Январь 1873 года окутал Санкт-Петербург ледяным саваном. Столица жила в особом, морозном ритме. Нева стояла, скованная толстым, синеватым льдом, превратившись в широкую, безмолвную дорогу, по которой сновали быстрые сани и редкие пешеходы, кутавшиеся в тяжелые шубы. Газовые фонари на Невском проспекте, пробиваясь сквозь колкий, кружащийся снег и морозную дымку, отбрасывали на сугробы призрачные, желтоватые пятна. Ветер завывал в проводах, и этот звук был единственной музыкой стылого города.

Из темноты то и дело выныривали кареты, мягко шурша полозьями по уплотненному снегу. На запятках, топчась и хлопая рукавицами, ежились лакеи. Лошади, покрытые инеем, фыркали, выпуская клубы густого пара.

Карета генерала-адъютанта, графа Павла Андреевича Волынского, была одной из самых богатых. Герб на дверце едва проступал сквозь намерзший лед, но вышколенный швейцар в ливрее с галунами мгновенно узнал ее, едва она свернула на Английскую набережную, к особняку князей Белосельских-Белозерских.

Сегодня здесь давали большой бал. Весь высший свет столицы съезжался в великолепный дворец, чей розовый фасад казался диковинным тропическим цветком, занесенным в снега. Из высоких, ярко освещенных окон лились потоки света, превращая сугробы перед подъездом в россыпи бриллиантов.

Графиня Ольга Сергеевна Волынская сидела в карете, плотнее запахивая соболью шубу. Она возвращалась в свет.

Почти год ее не видели. Тяжелая беременность, едва не стоившая ей жизни, рождение дочки Лидочки, а после — долгое, изнурительное восстановление на водах в Германии. Она вернулась в Петербург лишь к Рождеству. Старший сын, четырехлетний Миша, почти отвык от нее, и сердце Ольги сжималось от вины. Теперь, когда здоровье было более-менее восстановлено, муж настоял на том, чтобы она возобновила свои светские обязанности.

Граф Павел Андреевич Волынский сидел напротив. Мужчина лет сорока пяти, с безупречной военной выправкой, высоким лбом и холодными, внимательными серыми глазами. Его лицо, обрамленное аккуратными бакенбардами, было строгим и не предвещало ни грамма снисхождения ни подчиненным, ни, порой, собственной семье. Он был «большим человеком», близким ко Двору, и его слово имело вес.

И сейчас он был доволен. Его настроение было ровным, почти благодушным. Он смотрел на жену с тем особым выражением собственника, который любуется ценной вещью, вернувшей себе былой блеск. Его молодая жена снова была прекрасна, ее хрупкость после болезни лишь добавляла ей особой, трогательной прелести. Она была его украшением, матерью его детей, и сегодня он снова "представлял" ее свету.

— Выпейте немного воды, Ольга, — скорее приказ, чем просьба. — Вы бледны. Надеюсь, вы не доставите мне хлопот сегодня вечером.

Ольга молча кивнула, отпив глоток из серебряной фляжки. Хлопот. Вся ее жизнь свелась к тому, чтобы не доставлять ему хлопот.

Карета остановилась. Лакей распахнул дверцу. Ледяной воздух ударил в лицо, но был тут же оттеснен волной тепла, хлынувшей из распахнутых дверей особняка. Их встретил гул голосов и первая, еще приглушенная, музыка. Где-то наверху, в главной зале, оркестр уже настраивался.

Пока Павел Андреевич снимал шинель, Ольга сбросила шубу на руки лакея и на мгновение взглянула на себя в огромное, золоченое венецианское зеркало в холле.

На нее смотрела бледная женщина с огромными, темными глазами, в которых застыла усталость. Ей было всего двадцать пять, но она чувствовала себя бесконечно старше. Темные волосы уложены в сложную высокую прическу, по моде дня, с косами и локонами, и украшены нитью жемчуга.

