Дом на Мэдисон-авеню, прежде бывший бастионом светского блеска и фамильной гордости Крейнов, окончательно превратился в филиал Госпиталя, сохранив от жилого особняка лишь внешние очертания. Чарльз Мэттью Крейн мерил шагами коридор второго этажа, вслушиваясь в каждый шорох, доносившийся из-за плотно закрытой двери детской.
В этой пандемии, растянувшейся на мучительные два года, был свой, особый вид садизма — лотерея. Чарльз видел сотни смертей, он знал, как испанка выбирает жертв: слепо, хаотично, без оглядки на статус или крепость организма. Казалось, что они сорвали куш, что болезнь покинула стены их дома. Он сам перенес грипп на ногах, скрывая ломоту в суставах и подбадривая Ванессу, что все с ним будет в порядке. Она тоже переболела легко, сохранив свою колючую энергию даже в самые тяжелые моменты молезни. Эмилия, их старшая, выкарабкалась меньше чем за неделю. Когда даже прислуга начала оправляться, а их кухарка, миссис Олден, была похоронена за счет семьи, Чарльз позволил себе — впервые за долгое время — вдохнуть полной грудью. Он профессионально оценил риски и решил, что Деборе, младшей, суждено проскочить мимо этой черной тени.
Он ошибся. Как врач, он презирал ошибки. Как отец, он был ими раздавлен.
Деби слегла последней. И то, что для остальных было мимолетным недомоганием, для нее превратилось в жестокую битву за каждый вдох. Чарльз стоял в дверях, ведущий в смежную комнату, игровую, отведенную сейчас под его кабинет и их с Ванессой спальню, одновременно, не решаясь подойти ближе.
Ванесса вела записи. Каждый час — температура, пульс, характер кашля. Она делала это с такой скрупулезной точностью, что даже Чарльз, привыкший к лучшим медсестрам Нью-Йорка, не нашел бы к чему придраться. Но за этой точностью он видел нечто пугающее — она пыталась найти хоть как-то смысл, держаться за то простое, что могла сделать для дочери. Несс не заламывала рук, не искала утешения в его объятиях. Миссис Крейн просто переставила кушетку в комнату дочери и стала частью этого пространства.
Чарльз подошел к кровати, достал стетоскоп. Холодный металл коснулся детской кожи. Он слушал. Ритм был неровным, а легкие… легкие пели ту самую хриплую, влажную песню пневмонии, которую он слышал у умирающих солдат и рабочих. Его знания, его титул заведующего отделением, его фамилия — всё это сейчас не стоило и ломаной копейки. В больнице он лечил всех одинаково, но результат всегда был непредсказуем. Почему один вставал через два дня, а другой угасал за часы? Медицина 1919 года молчала, и Чарльз Крейн ненавидел это молчание.
В дверь тихо поскреблись. Это была Эмилия. Она не пыталась войти.
— Мама, Дебора умрёт?.. — голос старшей дочери, приглушенный дубовой дверью, прозвучал неожиданно ясно.
Чарльз замер. Он увидел, как Ванесса вздрогнула, но не повернулась. Она ответила, чуть повысив голос, и в этом голосе Чарльз не узнал своей жены — он был бесцветным, как пепел.
Наступал кризис второй недели. Время, когда организм либо находит силы для рывка, либо окончательно сдается. Чарльз видел, как Дебора тает. Она сильно исхудала, превратилась в прозрачную тень.
Ванесса потянулась к столику. На мгновение ему показалось, что она ищет портсигар — привычка, которую он не одобрял, но сейчас был бы ей рад, лишь бы увидеть в жене прежнюю «бунтарку». Но нет. Она взяла книгу.
Голос ее звучал ровно, почти без дрожи. Льюис Кэрролл в этой комнате, казался чем-то немыслимым, абсурдным. Но Чарльз вдруг понял: это была ее форма молитвы. Пока звучит текст, пока Алиса падает в нору, пока Шляпник пьет свой бесконечный чай — время замирает. И Дебора продолжает дышать.
Чарльз уже отошел к окну, снова, прислонился к косяку. Снаружи Нью-Йорк погружался в сумерки. Октябрьское солнце быстро пряталось за крышами домов, уступая место тьме, которая казалась почти осязаемой. Он смотрел на свою жену, сидящую в неудобном кресле, на ее затекшую спину, на книгу в ее руках и думал о том, что если эта ночь станет последней, он никогда не сможет простить себе свою профессиональную беспомощность.
Темнота за окном сгущалась, стремясь ворваться внутрь сквозь открытые рамы, но голос Ванессы, читающей про безумное чаепитие, воздвигал вокруг кроватки невидимую стену. И Чарльз остался в этой комнате, готовый дежурить до рассвета, зная, что эта ночь — самая важная операция в его жизни.
Он подошел к столу, налил себе воды, но пить не стал. Его пальцы коснулись записей Ванессы. Скрупулезные цифры, графики температуры… В них была вся ее вера в науку, которую он ей привил, и вся ее материнская страсть, которую он так часто недооценивал. Кризис был близок. Чарльз посмотрел на часы. Полночь. В госпитале в это время обычно наступал час самых тяжелых смертей.
— Читай дальше, Ванесса, — едва слышно прошептал он, хотя знал, что она его не слышит, погруженная в свой мир букв и надежды. — Просто читай.
И пока звучала сказка, пока карболка жгла легкие, а холодный воздух Мэдисон-авеню наполнял комнату, Крейны держали оборону против истории, которая решила забрать их дитя.
Горничная вновь заглянула, чтобы принести кофе для Чарльза.
- Благодарю. И велите приготовить еще льда. Температура не падает, - попросил он.
Девушка кивнула и поспешно скрылась. Чарльз опять подошел к кроватке Деборы. Дыхание тяжелое, свистящее — тот самый звук, который Чарльз слышал сотни раз в палатах госпиталя за последние недели. Ритмичный хрип, предвещающий отек легких. На щеках горел нездоровый, багровый румянец, переходящий в синеву у губ.
Доктор Крейн достал из кармана жилета золотые часы. Нужно было замерить пульс. Пальцы, длинные и тонкие, легли на крошечное запястье. Ритм был слишком частым, нитевидным. В голове Чарльза всплывали сухие строчки из медицинских отчетов: «две трети жертв умирают в первые недели». Он ненавидел статистику. Сейчас она казалась ему смертным приговором.
Чарльз вышел в соседнюю комнату, подошел к столу, на котором в строгом порядке были расставлены склянки с лекарствами. Он знал, что Эдмунд, его отец, наверняка бы уже нашел слова — строгие, профессиональные, лишенные сантиментов.
«Смирись с неизбежным, Чарльз, медицина — это не магия», — сказал бы он.
Но Чарльз не хотел мириться. Он снова и снова перебирал в уме возможные варианты в попытке сделать хоть что-нибудь.
