- Нам в самом деле всем очень жаль, - в сотый, наверное, раз, проговорила Джоанна, старательно пытаясь заглянуть за плечо Шейна в темную глубину пустого дома,  как будто рассчитывала не то узреть красоток из каталога женской одежды, не то - батарею пустых бутылок.
Джоанна числилась вроде как лучшей подругой Беверли, а потому они с Шейном испытывали друг к другу взаимную неприязнь, и он остался на пороге зримым препятствием на ее пути, не собираясь ни впускать ее в дом, ни принимать уже порядком навязшие в зубах соболезнования.
Так и не дождавшись ответа, Джоанна нехотя передала принесенное - круглое блюдо, завернутое в полотенце, чтобы сохранить тепло, - и снова попыталась заглянуть в коридор.
- А родители Беверли?..
- Остановились в мотеле.
Глаза Джоанны понятливо округлились, она наверняка уже предвкушала, как будет пересказывать по телефону итоги своей вылазки: они даже на одну ночь не остановились в этом доме, ты представляешь, и, не хочу, конечно, говорить о нем плохо, все-таки это такая трагедия, но, дорогая, я готова поклясться жизнью своих ангелочков, от него пахло спиртным, и это накануне похорон нашей дорогой Беверли...

Джоанна еще раз стрельнула взглядом за плечо Шейна, но, признав поражение, прикусила тщательно накрашенную губу - если подумать, Шейн ни разу в жизни не видел ее без завивки и яркой помады, даже в публичном бассейне: как и прочие жительницы Хелены, Джоанна Бойл свято чтила свое право на прилюдное ношение боевой раскраски и, по словам своего мужа, тратила немалую часть его заработка на скупку всевозможной продукции Эйвон. Впрочем, Пол мог себе это позволить: страховая компания, в которой он числился помощником управляющего, набирала обороты, и Бойлы всерьез подумывали насчет переезда в Бирмингем, и то, с какой частотой они заводили разговор об этом на каждом барбекю, устраиваемом обитателяи Коул-стрит, бесило Шейна не меньше, чем попреки Беверли.
- Пол передает свои искренние соболезнования - он остался с детьми, но я подумала, что тебе не помешает домашняя еда, - несмотря на то, что на словах Джоанна представляла собой воплощение христианского милосердия, Шейн отчетливо различил сияющее самодовольство и пообещал себе, что непременно постарается выписать Полу столько штрафов, сколько раз тот в очередной раз припаркует свой кадиллак прямиком под знаком "парковка запрещена".
- Спасибо, - нехотя выдавил Шейн, большая часть благодарности которого адресовалась к увесистому и еще теплому блюду явно прямиком из духовки: к Джоанне он мог относиться как угодно, но ее мясные пироги славились на всю Хелену и могли бы отчасти скрасить Шейну свежеощущаемое вдовство. - Увидимся завтра. Приходите обязательно и детей с собой берите.
У Джоанны отвисла челюсть - она явно не рассчитывала, что на похороны миссис Бротиген ее будут зазывать как на барбекю. Шейн спохватился на ее реакции, прижал к себе покрепче принесенную снедь и многозначительно потянул на себя дверь:
- Ну, спасибо, что зашла. До завтра.
Джоанна в последний раз скептически оглядела его мятый домашний свитер, принюхалась, на мгновение приобретя сходство с лисицей, наконец-то сошла с крыльца и исчезла в мягких октябрьских сумерках, ежась в своем манто, предмете зависти всех ее подруг, и Шейн, на всякий случай убедившись, что других соболезнующих на горизонет не виднеется, запер дверь и отправился на кухню.

На кухне в живописном беспорядке громоздились всевозможные кулинарные формы с остатками пирогов и жаркое, в течение двух последних дней исправно носимые к дому помощника шерифа Бротигена, так трагически потерявшего всеми любимую (но не от всего сердца) супругу, между ними высились опустошенные пивные банки, мойка, заваленная грязной посудой, ужаснула бы Джоанну Бойл, прорвись та внутрь дома, но Шейна этот беспорядок мало трогал. Он развернул веселенькое кухонное полотенце с цыплятами, торопясь добраться до содержимого, отыскал вилку и в полумраке темной кухни, скудно освещаемой фонарем на заднем крыльце и тусклым светомот крохотного телевизора в гостиной, ткнул вилкой в крышку из фольги, сдирая ее.
- Вот сука, - разочарованно пробормотал, когда вместо ожидаемого пряного, перченого и мясного содержимого его взгляду предстали макароны с сыром. - Экая дрянь.
Но макароны были еще горячими, сыр - аппетино подтаявшим, и Шейн, не размениваясь на тарелку, подхватил со стола бутылку виски, которую так неосторожно оставил на кухне, налив себе первый стакан за этот совершенно невыносимый вечер, и отправился в гостиную, придерживая блюдо с макаронами свободной рукой: в отсутствие Беверли он иногда позволял себе вести себя как бродяга, по ее меткому выражению, и теперь, видимо, мог поступать так на постоянной основе.
Он уже устроился на диване, намереваясь продолжить надираться, чтобы на следующий день единственным, что его заботило бы, было адское похмелье, когда зазвонил телефон в прихожей.
- Твою мать, - телефон звонил и звонил, но Шейн был по горло сыт соболезнованиями разной степени искренности, и, стоило трезвону умолкнуть, удовлетворенно вздохнул, пытаясь уследить за сюжетом очереного шоу Эббота и Костелло.

