Диего был изумлен до глубины души, когда Патрик сообщил ему, сколько времени требуется, чтобы добраться до восточной части Лонг-Айленда.
— Клянусь святыми стигматами! Для такой поездки надо снаряжать экспедицию в Восточную Африку, а не автомобиль! Мой «Сильвер Гост» — не почтовая кляча, чтобы тащиться в такую глухомань. Неужели нельзя жить как все нормальные люди — в городе?
Граф еще какое-то время возмущенно бормотал что-то о «цивилизации» и «первобытных тропах», пока Пабло не кашлянул вежливо и не посоветовал на чистом кастильском:
— Сеньор, возможно, стоит дать распоряжения на языке, который будет понятен вашему шоферу. Он  выглядит несколько озадаченно.
Диего сердито вздохнул, переключившись на английский.
— Патрик, будьте так добры подготовить автомобиль и все, что может потребоваться для этого... предприятия. ¡Dios mío! Este país me está dando dolor de cabeza.*
Все это произошло в понедельник, а во вторник утром Пабло предпринял попытку извлечь своего господина из объятий Морфея.
— Иди к черту, Пабло, я хочу спать, — в сторону камердинера полетело первое, что попалось под руку с прикроватного столика, испанско-английский разговорник. Слуга с невероятной ловкостью поймал книгу и с неизменным спокойствием продолжил увещевать:
— Сеньор, — голос Пабло был ровным, но в нем слышалась стальная твердость, — машина уже подана. Если мы не выедем в течение часа, вы опоздаете на встречу с сеньорой О’Доннелл. Помните, какое значение придает этому визиту его сиятельство, ваш отец.
Камердинер аккуратно положил словарь на место и подошел к шторам, решительно распахнув их. Утренний свет, холодный и безжалостный, хлынул в спальню, заставив Диего зажмуриться и с раздражением отвернуться к стене.
— К чему эта спешка? — пробормотал молодой человек, натягивая одеяло на голову. — Пусть эта американская вдова подождет. Она же не испарится.
— Возможно, — не отступал Пабло, — но ваша репутация молодого кабальеро — может пострадать. Вам потребуется время, чтобы привести себя в порядок. И мсье Пьер уже приготовил ваш завтрак.
Пришлось капитулировать и вылезать из постели. В конце концов, эта встреча была очень нужна именно графу, а не сеньоре О’Доннелл. Интересно, как она выглядит, эта Рут?
Диего представил себе дородную матрону в безвкусных американских побрякушках, которая дымит как паровоз и говорит настолько быстро, что ему будет понятно лишь каждое пятое слово. Или, того хуже, одну из этих новых деловых женщин в строгом костюме, которая с порога примется обсуждать с ним дела покойного мужа, о которых он знает весьма приблизительно. А может, Рут какая-нибудь сухонькая старушка, с которой они вдвоем будут подбирать код от сейфа, потому что она его забыла?
В Испании граф давно бы навел справки, но здесь у него из знакомых была пара агентов отца и управляющий банком. Было бы странно спрашивать у них: «Скажите, а какова собою вдова О’Доннелл?». Да и его английский пока был просто ужасен. Диего представил, как при встрече вместо изящного комплимента невпопад ляпнет что-нибудь вроде «У вас очень.. благополучный вид», и выставит себя полным идиотом.
В столовой, пахнущей свежесваренным кофе, графа уже ждал завтрак. На столе стояла тарелка с воздушным омлетом Фин-Эрб и изящная фарфоровая чашка с густым горячим шоколадом по-испански — темным, горьким, с пенкой и щепоткой чили. Рядом, на маленьком серебряном подносе, дымилась крошечная кофейная чашка с крепким, благоухающим напитком, только что снятым с огня — эликсиром бодрости, который Диего ценил ничуть не меньше шоколада. Месье Пьер приготовил для него и чуррос. Ну или какой-то свой собственный вариант этой выпечки из заварного теста, посыпанной сахарной пудрой. Диего обмакнул чуррос в шоколад и отправил в рот. Не так уж плохо. Им конечно далеко до тех, что готовила старая Нинья для них с Инього в Гвадалахаре. Но это вкусное напоминание о доме, делало утро не таким уж отвратительным. 
После завтрака Пабло помог ему одеться. Граф де Сальданья покидал дом уже в полном облачении, тихо радуясь, что пальто из темно-серого шевиота, надетое поверх безупречного костюма-тройки, достаточно теплое, чтобы не мерзнуть под пронзительным мартовским ветром. Эх, в это время в Испании уже цветут миндаль и персики, а здесь, в этом каменном мешке, деревья в Центральном парке только начали освобождаться от снега.
«Сильвер Гост» мягко тронулся с места, и Диего, откинувшись на подушки, закрыл глаза. В голове снова поплыли заученные фразы. «Сеньора О’Доннелл, позвольте выразить…» «Я испытываю неловкость, беспокоя вас столь деликатным вопросом, и бесконечно благодарен за вашу готовность помочь...» Какая чушь. Он — граф де Сальданья, наследник герцога дель Инфантадо, заучивает фразы, как школьник, чтобы просто забрать то, что и так принадлежит ему. Какого дьявола этот О’Доннелл умер и не доставил ему акт условного депонирования? Деньги его семьи теперь просто зависли в банке.
Диего открыл глаза и уставился в серое мартовское небо за стеклом. В голове возник другой, дурашливый вариант:
«Сеньора, я здесь, как видите. Жив-здоров, чего не скажешь о вашем супруге. Мои документы, если не возражаете. А то они, наверное, уже заскучали без меня».
Он фыркнул со смеху, а Пабло, сидевший напротив, с невозмутимым видом поинтересовался:
— Вернулось хорошее настроение, сеньор?
— Лучше, Пабло, — ухмыльнулся Диего, все еще чувствуя легкость от своей неозвученной вслух шутки. — Ко мне вернулась моя уверенность. Думаю, все пройдет хорошо…
Через три часа «Сильвер Гост», преодолев немалое расстояние, добрался до цели. Диего переступал порог дома Рут, отметив про себя, что особняк О’Доннеллов, пожалуй, по-своему неплох — куда интереснее тех унылых новоделов, что выстроились вдоль Пятой авеню, — но выдержан в каком-то уж слишком английском стиле, быть может, единственно подходящем для этих мест и отвратительного климата.
Дворецкий встретил его с безупречной вежливостью, но в его молчаливом поклоне и неподвижном взгляде Диего уловил нечто враждебное. Или, может, это лицо у него такое было, не предполагающее никакой приветливости. Впрочем, какое дело испанскому гранду до местной прислуги.
— Миссис О’Доннелл ждет вас в гостиной…

