Утро середины мая выдалось на удивление погожим, но мисс Гилберт не замечала ни ласкового солнца, заливающего, через высокие окна, ее кабинет, ни благоухания роз, которые садовник с утра выставил в тяжелых хрустальных вазах, ни всего прочего прекрасного, что окружало ее каждый божий день.
Астория была женщиной привычки, и привыкла, что мир вращается по ее правилам: акции росли, когда она того желала, сделки заключались на ее условиях, а люди... люди, как правило, делали то, чего она от них ожидала. Сегодняшний день, однако, спорил за звание самого худшего из лучших дней в ее долгой жизни.
Впервые за многие годы Астория чувствовала нечто, опасно напоминающее трепет. Это было досадно. Трепет мешал сосредоточиться на бумагах, которые требовали ее подписи — неотложное дело по европейским облигациям, на котором она не могла сосредоточиться и на минуту дольше необходимого, чтобы вообще понять суть.
Дом был доведен до стерильного совершенства. Мистер Барри Мильтон, бессменный дворецкий, существо столь же надежное и бесшумное, как сейфовый замок в ее кабинете, последние три дня лично контролировал прислугу. Особняк на Пятой авеню, обычно представлявший собой оплот респектабельной, деловой тишины, гудел, как улей, готовящийся к приему королевы.
Астория поднялась из-за своего массивного стола из красного дерева. Ей, никогда не бывшей замужем и не обремененной иллюзиями по поводу романтической любви (хотя романы, скрытые от света так же надежно, как ее офшорные счета, случались), вдруг отчаянно захотелось... преемственности. Не просто наследника ее миллионов — для этого существуют трасты. Ей захотелось души.
И она нашла ее. В приюте Ордена сестёр милосердия на Манхэттене.
Лили Маккензи.
Директриса приюта, женщина с лицом, похожим на высохшую сливу, до последнего пыталась отговорить мисс Гилберт.
- Она своевольна, мисс... она дерзкая... она...
- И живая, слава Всевышнему, — отрезала тогда Астория.
Ей показывали дюжину других девочек: миловидных, покорных, с потупленными взорами и заученными улыбками. Они были похожи на фарфоровых кукол, из которых вынули механизм. Лили же смотрела на нее прямо, с вызовом и каким-то отчаянным любопытством. В глазах юной девицы Астория увидела тот же огонь, что заставлял ее саму идти наперекор всему остальному миру.
Она хотела забрать ее сама. Она должна была забрать ее сама.
Но сегодня, как назло, из Лондона пришла шифрованная телеграмма. С восьми утра Астория висела на трансатлантическом телефоне, отдавая резкие, как щелчок хлыста, распоряжения. К полудню кризис был предотвращен, но время упущено.
Пришлось отправить поверенного.
Мистер Бартоломью Торн был превосходным юристом. Он блестяще вел ее дела, умел составлять контракты так, что в них не могло быть двойного толкования. Он был педантичен, точен и совершенно лишен воображения.
-Что может быть проще, — рассуждала Астория, разминая виски, — чем забрать одного конкретного ребенка, указанного в бумагах?
Она лично проинспектировала комнаты, отведенные для Лили. Это было целое крыло на третьем этаже, рядом с ее собственной спальней. Не детская в привычном понимании, а апартаменты в миниатюре. Светлая спальня с изящной мебелью из беленого дуба и кроватью под пологом из французского кружева. И — что важнее — учебный класс, он же гостиная. Здесь не было кукольных домиков. Вместо них Астория распорядилась установить глобус, повесить большую карту мира и заставить книжные шкафы не только Диккенсом, но и Жюлем Верном, и даже — крамола! — основами политической экономии. На комоде лежали не куклы, а новый фотоаппарат «Кодак». Гардероб был заполнен: не рюшами и бантами, а добротными кашемировыми свитерами, крепкими ботинками для прогулок и несколькими строгими, но изысканными платьями из лучшего бостонского сукна.
Астория ждала. Обед — легкий консоме, запеченная форель и бланманже — стынет на кухне.
Мистер Бартоломью Торн, в свою очередь, считал миссию выполненной с обычной для него эффективностью. В приюте его встретила та самая директриса. Она суетилась, предлагала чай и без умолку щебетала о том, какое счастье для приюта милость мисс Гилберт.
