Сестра, миловидная черноглазая француженка Флоранс, которая некоторым везунчикам позволяла звать себя "Фло", намекая на некоторую возможную близость и даже интимность, задержалась в палате, аккуратно поправляя подушку под рядовым Маршем, приходящим в себя после снотворного - его полностью забинтованная, будто у мумии, голова казалась какой-то несииметричной, и Джон старался не думать, что там у Марша вместо правого уха, со стороны которого сквозь бинты проступала высохшая кровь и желтоватая дезинфецирущая мазь, а заодно и со всем остальным телом под слоем бинтов. Впрочем, смерть Маршу уже не грозила - медсестрички шептались между собой о чуде, пока устраивали переведенного из "мертвецкого" цоколя сортировки Марша в их крыле ускользнувших от цепких лап Харона, - и время от времени он приходил в себя. Эти краткие моменты просветления Джон со своего места мониторил и, заметив шевеление на крайней койке, принимался с наигранной бодростью расспрашивать Марша, что он собирается сделать первым, вернувшись домой, не давая тому соскользнуть в пучину опасений, что невеста не захочет связывать свою жизнь с инвалидом, какими бы героическими не были обстоятельства получения Маршем своих увечий..

В этой палате каждый, наверное, так или иначе опасался примерно того же - даже капитан Уэнрайт, чью руку, посеченную осколками, пришлось ампутировать, и который никак не мог собраться и написать об этом жене и детям-подросткам.
Джон написал Виоле сразу же, едва смог складывать слова в осмысленные предложения и держать карандаш - но, учитывая, как работала военная почта, предполагал, что ответ застанет его уже на пункте отбытия. Да и с точки зрения Марша и того же Уэнрайта, он еще легко отделался - подумаешь, не сможет протанцевать всю ночь напролет, принять участие в марафоне или скачках, так что Джон старался поменьше разглядывать пухлые повязки на своем бедре, топорщившиеся корпией и вонючей маслянистой мазью, с нетерпением ожидая визитов Лео, который сохранял оптимизм даже в стесненных условиях военного госпиталя, устроенного в разбомбленном кайзеровскими войсками пригороде Реймса.

Фдоранс - Джон не был пожалован правом звать ее "Фло", - наконец-то покинула палату, подошвы ее резиновых туфель проскрипели по паркету в коридоре и зашлепали по лестнице. Встрепенувшись, Джон выбрался из-под простыни и, завернувшсиь в нее наподобие греческой тоги, поковылял к окну, под подоконником которого прятал от бдительных медсестер сигареты, местные, дурные, отдающие геранью, но все же сигареты. В палате курить было строжайше нельзя - но Джон еще не получил разрешения таскаться по всей территории к курилке - и беспардонно нарушал запрет, пользуясь молчаливым поощрением остальных раненых.
- Джон, - пробормотал пришедший в себя Марш с крайней к окну койки, его глаза лхорадочно блестели, пересохшие губы едва открывались. - Джон, дай затянуться...

Джон с сожалением взглянул в почти пустую свою контрабандную пачку, выбил последнюю сигарету и, смяв пачку, отправил ее за высохший до угрожающей желтины фикус в массивном горшке в углу.
- Сейчас, приятель, давай-ка только не сдай меня Фло, кгда вы снова будете миловаться перед отбоем, - попросил, прикуривая и цепко прикусывая сигарету зубами, чтобы освободить себе руки для марш-броска до койки Марша.
Тот не то засмеялся, не то закашлялся, но сразу же застонал, когда Джон тяжело опустился на его койку, возмущенно заскрипевшую пружинами.
- Фло тебя не помилует, - прохрипел он с закрытыми глазами, - разве что Лео вступится - вот кто уговорил бы ее на что угодно, она бы нам сама сигареты подкуривала...
Он затянулся подставленной сигаретой и резко открыл глаза - Джон едва успел стереть с лица сострадание.
- Вот бы шоколада, даже этого серого, которым нас пичкали на позиции, - сизоватый дым облаком окружил голову Марша, придавая ему сходство с хэллоуинской тыквой, в которой не потушили свечу. - Почта была?..