Отредактировано Diego de Arteaga (2025-12-12 11:48:16)

Хотя со стороны могло показаться странным, что для ведения столь деликатных дел за океаном Хоакин де Артеага, семнадцатый герцог Инфантадо, остановил свой выбор именно на Олливере О’Доннелле, Диего находил в этом глубокую историческую логику. Триста лет назад его предок, пятый герцог, вложил немалые средства в экспедицию, отправив солдат и золото на помощь Хью О’Доннеллу и его лиге. Испанцы с ирландцами вместе пролили кровь при Кинсале, вместе проиграли войну и вместе поклялись в вечной верности друг другу в борьбе против Англии. Так кому было еще доверять, если не сыну Эрина?

Единственное, о чем жалел Диего, что не сможет уже лично познакомиться с сэром Олливером. Они бы наверняка нашли общие темы для разговора, и это было бы куда интересней, чем вчерашний обед с мистером Виггином, где тот, не переставая, разглагольствовал о перспективах новых отраслей Америки, куда можно инвестировать через трастовые фонды, — как только граф де Сальданья предоставит недостающие документы, которые уже позволят полноценно пользоваться средствами, поступившими из Испании.

Основной капитал был переведен через изящную финансовую конструкцию — цепочку частных кредитных писем и золотых депозитных сертификатов на предъявителя от швейцарского банка. Фактически, через океан переправили призрак золота: его ценность, заключенную в юридические обязательства, в то время как сам металл покоился в неприступных альпийских хранилищах. Недоставало лишь бумаг от сэра Олливера — и тогда граф де Сальданья смог бы, наконец, заняться тем, зачем его послал сюда отец: возведением неприступного финансового бастиона, пока отзвуки грядущих социальных бурь еще лишь глухо доносились с окраин Мадрида.

