкую, пугающую симпатию — из тех, что связывают людей крепче любых клятв. Дыхание его стало прерывистым, а сама мысль о том, что Бенито Сепульведа может иметь какие-то права на Инес, была почти физически невыносима. Они были едва знакомы, но вспыхнувшая страсть заставила графа отбросить осторожность. Диего знал, что встает на опасный путь, но отступить уже не мог. На мгновение он сильнее прижал ладонь к её талии, направляя её в резком, уверенном повороте, и когда они снова оказались лицом к лицу, добавил:
— А что касается дна… В Испании говорят: только тот, кто не боится утонуть, достоин увидеть жемчуг... Не просите меня о скучной осторожности, донья Инес. Я приплыл на этот континент не для того, чтобы стоять на берегу и смотреть, как мимо проплывает моя судьба. И если ваша улыбка — это тень, то я готов стать для неё светом, чтобы она никогда не исчезла. Какие бы «владельцы» ни стояли на моем пути.
Ответ застрял в горле Инес, переплетаясь с ужасом и восхищением от дерзости Его Сиятельства. Она открыла рот, чтобы сказать что-то — что именно и сама не знала, может, попытаться снова спрятаться за холодную формальность — но в этот миг взгляд, скользнувший за сильное плечо, вдруг застыл.
Инес увидела его. Бенито. Молодой человек стоял в проходе, ведущем из курительной комнаты, неподвижный, как разъярённый бык перед броском. Его лицо было не просто красным, оно стало пунцового, почти багрового цвета от сдерживаемой ярости. Жилы налились на лбу, а взгляд, прикованный к парочке на паркете, был таким острым, что, казалось, мог пронзить пространство зала. Весь мир для его невесты сузился до этого лица — лица будущего мужа, искажённого гневом, и до спины Диего, которая беззаботно загораживала её от этой бури. Звуки музыки, смех, гул голосов — всё это превратилось в глухой, далёкий шум.
— Ваша… смелость граничит с безрассудством, дон Диего, — выдавила наконец перепуганная девушка, чьи глаза, широко раскрытые, метались от лица графа к фигуре Бенито и обратно. Она инстинктивно попыталась сделать шаг назад, вырваться из крепких танцевальных объятий, но мужская рука на её талии всё ещё была там. — И… и есть владельцы, которые не просто стоят на пути. Они его… охраняют.