- Лили Маккензи, — сухо прервал ее Торн, сверяясь с часами. — У меня мало времени.
- Ах, да, Лили... — директриса на мгновение запнулась, но тут же просияла. — Она уже готова. Такая славная девочка! Сердце радуется.
Торн не был специалистом по детям. Для него они делились на две категории: шумные и тихие. Та, что стояла перед ним через минуту, определенно относилась ко второй. Девочка была опрятно одета в новое, хотя и дешевое платье, и крепко вцепилась в картонный чемоданчик. Она была бледна и молчалива.
Мистер Торн мельком взглянул на ребенка, а затем сосредоточился на бумагах. Директриса подсовывала ему один лист за другим. Подпись об отказе от опеки, подпись о приеме... все было в порядке. Имя "Лили Маккензи" стояло во всех нужных графах. Поверенный не видел девочку насквозь, как это делала Астория. Он видел лишь объект сделки, соответствующий описанию: «девочка, возраст примерно 8-10 лет, пригодна к усыновлению».
Он кивнул.
- Пойдемте.
Всю дорогу в «Паккарде» ребенок молчал. Мистер Торн был этому несказанно рад. Он мысленно прокручивал пункты завтрашнего заседания совета директоров.
Шум мотора под окнами кабинета, выходящими на проезжую часть, заставил Асторию выпрямиться. Она вышла из своего укратия и встала на верхней площадке парадной лестницы, положив руку на резные перила из дуба. Сердце, этот недисциплинированный орган, вновь дало о себе знать.
Хаксли уже открывал массивную входную дверь.
Первым вошел мистер Торн, снимая свой «хомбург». Он выглядел довольным, как человек, только что закрывший выгодную сделку.
- Мисс Гилберт, все формальности улажены. Документы у меня в портфеле.
Астория едва его слышала. Ее взгляд был прикован к той, что вошла следом за поверенным.
Мильтон, всегда безупречный, замер в полушаге, не донеся руку до пальто мистера Торна.
На дорогом персидском ковре в холле стояла девочка. Очень маленькая. С гладко зачесанными каштановыми волосами, бледным, как творог, личиком и огромными, испуганными глазами цвета выцветшей незабудки. Она не смотрела по сторонам. Она смотрела в пол, вцепившись в свой убогий чемоданчик так, словно это был спасательный круг.
В ней не было ни грамма того огня, который Астория искала. Ни капли той дерзости. Ничего того, что она увидела, разглядела в Лили.
И как можно было понять - девочка, которую Торн привёз из приюта не была Лили Маккензи.
Астория медленно перевела взгляд на своего поверенного. Голос ее был спокоен, но под этим спокойствием скрывался лед, способный заморозить Гудзон в июле.
- Мистер Торн. Что это такое?
Торн моргнул, впервые за день по-настоящему взглянув на ребенка, а затем на свою клиентку.
- Мисс Гилберт? Это... это воспитанница. Из приюта. Все бумаги...
- Вы идиот, Торн, — произнесла Астория не громко, но так, что дворецкий невольно отступил на шаг.
Ярость была ее первой реакцией. Эти ханжи из приюта... они подсунули ей то, что они считали нужным. Покорное, тихое, сломленное существо. Они обманули ее.
И что хуже — они обманули Лили. Астория настраивалась на битву, на укрощение, на воспитание равной. Она не настраивалась на... это.
Ее взгляд вновь упал на девочку. Та по-прежнему не двигалась, словно боялась, что любой звук или движение разрушат это невероятное место — мраморный пол, сияние хрустальной люстры, тепло, исходящее от камина.
Астория сжала кулаки. Вернуть? Отправить ее назад, как бракованный товар? Сказать этому ребенку, который, очевидно, был так жестоко обманут, что произошла ошибка? Что ее надежды, какими бы они ни были, — лишь фарс, устроенный сердобольными идиотками?
Она обещала себе сделать что-то хорошее. Астория Гилберт не нарушала обещаний. Но она и не отступала от своих целей. А ее целью была Лили.
- Мильтон, — голос Астории вновь обрел стальную твердость. — Проводите мистера Торна в кабинет. Мне нужно с ним поговорить. И проведите юную леди в гостиную, где она сможет подождать. - Она посмотрела на застывшую фигурку. - А затем... распорядитесь насчет обеда на двоих. В малой столовой.