И вот главная интрига этого дня была раскрыта. Миссис О’Доннелл не подходила ни под одну из фантазий графа и выглядела поразительно элегантно даже в траурном платье. Какое-то время они изучали друг друга. И Диего отметил в первую очередь ее рост. Ему, привыкшему смотреть на женщин свысока, почти никогда не приходилось встречать дам, способных делить с ним одну высоту взгляда. Но миссис О’Доннелл была исключением, и стать отнюдь ее не портила — напротив, она придавала облику царственность и силу. И Диего невольно подумал, что стоит перед мифической валькирией, по какой-то прихоти судьбы занесенной в современный мир.

И все же ее образ был пронизан скорбью: грусть в глазах и бледность лица напомнили Диего о той утрате, что перенесла Рут. Диего склонился в безупречном, почти церемониальном поклоне и бережно коснулся губами ее пальцев — ровно настолько, насколько это было прилично в отношении вдовы, сохраняя дистанцию, подобающую трауру.

— Мадам О’Доннелл, — почтительно произнес граф. Его английский был далек от совершенства, но твердая, уверенная интонация с лихвой это компенсировала. — Прежде всего — позвольте выразить вам самые глубокие соболезнования. Для меня есть большая честь быть принятым в вашем доме в такое время.

Выпрямившись, Диего позволил себе легкую, галантную улыбку.

— Дорога, что была озарена мыслью о вашем гостеприимстве, не могла показаться утомительной. Если это и есть оторванность от цивилизации, то цивилизации, смею заверить, остается лишь позавидовать вам.

Диего заметил на столе в высокой изящной вазе букет величественных белых лилий. Их устремленные ввысь чаши, холодные и чистые, источали тяжелый, сладковатый аромат. Цветы строгие и безличные — идеально не обременяющие получателя излишней интимностью. «Пабло, как всегда, безупречен», — с одобрением отметил про себя граф.

Начало, пожалуй, вышло неплохим. Теперь бы еще как-то узнать, говорит ли миссис О’Доннелл по-французски? Голос Рут был приятным, речь четкой и лишенной дурацких американских словечек, отчего понимать ее было легко. Но вряд ли Диего сумел бы долго изъясняться на этом чужом языке, не растеряв по дороге всю изящность фраз.

Отредактировано Diego de Arteaga (2025-11-21 16:08:34)