Платье. Муж не поскупился. Оно было из тяжелого, густого сапфирового бархата, который в свете свечей отливал то синим, то почти черным. Глубокое, но пристойное декольте было прикрыто тончайшим брюссельским кружевом, таким же кружевом были отделаны узкие рукава. Модный турнюр сзади делал ее фигуру точеной, подчеркивая тонкую талию, в которую ее снова затянула горничная после месяцев свободы. На шее и в ушах тяжело сверкали Волынские бриллианты — холодные, ослепительные камни, подарок мужа после рождения сына. Они казались ей ледяными осколками Невы, в которые ее заковали, словно реку льдом.

— Идемте, графиня. — Павел Андреевич подал ей руку. Его ладонь была сухой и властной.

Они начали подъем по лестнице, застланной красным ковром. Мраморные перила оказались холодны. Вокруг — море света, цветов, запахов. Пахло дорогим парфюмом, воском от тысяч свечей, шампанским и едва уловимым ароматом зимних роз, доставленных из оранжерей. Дамы в шелках, бархате и кружевах, мужчины в военных мундирах и фраках. Звенели шпоры, шелестели веера, слышался смех и обрывки фраз на французском.

Ольга чувствовала себя хрупкой фарфоровой куклой, которую вынесли на обозрение. На нее смотрели. Лорнеты взлетали вверх. Она слышала шепот за спиной: «Волынская...», «Вернулась с вод...», «Как похудела...», «Говорят, роды были страшные...».

Муж шел с гордо поднятой головой, кивая знакомым. Он вел ее, как триумфатор. Наконец, они вошли в огромную Бальную залу. Сотни свечей в хрустальных жирандолях заливали пространство ослепительным светом. Оркестр грянул начало мазурки. Пары закружились по блестящему паркету. Ольга ощущала легкое головокружение. От жары, от духоты, от слишком яркого света после долгого затворничества. Ей хотелось сесть, но они должны были сперва засвидетельствовать свое почтение хозяевам — князю и княгине Белосельским.

После обмена любезностями Павел Андреевич был немедленно перехвачен группой важных военных чинов. Он коротко кивнул Ольге:

— Побудьте здесь. Я сейчас вернусь.

Он оставил ее у колонны, под высокой пальмой в кадке. Ольга с облегчением вздохнула, на секунду оставшись одна. Она медленно обмахивалась веером, разглядывая толпу. Все те же лица. Все та же петербургская карусель, из которой она выпала на целый год. Она чувствовала себя чужой на этом празднике жизни. Мыслями она была в детской, где тихо сопела Лидочка. Ольга скользила рассеянным взглядом по танцующим, по группам гостей у стен, по блестящим эполетам гвардейцев. И вдруг ее сердце остановилось. Нет. Ей показалось. Это просто обман зрения, игра света на разгоряченном лице.

В нескольких шагах от нее, в проеме, ведущем в соседнюю гостиную, стоял мужчина. Он стоял к ней вполоборота, разговаривая с каким-то пожилым сановником. Стан его был выше многих, с той же гордой осанкой, которую она помнила так хорошо. Тот же темный профиль. Она не видела его пять лет. Пять лет, с того самого лета в Царском, до ее замужества. Пять долгих, бесконечных года, которые вместили в себя целую жизнь: свадьбу, рождение Миши, болезнь, рождение Лиды.мПять лет. Мужчина медленно повернул голову, словно почувствовав ее взгляд. Веер выпал из ее ослабевших пальцев. Это был он. Александр Раевский.

Музыка, гул голосов, смех — все звуки мира в одно мгновение смолкли. Воздух вокруг нее сгустился, стал вязким и невозможным для дыхания. Он смотрел прямо на нее. Неузнавание, затем легкое удивление и... вспышка. Тот самый взгляд, который она хранила в самой глубине памяти все эти годы.

Александр Раевский был здесь. В одном зале с ней. И с ее мужем.