Явление Каплана всей палатой было встречено заметным воодушевлением. Технически, Лео уже отбыл из-под несколько навязчивой опеки медсестер - швы зашивали хорошо, без осложнений и сюрпризов, - но так или иначе находил способ навестить выбывших из строя приятелей, не делая, впрочем, большого секрета из того, как именно ему это удается: пересказами любовных похождений Каплана, подчас выдуманных, развлекался весь взвод в перерывах между стычками с немцами, и то, что суровая Флоранс пала жертвой обаяния черноглазого Лео, никого не удивило.
Как не удивляло и то, что Лео использовал свое обаяние, чтобы передать в палату контрабандный шоколад и папиросы.

- С этих харчей только унывать, - смеясь, Джон поднялся навстречу, ткнулся в плечо Лео - до сих пор было странно осознавать, что лишь благодаря Лео он сейчас здесь, среди живых, и практически невредим. Стоило подумать об этом, как навалились непрошенные воспоминания: густой, пряный запах вывороченной разорвавшимися снарядами земли, пороха, крови и меди, ослепительная, обжигающая вспышка боли, то, как его отбросило от орудия, гул в ушах - и сквозь все это голос Лео, полный уверенности. Джон в тот момент едва разбирал, что говорит ему Каплан - оглушенный, продолжал спрашивать, попали ли они, попали ли, а потом и вовсе отрубился, а голос Лео продолжал звучать в ушах, даже когда Джон очнулся уже на сортировочном пункте в госпитале, когда какой-то усатый хрыч с замашками профессору сунул пальцы ему в бедро и что-то возмущенно завопил по французски, как будто Джон исключительно по собственному желанию поймал собой этот чертов осколок.
Джон поежился, встряхнулся, сбрасывая тот свой липкий, холодный страх смерти - и улыбнулся в лицо другу, принимая драгоценную пачку.
- Ого, американские! Боюсь спросить, какой ценой! - присвистнул, разглядев марку, и торопливо ободрал бумажную ленту. - Лучше - сам видишь, скоро смогу обойтись и без костыля.

Марш, оживленно вгрызавшийся в свою порцию разделенного шоколада, снова лающе засмеялся:
- Джонни не хочет, чтобы миленькие сестрички шарили у него в подштанниках, поправляя утку, - тяжело дыша, выговорил он сквозь смех, заставляющий его содрогаться. С ближайших коек тоже засмеялись - только присутствие медсестер еще заставляло их оставлять при себе казарменные шуточки, но без пригляда даже Марш, молоденький фермерский сынок из Оклахомы, давал себе волю, нахватавшись за год в окопах.
- Меня ждет самая горячая девчонка в Нью-Йорке, - парировал Джон, подкуривая сигарету из новой пачки и щурясь от дыма, - свои подштанники я берегу как зеницу ока. Что там, Лео, что говорят - доктора болтают между собой по французски, газеты тоже на французском, сестрам запрещено нам что-либо рассказывать, чтобы мы не волновались, как будто все там нас уже не касается... Мы наступаем? Что там Союз?

Чтобы не дымить рядом с лежащими, Джон потащил Лео к окну, толкнул раму в чешуйках отслаивающейся краски - давно отцветшая запущенная сирень вокруг госпиталя не жаловалась на табачный дух, - и подставил лицо солнцу, почесывая жутко зудящее бедро.
Хороший, американский табак обволакивал рот терпкой горечью, заставлял смотреть на мир веселее - они и без того понимали, что, отступай союзнические войска, госпиталь бы эвакуировали в первую очередь, а пока за эту неделю даже в небе стояло затишье. Временное, нет ли - им, выжившим в этом без малого месячном бою, и эти несколько дней были за счастье, и ничего удивительного, что они пользовались этим выпавшим моментом на всю катушку, в меру своих возможностей, ухлестывая за медсестрами, отсыпаясь, капризничая из-за слишком горячего бульона или черствого хлеба.