Диего позволил себе легкую улыбку. Мысль о том, чтобы самому заниматься покупкой и отправкой цветов, показалась ему странной. Подобные вопросы были исключительной заботой его камердинера, Пабло Ортиса. Тот был холостяком тридцати пяти лет, чья жизнь, как и жизнь его отца, была всецело посвящена служению дому дель Инфантадо. Пабло был олицетворением традиции, ходячей энциклопедией этикета и правил хорошего тона, а также тонким психологом, угадывавшим не только прямые приказы, но и смутные желания своего господина.
Именно камердинер подобрал цветы — сдержанные, но выразительные. И заранее их отправил в дом миссис О’Доннелл с лучшей доставкой, способной обеспечить их полную сохранность. Благодаря вот такому умению Пабло брать на себя бесчисленное множество мелких забот и справляться с ними безупречно, у Диего освобождалась уйма времени. Которое, по мнению его камердинера, граф должен был посвящать вещам куда более важным. Впрочем, здесь, в Нью-Йорке, эти «важные вещи» пока сводились к тому, чтобы Диего хотя бы вставал с постели не позже десяти часов утра и помнил о своих дневных встречах.
Порой Пабло, раскладывая утреннюю почту, ловил себя на мысли: как быстро его господин, лишь год назад с отличием окончивший военную академию, совсем забыл про какую бы то ни было дисциплину. Тот самый юноша, что вставал затемно для верховой езды и фехтования, теперь вел жизнь сибарита, где единственным утренним усилием была борьба с одеялом.
Диего с легкой благодарностью кивнул Рут.
— Вы очень добры, после дороги в такую погоду близость огня — большое счастье.
Граф устроился в кресле напротив хозяйки так естественно, будто оно ждало его здесь всю свою жизнь. В идеально прямой осанке испанца угадывалась выправка военного, но в манере сидеть была заметна раскованность человека, с пеленок окруженного роскошью. 
Ухоженность рук хозяйки дома Диего уже успел оценить, и теперь оказавшись достаточно близко, разглядывал ее лицо. Оно было с правильными, утонченными чертами и высокими скулами и напоминало женщин со старинных портретов, коих Диего видел в своей жизни достаточно. Он даже подумал, что миссис О’Доннелл могла бы родиться в любом веке и стать достойной спутницей даже самому влиятельному мужчине. Такой классической и величественной был образец ее красоты. И даже странно было обнаружить ее здесь, в Новом Свете, а не где-нибудь среди колонн Акрополя или в мраморных дворцах Рима. Тем более печально было видеть такую даму вдовой.
— Благодарю вас, — вежливо согласился Диего на предложение выпить чая.
Внутренне граф конечно предпочел бы что-нибудь покрепче. И с легким недоумением отметил, что в этой стране, видимо, не принято предлагать алкоголь днем, даже когда гость явно продрог.
Что ж, чай так чай. Мысленно улыбнулся молодой мужчина, не пытаясь сопротивляться. Еще мальчиком ему пришлось примириться с этим унылым напитком. Матушка и сестры, подхватив моду у королевы Испании Виктории Евгении Баттенбергской, при дворе которой они состояли фрейлинами, тоже завели в доме дель Инфантадо свои чаепития. Участие в них считалось обязательным и для Диего. Хотя он не понимал всего это странного ритуала, когда надо было сидеть час или два и растягивать маленькие чашки с коричневой жидкостью, слушая скучные разговоры.
«Пожалуй, одну чашку чая я переживу, — подумал Диего, посмотрев на хозяйку. — Тем более в такой приятной компании».
— Я предпочту его без всего, — попросил испанец.
Он с благодарностью принял чашку. Пальцы, еще холодные от дороги, с наслаждением ощутили тепло тонкого фарфора. Диего сделал небольшой глоток. Что ж, не так уж и плохо.
Граф де Сальданья уже собирался вернуться к интересовавшей его теме документов, оставленных Олливером, и подбирал мысленно слова на английском, когда миссис О’Доннелл его раскусила. Впрочем, испанец был этому даже рад. Когда с губ Рут полилась безупречная парижская речь, его лицо озарила широкая, счастливая улыбка, сметая маску светской сдержанности.
— Mais vous me sauvez la vie, madame!* — воскликнул баск по-французски, и его голос зазвучал совсем иначе — глубже, свободнее, с бархатистыми кастильскими обертонами. — На французском, как ни крути, говорит вся цивилизованная Европа. Английский же... — Диего махнул рукой, изображая комическую беспомощность, — ...был моим скромным школьным увлечением, в котором, я кажется, не сильно преуспел… Благодарю вас за возможность общаться на этом языке, и надо признать ваш французский великолепен. Вы жили в Европе?
Набрасываться на печенье было неприлично, но Диего уже с минуту присматривался к нему, ощущая что завтрак был в какой-то далекой и вовсе не этой жизни. Тем не менее надо было сохранять серьезный вид.
— Вы поступили очень мудро, когда не отправили документы с курьером. Они, признаться, слишком деликатны для подобной пересылки. Ваш муж был абсолютно прав — некоторые дела можно решать только при личной встрече. И я вам искренне благодарен за вашу осмотрительность.
Диего сделал легкую паузу, позволив взгляду скользнуть по интерьеру, прежде чем снова обратился к Рут.
— К тому же, было бы крайне досадно лишить себя удовольствия побывать у вас в гостях. В вашем доме ощущается редкое сочетание изысканного вкуса и настоящего уюта. Это говорит о многом... прежде всего о хозяйке.
Комплимент повис в воздухе, а Диего наконец не выдержал и потянулся к печенью. Взяв одно, он ощутил его хрупкую текстуру,  аккуратно отломил небольшой кусочек — ровно на один укус, а остальное бережно положил на десертную тарелку. Когда миндальная пыльца осела на губах, граф легким движением языка убрал ее, после чего сделал небольшой глоток чая. Каждое движение Диего было естественным и лишенным суеты, выдававшим привычку к утонченным манерам. Но как же ему хотелось просто запихнуть печенье в рот целиком, можно даже все, что были на тарелке. Тем более, что выпечка оказалась вкусной и очень похожей на ту, что он пробовал в «Лядюре» в Париже.
Баск поймал на себе взгляд внимательных зеленых глаз и подумал, не увидела ли миссис О’Доннелл снова чего то лишнего, слишком преисполнившаяся в своей проницательности?
— Муравейник, мадам О’Доннелл? — Диего слегка улыбнулся. — Возможно, вы правы. Ваш Нью-Йорк и впрямь кишит людьми, все куда-то спешат, все заняты делом. Это совсем не похоже на тихое величие земли моих предков. В Испании время течет иначе. Там нет этой спешки, этого гула, грохота. Есть лишь земля, небо и древние камни.
Граф замолчал, и улыбка медленно сошла с его лица, уступая место серьезности.
— Но знаете… эта тишина больше похожа на сон. Сон о былом величии, которым мы себя утешаем. Но я боюсь, что если моя страна… если мы испанцы не проснемся и не последуем за такими как вы, американцами… Нам будет вас уже не догнать. И поэтому я здесь, чтобы научиться жить в вашем новом мире...
Зачем он все это сказал? Слова вырвались сами, горькие, неуместно откровенные. И хуже всего было то, что это была правда. Но в этой женщине сидящей напротив было что-то, заставившее Диего сбросить маску. Начни он сейчас говорить о просторах и красотах Кастилии, это прозвучало бы пафосно и фальшиво, как слащавая поэзия человека, который боится взглянуть правде в глаза.
Ничего про Ист-Эгг баск добавлять не стал, Рут сама все сказала про свое не слишком то надежное, хоть и красивое убежище, которое рано или поздно поглотит большой город. Диего вдруг подумал, как живется миссис О’Доннелл теперь одной в этом большом доме на краю света? Кажется она уже год хранит траур? А вот жила бы она в Нью-Йорке, и город сам бы нашел способ забраться внутрь и растрясти ее жизнь, даже сквозь стены.
Тишина затянулась и стала неловкой. Чтобы разрядить обстановку и сменить тему, испанец решил задать вопрос.
— Мадам О’Доннелл, позвольте узнать... У вашего покойного мужа, несомненно, были интересные влиятельные знакомые? — Диего слегка наклонился вперед. — А не было ли среди них крупных инвесторов или банкиров с Уолл-стрит? Я ищу человека, который мог бы дать... скажем так, независимый совет. Отец нашел мне консультантов, среди местных, но полагаться лишь на их мнение я не могу.