Он, должно быть, задремал - и проснулся на взрыве телевизионного хохота, но за этим хохотом было кое-что еще. Шаги - кажется, негромкие шаги, и хмель частично слетел с Шейна, а отточенные островах инстинкты вздернули его с дивана быстрее, чем мог бы это сделать стук в дверь.
Кому бы не пришло в голову вломиться к нему в дом накануне похорон жены, Шейн собирался как следует проучить ублюдка - тупая, нелепая злость на Бев, которая нашла способ свалить от него, требовала выхода.
Сжав кулаки и стараясь не шуметь Шейн мягко двинулся на звук, всматриваясь в полумрак, и остановился у входа на кухню - из приоткрытой задней двери тянуло прохладой, холодная луна серебрила хромированные детали плиты, кран на мойке, мельхиоровые стрелки настенных часов, подарка родителей Шейна на свадьбу, место которым Беверли определила на кухне.
- Эй, ты вломился в дом помощника шерифа, приятель, и я сейчас вобью этот факт в твою тупую башку.

От раздавшегося в ответ голоса по позвоночнику Шейна прокатилась волна холодного ужаса - голос он узнал, тот, пусть чуть хрипловатый и глухой, определенно принадлежал Беверли, вот только Беверли сейчас никак не могла оказаться на их кухне.
Отшатнувшись от хрупкой фигурки, двинувшейся ему навстречу, он наступил на пустую жестянку из-под пива - она немелодично заскрежетала под ступней, острый край проник даже сквозь носок, и Шейн осознал, что все это не сон, как раз в тот момент, когда яркий свет залил их тесную кухоньку, окончательно подтверждая, что Беверли вернулась домой.
В том самом парадном платье, слишком модном по меркам Хелены, слишком открытом, слишком шелковом - Шейн сам отобрал это платье и отвез его утром в ритуальное агентство, несмотря на то, что мать Беверли наверняка настояла бы на чем-то другом. С прической, которая наверняка потребовала и времени, и усилий. Даже с помадой, как будто они собрались в кино или на ужин к соседям. Беверли - совершенно как живая, во плоти.

Ласковое прозвище, одно из их ласковых словечек, резануло ухо - Шейн с силой втянул воздух сквозь зубы, почти уверенный, что сейчас почувствует и любимый парфюм жены, но вместо этого вместе с прохладой, тянущейся из приоткрытой задней двери, его обоняния коснулся другой запах, едкий, чем-то схожий с жидкостью для чистки труб. Шейна замутило - не то от запаха, не то от выпитого за вечер, не то от всего сразу, и он сделал еще шаг назад, налетая на старый и видавший лучшие времена холодильник, уродливо занимающий приличную часть кухни.

- Не подходи, - выдавил он, выставляя вперед руку, не уверенный, что не сойдет с ума, если его рука в самом деле коснется... чего-то. - Стой, где стоишь... Кто ты, черт возьми, такая?
В глазах Беверли плескалось недоумение, беспокойство, обида; Шейн сглотнул поднявшийся к горлу ком, с силой провел свободной рукой по лицу - обычно помогало, но не сейчас: его мертвая жена так и стояла посреди кухни, залитая электрическим светом, в своем синем платье, которое Шейн любил и ненавидел с одинаковой страстью за то, как оно на ней сидело, как подчеркивало фигуру и блеск глаз.
Он скользнул взглядом ниже - шелковые чулки намокли на пальцах, туфель не было и в помине, как будто Беверли не то забыла их впопыхах, не то выпила слишком много и решила обойтись без низ...
Как в день их знакомства, еще в Бирмингеме. Шейн несколько секунд провел, разглядывая ступни жены, а потом резко вскинул голову, и движение отдалось в моментально занывших шейных позвонках.