Отредактировано Diego de Arteaga (2025-12-12 11:48:57)

— Знаете, в нашем сословии всегда было показное презрение к деньгам. Право, как будто быть богатым — это слегка даже стыдно. Но я вижу силу денег не только в доступе к роскоши и исполнении самых странных желаний, но и в том, что они могут быть полезным инструментом, изменяющим мир...
Диего сделал паузу и в подтверждение своих слов добавил:
— Мой отец придерживается такого же мнения. Он вкладывается в будущее Испании — в железные дороги, в портовое хозяйство, в развитие промышленности. Недавно его траст достроил электростанцию и плотину, и теперь часть Мадрида получает воду и свет от этого детища. И вот эта возможность — менять жизнь людей, делать ее легче и лучше, — вот что по-настоящему восхитительно, мадам.
Пока он говорил, Диего размышлял о своем собственном пути. Он пока не обладал проницательностью и деловой хваткой отца, но быстро учился. В Нью-Йорке ему предстоял большой объем работ. Изучение языка и местного рынка, налаживание десятков полезных знакомств, создание цепочки трастов, которая позволит свободно оперировать капиталами в Америке, а возможно, и в Аргентине с Канадой... В конце концов, было бы неразумно упускать такие рынки из виду. Голова шла кругом, но где-то глубоко внутри щекотало приятное чувство — азарт перед началом большой игры.
Диего отломил еще кусок печенья, запил чаем и спокойно ответил на слова об агентах отца:
— Вы очень проницательны, мадам, но едва ли можно назвать людей мистера Моргана-старшего «запыленными». Они двигают индустрией вашей страны, — он тут же спрятал легкую, почти незаметную улыбку. Было очевидно, что миссис О’Доннелл знакома с именами, но, возможно, не до конца понимает истинный масштаб власти и значения этих людей.
Хозяйка дома неожиданно встала, и Диего тут же поднялся вслед за Рут, поставив чашку, действуя почти рефлекторно, в точности соблюдая этикет. Было видно, что женщина взволнованна: когда она произносила имя мужа, голос Рут заметно дрогнул. Диего мгновенно уловил этот нюанс. И когда миссис О'Доннелл обернулась, взгляд графа, полный неподдельной заботы, был сосредоточен на ней, не становясь при этом навязчивым.
Он выдержал паузу и продолжил:
— Полагаю, мне понадобятся и львы, и волки. И я надеюсь, окажусь достаточно умелым дрессировщиком, чтобы остаться при своих руках.
Предложение миссис О'Доннелл было весьма соблазнительным. Правда, имя Астории Гилберт было Диего совершенно незнакомо. Но если подумать, многих ли в Нью-Йорке он вообще знал? Горстку имен, не сходивших с первых полос газет по обе стороны Атлантики. Да несколько случайных, вежливых знакомств с соседями, завязанных во время прогулок по Пятой авеню — обмен кивками и ничего не значащими фразами о погоде.
— Мадам О’Доннелл, вы оказываете мне честь и доверие, о которых я не смел и мечтать. Разумеется, с величайшей признательностью я принимаю ваше приглашение.
Граф проследил, как Рут подходит к камину и берет с полки конверт. Сердце Диего учащенно забилось — он уже знал, что в нем, еще до того, как она озвучила это.
Когда женщина протянула ему конверт, Диего не сдержал порыва и взял его чуть быстрее и резче, чем следовало. Тут же осознав оплошность, он намеренно замедлил движения, словно компенсируя неловкую реакцию.
— Да, разумеется... Благодарю вас, — его голос прозвучал чуть сдавленно.
Мысли уже опережали действия. Эта показная выдержка продлилась недолго. Желание увидеть содержимое взяло верх, и граф аккуратно вскрыл конверт, бегло проверив ключевые детали: суммы, подписи, печати.

Быстро закончив осмотр, граф встретил взгляд Рут с нескрываемым удовлетворением.
— Все оформлено безупречно, мадам. — Диего разгладил конверт ладонью, прежде чем бережно положить его во внутренний карман пиджака. — Ваш муж был профессионалом своего дела. Полагаю, мы действительно можем обойтись без лишних свидетелей.
Главная цель его визита была достигнута. Диего снова занял свое место, позволив себе немного расслабиться. Отказываться от обеда было бы глупо, поскольку аппетит после печенья разыгрался не на шутку, и граф, конечно же, согласился. Теперь можно было поговорить на отвлеченные темы, и вопрос про архитектуру был весьма кстати.
— Не могу сказать, что небоскребы мне по душе. Вспоминая историю о Вавилонской башне, люди, бросающие вызов небу, кажутся мне не столько смелыми, сколько безрассудными. Их гордыня поразительна. Но эти здания вполне соответствуют амбициям людей, живущих в этом городе... К счастью, на нашей улице пока только один чудовищный небоскреб, и то в процессе постройки. Но я рад, что он достаточно далеко от моего дома и не сможет загородить вид, — Диего сделал паузу, было даже удивительно, что он разделял сразу оба мнения — как миссис О’Доннелл, так и ее покойного мужа.
— Что касается архитектуры, то она удивляет своим разнообразием. По крайней мере, в моем квартале все словно хотят превзойти друг друга в роскоши и нелепости.
Граф пояснил:
— Дом, который мы купили, похож на итальянский палаццо, но раз в пять шире соседних. И если снаружи это еще можно счесть монументальным, то внутри... — Диего с легким отчаянием вздохнул. — Это настоящее безумие. Войдя в вестибюль, ты оказываешься в царстве мрамора. Он везде: под ногами, над головой, на стенах. Все цвета и оттенки — красный, пурпурный, черный, белый. Даже потолок там мраморный! Создается ощущение, что ты не в жилом доме, а в усыпальнице какого-нибудь древнего тирана или в холле крупнейшего банка.
А главная лестница ведет в нечто, называемое «Итальянским пальмовым садом». Просторное помещение, полностью выложенное белым мрамором. Впечатляет, конечно, но представьте это зимним утром за чашкой кофе. Холодно, гулко и абсолютно неуютно. Каждый шаг эхом разносится по залу. Вся эта растительность в кадках кажется там чужеродной и искусственной. А может я просто скучаю, по нашим испанским садам...
На лице графа на мгновение отразилось то самое чувство, что на его родине называли морринья — легкая тоска по дому, по привычному и родному. Он встряхнул головой, словно отгоняя наваждение, и подался вперед, вернув голосу прежнюю иронию:
— Говорят, этот дом построил человек, жаждавший любой ценой доказать свое величие. И я в это верю, жаль что у него не было вкуса. Представляете, там есть комната в стиле японского императора, будуар с кроватью бельгийского короля, а в моей спальне камин из черного оникса... Все это вместе — эклектичный кошмар. К такой кричащей, лишенной души роскоши не привык даже я. И да, я непременно переделаю дом на свой вкус. Начну с полов: застелю их деревом или хотя бы коврами, чтобы наконец избавиться от этого вечного ощущения, будто живешь в общественной бане или мавзолее. А дальше будет видно...