  - Беверли? - неуверенно позвал он. - Бевви, детка, что ты здесь делаешь?
Что-то было не так - в линии ее плеч, в том, как она наклоняла голову, в звучании ее голоса, даже в том, как ложились тени в вырезе платья, в запахе, который время от времени возвращался, пробиваясь сквозь запах лака для волос и косметики.
- Это правда ты?
Сквозь пьяную растерянность, даже шок, проступал ужас, но вместе с этим ужасом нарастала надежда: это все какая-то ошибка, невероятная ошибка, они засудят всех этих чертовых тупиц в больнице. каждого до последней медсестры, но особенно - того доктора, который подписал свидетельство о смерти Беверли, лежащее прямо сейчас на столике в коридоре.
Эта почти детская вера в чудо боролась в Шейне с тем, о чем буквально вопили его инстинкты, и это противоречие, сводящее его с ум, все же заставило его податься вперед и коснуться плеча Беверли. Пальцы сжали прохладную, совершенно не нагревшуюся от тепла тела ткань, потянули, смяли - костяшки коснулись такой же прохладной плоти, плотной, неподатливой, бледной, как рыбье брюхо.
Мертвой - это ощущение, ощущение мертвой плоти под руками Шейн хорошо помнил, сколько бы не выпил.

- Черт! - сорвалось громко, даже слишком громко, и Шейн бросился прочь с кухни в безопасную темноту коридора, едва подсвечиваемого телевизором. У столика с телефоном он снова развернулся, выставляя в сторону жены будто оберег листок с городским гербом - свидетельство о смерти, полученное им утром: без него миссис Бротиген не приняли бы для подготовки к прощанию.
- Ты не можешь тут быть!
Но она была тут - его мертвая, мертвее не бывает, жена. Такая же красивая - слишком красивая. Такая же настоящая - плотная, осязаемая, а не алкогольный призрак. Это просто не могла быть ничья отвратительная шутка, Шейн видел Беверли прямо перед собой, видел - и не мог понять, как это возможно.

Злилась она точь в точь как его настоящая Бев - даже выругалась, перестав изображать из себя леди и напомнив Шейну ту девчонку, от которой он потерял голову, едва вернулся с Тихого океана. Было, от чего потерять - и, наверное, именно это никак не давало Беверли вписаться в слишком закоснелый, слишком консервативный мирок Хелены. Шейн был готов отчасти мириться с этим: с ее капризами, угрозами, сменой настроений, транжирством, даже с ее прошлым; в какой-то мере, казалось ему, это выделяло и его самого среди всех мужчин Хелены, которым явно куда меньше повезло с женами в койке, но все это не шло ни в какое сравнение с тем, что Беверли выкинула теперь.
Эта мысль - что он единственный в Хелене, чья жена вернулась с того света, и что она запросто доведет до инфаркта своих родителей, заявившись сейчас к ним, - заставила его коротко рассмеяться. Этот хриплый истеричный смешок напугал его до полусмерти, как и вскрик Беверли, поймавшей в зеркале свое отражение.
Он тут же заткнулся, второй смешок так и умер в горле - на лице Беверли, когда она снова повернулась к нему, был написан настоящий, неподдельный ужас. Такое просто невозможно сыграть, изобразить по заказу - Шейн насмотрелся на страх, и знал, как он глядит из зрачков, как кривит губы, как проходит по телу мелкой дрожью.

Что бы не случилось, что бы не заставило Беверли вернуться домой, она не знала, что с ней произошло - и осознание этого факта подействовало на Шейна как выплеснутая в лицо ледяная вода. Его собственный шок и сосущая боль от потери едва ли могла сравниться с тем, что должна была узнать Беверли - и страх в ее голосе задел его за - ха-ха - живое.
- Там написано, - просипел Шейн, кивая на смятое свидетельство о смерти в ее кулаке, и торопливо откашлялся: сквозь опьянение до него то и дело доходили какие-то разрозненные, невероятные факты, а он никак не мог собраться, чтобы понять, наконец, что здесь происходит. - Ты... Ты... Тебя вскрыли, потому что такие правила, сладкая. Ты ничем не болела, кроме, ну, того случая...
Голос его пресекся, Шейн хлопнул себя по щекам, перестаравшись, но короткая боль помогла собраться с мыслями и не удрейфовать на хищные скалы прошлого.  Сквозь окна гостиной комнату окатил свет приближающегося автомобиля, за ним другого, третьего - Шейн прищурился и замотал головой:
- Ты ничем не болела, поэтому, когда ты умерла, в больничном морге тебя вскрыли, чтобы убедиться, что смерть наступила по естественным причинам, - в процессе пересказа знакомого любому копу сценария ему почти удалось убедить себя, что это не имеет отношения к Беверли, но, стоило взглянуть на шов, припудренный, но все же довольно заметный в глубоком вырезе, как Шейн снова на всей скорости врезался в реальность.