Об этом нелепом доме Диего мог бы рассказывать часами. Построил его Чарльз Йеркс* — финансист и магнат, сколотивший состояние на трамвайных дорогах. Его амбиции простирались так же широко, как и фасад особняка: он жаждал места в высшем обществе, для чего и возвел этот дворец, наполнил его шедеврами искусства и даже построил рядом целую художественную галерею. Однако общество Нью-Йорка и Чикаго отвергло его.
Причина была не в недостатке денег, а в избытке скандалов: тюремное прошлое за хищение, скандальный развод и публичная жизнь с юной любовницей на глазах у всего света сделали его персоной нон грата. Его дом стал грандиозным памятником состоянию, которое так и не смогло купить ему главного — респектабельности.
Возможно, поэтому его вдова так быстро избавилась от дома, продав его Луису Хаггину, а Хаггин, уезжая из Нью-Йорка, перепродал особняк агенту испанского герцога за символические 950 тысяч долларов — смехотворную сумму для такого гиганта на Пятой авеню.

Беседа выходила на удивление гладкой. Диего посмотрел на Рут, на мгновение задумался, а потом признался:
— Знаете, мадам, я ожидал сухого делового разговора. Формальностей, бумаг. Все это, конечно, есть, — он слегка коснулся кармана с конвертом. — Но я вижу вашу доброжелательность, ваш здравый смысл. Вы упростили процедуру вместо того, чтобы ее усложнить. Предложили помощь там, где могли бы ограничиться минимумом.
В улыбке графа была искренняя благодарность.
— Для человека, который только начинает вести дела в Америке, ваше отношение — обнадеживающий знак. Спасибо не только за документы, но и за ваш подход. Невероятно приятно быть вашим гостем.

Отредактировано Diego de Arteaga (2025-12-04 09:39:25)

Искренний смех Рут был для Диего неожиданнее и ценнее любого комплимента. Он видел, как меняется ее лицо, и понял, что только что преодолел какую-то невидимую, но важную черту. Ее слова о «мраморной ошибке» были точным диагнозом, который граф и сам поставил особняку, вспоминая старую кастильскую пословицу: «Богатство — это когда ты можешь позволить себе любые ошибки, кроме ошибки вкуса». Как жаль, что сеньор Йеркс ее никогда не слышал.