- Все написано вот там, посмотри, я...
В дверь застучали - этот стук Шейн узнал бы и во сне, он сам умел так стучать, научился во время стажерства, и этот звук буквально требовал: откройте, здесь представители закона.
- Шейн! - донесся с улицы голос шерифа Саммерса. - Шейн! Ты дома? Открой, приятель, дело срочное...
Что могло быть срочнее, чем его вернувшаяся с того света мертвая жена, Шейну не могло прийти и в голову, но он дернулся на голос, как хорошо обученная собака, однако остался на месте.
- Шейн, у нас тут федералы! Это насчет Беверли!
Это решило дело: как и любой сельский коп, Шейн федеральных агентов не жаловал и считал их манерными нахлебниками. Даже если они что-то знали насчет этого фокуса, который как-то провернула Бев, последнее, чего Шейну хотелось бы, это чтобы федералы обскакали его на его собственном поле. Беверли была его женой, Хелена была его родным городом - во всем, что здесь происходит, он вполне мог разобраться без федералов.

- Спрячься, - прошипел он Беверли, почти вталкивая ее в гостиную, где засыхали недоеденный макароны с сыром от Джоанны Бойл, и открыл дверь, оглядывая визитеров.
За спиной стоявшего впереди Саммерса торчали еще два каких-то хрена - по пиджакам Шейн сообразил, что это и есть означенные федералы, и смерил обоих неприветливым взглядом.
- Ты уж нас извини, - начал Саммерс, отирая пот с лысины, - я понимаю, тебе сейчас и так туго пришлось, но тут ведь какое дело, я тебе звонил, но о таком, все же, нужно сообщать лично...
- Что случилось? - Шейн все еще разглядывал федеральных агентов, к тому же, у него было неотложное дело в гостиной, а потому ждать, пока Саммерс перейдет к делу, не хватало никакого терпения.
Саммерс поморщился от крепкого аромата виски, которым Шейн старательно накачивался весь вечер, едва в холодильнике закончилось пиво, и закивал:
- Да, да, конечно. Это насчет Беверли, представляешь, сегодня нам сообщили, что ритуальное агентство, где оставалась Беверли, было ограблено, и...
- Мистер Бротиген, вы знаете, где сейчас может быть ваша... тело вашей жены? - вступил в разговор один из федералов, повыше и покрупнее, возможно, вожак в этой шайке.
Шейн мысленно окрысился - даже пьяным он все еще оставался офицером Бротигеном, а не каким-то там закладывающим за воротник мистером.
- Днем я видел ее в поминальном доме, завтра у нее важный день, - съязвил он и тут же пожалел: лицо Саммерса вытянулось еще сильнее.
- Ты извини, Шейн, - попытался тот как-то снизить градус неприязни, - это агенты Фергюссон и Пайк, они приехали сегодня вечером, тут такое дело...
- Ваш жена подписала кое-какие бумаги, - снова встрял Пайк. - Похороны придется отменить.
- Отменить? - истерически засмеялся Шейн и покачнулся, хватаясь за дверь. - Что вы несете?!
- Тело вашей жены исчезло, вы знаете, мог кто-то его выкрасть? - второй тоже вмешался, окончательно отодвинув Саммерса и явно пытаясь заглянуть за плечо Шейну.

Шейн встал ровнее, преграждая путь в дом, и нахмурился: что-то в этой настойчивости ему совсем не нравилось.
- Я не понимаю. Кто-то украл тело моей жены из ритуального агентства? Но зачем?
Агенты переглянулись, будто обмениваясь телепатическими сигналами, и снова уставились на Шейна.
- Мы надеемся выяснить это, мистер Бротиген, - Пайк явно нарывался. - Ваша жена подписала документы, согласно которым после смерти ее тело должно поступить для исследований в ЦПКЗ в Атланте. Нарушение этого пункта, боюсь, грозит большими неприятностями.
- Впервые об этом слышу! Неприятностями для кого? - разозлился Шейн, все еще не понимая, какое дело двум федеральным агентам до пропавшего тела.
Они снова переглянулись и Фергюссон достал из внутреннего кармана пухлый конверт:
- Это копия документов, мистер Бротиген. Думаю, вам следует ознакомиться. И пожалуйста, если у вас есть какие-то догадки, где может быть тело миссис Бротиген, сообщите нам.
Шейн нехотя принял переданный конверт и покачал головой:
- Я оставил ее в похоронном доме на Кларк - второе агентство в нашем городе для цветных, других вариантов нет. А почему это так важно?
Нет ответа - федералы, развернувшись, направились к припаркованным автомобилям. Саммерс протянул руку и пожал Шейну плечо в знак допустимой в мужском обществе Хелены поддержки:
- Мужайся, сынок. Мы обязательно сделаем все. чтобы найти Беверли. Не представляю, как тебе сейчас трудно.
- Да, да, - рассеянно отозвался Шейн, медленно трезвея, и, едва Саммерс сошел с крыльца, захлопнул дверь и поторопился в гостиную, размахивая конвертом и стараясь не орать - звука отъезжающих автомобилей так и не было слышно:
- Что это за дерьмо, Бев? Во что ты, черт возьми, снова вляпалась?!