— Вы слишком добры, мадам, называя это аристократичным жестом, — ответил Диего, следуя за хозяйкой. — Но это скорей моя слабость. Признаюсь, Нью-Йорк кажется мне слишком... твердым. Камень, сталь, стекло. Здесь не хватает тепла старого дерева, напоминающего о доме. О библиотеке, где полы скрипят по-особенному... простите за сентиментальность. Я всегда жил в домах и замках, которым не меньше двух сотен лет. Может быть, мне просто не хватает парочки привидений, которые бы завывали по ночам, чтобы я мог наконец хорошенько выспаться…
При входе в комнату Диего бегло окинул ее взглядом — светлая, уютная, без вычурных деталей. В этой сдержанной элегантности было что-то от мадридских особняков его круга, где роскошь заключалась не в избытке, а в безупречности линий. Эта знакомая обстановка слегка расслабила графа. Он проводил Рут к ее месту, помог ей сесть, занял свое справа от нее, развернул салфетку и положил на колени.
Когда миссис О'Доннелл подняла бокал, Артеага ответил тем же, ловя ее взгляд над хрустальным краем.
— За ваше гостеприимство и за вашу проницательность, — сказал он четко. — Право, мне даже неловко, что у вас я чувствую себя гораздо лучше, чем на Пятой Авеню.
Отпив вина, Диего дал Рут закончить мысль о скорости мира. Она говорила о попутчиках в этой бешеной гонке, и слова ее попали в самую точку. Вот она, та самая формулировка смутной идеи, которая крутилась у него в голове со дня его приезда в Америку.
— Вы правы, мадам. Бежать в одиночку — значит обречь себя на поражение от собственного же невежества. Можно, конечно, самому набить шишек или поплутать в джунглях, надеясь найти дорогу, но у меня нет времени на такие сложности. Поэтому я ищу проводников в этом новом мире. Впрочем, не только проводников, но и друзей.
Разговор об Астории Гилберт заставил его внутренне насторожиться. Тихие фигуры, обладающие реальной властью, всегда были опаснее и интереснее шумных магнатов. История про «проверку на прочность» звучала как вызлв, который его баскская кровь не могла проигнорировать.
Но сама суть этого вызова казалась почти невероятной. Женщина-финансист.
В Испании подобное было немыслимо. Замужняя дама сразу растворялась в личности мужа, теряя право распоряжаться даже своим приданым без его разрешения. Незамужняя или вдова, хоть и могла формально владеть чем-то, на практике упиралась в глухую стену условностей и мужского делового мира, оставаясь вечной несовершеннолетней под опекой отца или брата.
Женщина, управляющая миллионами? Для его сознания это звучало как аномалия, необъяснимое чудо — словно дракон, изрыгающий не пламя, а дивиденды. Поразительно.
Диего слегка склонил голову, его взгляд, полный искреннего интереса, не отрывался от Рут.
— Мадам, это потрясающе. Я буду очень рад познакомиться с этой женщиной-феноменом, — произнес граф не скрывая любопытства. — Но... из вашей оценки этой дамы я понял, что вы хорошо знаете Асторию. Возможно, вы дадите мне совет — каких тем точно стоит избегать в разговоре с мадам Гилберт?
Вопрос о музыке удивил графа, вынудив на мгновение оторваться от стратегических расчетов. Он положил вилку, обдумывая ответ.
— Варварство? Нет. — Диего покачал головой, и в его глазах мелькнула искра той самой юношеской любознательности, которую он обычно скрывал. — Джаз... это хаос, музыка, которая находит свой особый непредсказуемый ритм, выходя за рамки партитуры. В этом есть что-то очень... бунтарское. Впрочем, я, пожалуй, предпочитаю классические мелодии. Знаете, я из тех скучных людей, что ходят в оперу, чтобы ее послушать…
Испанец сделал глоток вина и добавил, его руки пришли в легкое, почти бессознательное движение:
— Хотя фламенко я тоже люблю. И опера, и фламенко — это крик из самой глубины человека.
Он отвел правую руку в сторону, ладонью вверх, как бы представляя что-то далекое и величественное.
— Один ты ловишь издали, в бархате и позолоте оперной ложи, на фоне оркестра.
Потом резко опустил руку, сжал кулак и пару раз отбил им тихий, отрывистый ритм по столу.
— Другой — через дым табака, на расстоянии нескольких шагов, и там только голос, гитара, ладони и каблуки, выбивающие из пола последнее дыхание.
Он разжал кулак, на мгновение растопырив пальцы, а потом сжал обе руки в замок перед собой, крепко, почти судорожно.
— Но корень один: боль, любовь, ревность, смерть!
И наконец, ослабил хватку, разомкнул ладони и одной из них слегка, почти застенчиво, коснулся груди над сердцем.
— И это прекрасно, потому что трогает самую твою душу...
Граф быстро опомнился. Смерть. Какой же он идиот. Сейчас, в доме женщины, потерявшей мужа, он тычет ей в лицо своим театральным пафосом о вечных страстях.
Его взгляд метнулся к лицу Рут. Там не было ни обиды, ни гнева. Только какая-то стеклянная прозрачность, будто его слова не задели ее, а на миг сделали еще более хрупкой. Она не отводила глаз, но в них стояла не его история — там была своя, глубокая и трагическая.
Сердце Диего сжалось от стыда. Весь его красивый спектакль рассыпался в прах перед этой молчаливой, настоящей потерей.
Что делать? Извиниться громко — значит привлечь внимание к ее ране. Промолчать — значило бы проявить трусость.
Испанец сделал единственное, что пришло в голову. Он медленно опустил руку со своей груди на стол — это был жест, больше похожий на поклон. Он не решился поймать ее взгляд, вместо этого его глаза опустились к ее рукам, застывшим на скатерти.
Когда он заговорил снова, в его голосе не было ни театральности, ни пафоса. Только тихая, сбившаяся на акцент, человеческая искренность.
— Простите, — произнес он тихо. — Это было не к месту...

Отредактировано Diego de Arteaga (2025-12-09 09:11:50)