Египет остался позади туманным, пряным маревом, сотканным из душного аромата нильского ила, сладковатого - лотосов и  раскаленного песка. Путешествие, которое должно было стать медовым месяцем, квинтэссенцией романтики и безмятежности, обернулось чем-то совершенно иным – шокирующим, будоражащим и, как ни странно, невероятно вдохновляющим. Рут Гольдман, сходя с трапа трансатлантического лайнера на твердую землю Нью-Йорка, чувствовала себя заряженным ружьем, готовым выстрелить в любую секунду.

Трагедия на «Принцессе Египта» стала тем камнем, что всколыхнул сонное озеро ее творческого воображения. Убийство юной иранской принцессы по-настоящему чудовищное происшествие. Но в этом ужасе крылась захватывающая драма. Вся картина стояла у Рут перед глазами: бархатная ночь над Нилом, тихий плеск воды о борт теплохода, приглушенная музыка, а затем – короткий, пронзительный крик, утонувший в безразличном стрекоте цикад. И скорое, почти подозрительно поспешное, признание стража, человека с выжженными солнцем лицом и бездонной скорбью во взгляде. Он отдал себя в руки правосудия так покорно, словно это было единственным возможным исходом, предначертанным звездами. Слишком просто. Слишком очевидно. Что-то не сходилось и Рут хотелось разгадать эту загадку.

Всю долгую дорогу домой, под мерный гул корабельных двигателей, Рут не расставалась с блокнотом. Она исписывала страницу за страницей, зарисовывая план палуб, составляя списки пассажиров, набрасывая психологические портреты. Ее героиня – не юная принцесса, нет, – а проницательная американка, путешествующая со своим солидным, немного старомодным мужем. Она подмечает детали, которые ускользают от официального следствия. История росла и ветвилась в сознании молодой миссис Гольдман, обретая плоть и кровь, и нетерпение сжечь ее на бумаге стало почти физической болью.

И вот они дома. В их новом, огромном, пахнущем свежей краской и воском для паркета доме. Исаак, едва переступив порог, был перехвачен дворецким и, даже не сняв дорожного пальто, скрылся в кабинете, чтобы разобрать накопившуюся корреспонденцию. Рут не обиделась. За те недолгие месяцы знакомства ей удалось немного узнать Исаака Гольдмана и, как оказалось, дело было для него воздухом, которым он дышал. Она же, полная творческой лихорадки, поднялась в спальню. Мысль о том, чтобы «прилечь и отдохнуть», как заботливо предложил Исаак, казалась ей кощунственной. Отдыхать? Когда в голове бушует целый мир, требующий воплощения?

Она быстро переоделась из дорожного твидового костюма в легкое домашнее платье из шелка, чувствуя, как спадают путы долгого путешествия. Предвкушение приятно щекотало нервы. Рут подошла к изящному секретеру, который выбрала для своего будущего будуара, и с разочарованием обнаружила, что все его ящички девственно пусты. Ни пера, ни чернильницы, ни, что самое главное, бумаги. В их новом, еще не до конца обжитом гнезде, порядок был пока что лишь внешним.

Ну конечно, где же еще быть бумаге, как не в кабинете мужа? Место, где вершились великие дела, наверняка было заполнено стопками всех возможных сортов и форматов. Тихо ступая по мягкому ковру, она спустилась вниз. Дверь в кабинет оказалась приоткрыта, будто приглашая ее войти.

Исаак не сидел за столом, разбирая бумаги. Он стоял посреди комнаты, ссутулив могучие плечи, и в его позе было столько бессильной ярости, что сердце Рут инстинктивно сжалось. В руке он сжимал скомканный лист бумаги, а потом, с глухим, гортанным рыком, который она никогда прежде не слышала, его кулак обрушился на полированную поверхность стола. Рут вздрогнула.

Осторожно, стараясь не издать ни звука, она постучала костяшками пальцев по дереву, выдавая себя. Исаак вздрогнул и резко обернулся. На мгновение в его глазах промелькнуло что-то дикое, чужое, но, узнав ее, Гольдман же смягчился. Маска гнева опала, уступив место бесконечной, вселенской усталости.

Он шагнул ей навстречу, когда она вошла, и грустно улыбнулся.

— Я, внезапно, обнаружила, что в секретере нет ни бумаги, ни чернил, а мне надо было...кое-что написать. Подумала, что у тебя точно должны быть необходимые материалы, - Рут поймала взгляд Исаака и посмотрела на него прямо, но мягко, так как могут только женищны.

Рут почувствовала, что муж хочет воздвигнуть между ними стену. С одной стороны – его мир, мир больших денег, опасных сделок и жестоких конкурентов. С другой – ее мир, мир шелковых платьев, званых ужинов и, возможно, невинного хобби вроде писательства, шитья, благотворительности. Но Рут не для того выходила замуж, чтобы быть красивым приложением к состоянию. Одним из главных условий их союза была ее финансовая независимость, ее право на собственную жизнь, а значит – и на сопричастность к его жизни. Брак был для нее партнерством, а не покровительством.

Она почувствовала, как ее пальцы инстинктивно сжимают его ладонь, сильнее, чем требовала простая ласка. Она не отстранилась. Предвкушение творческой работы испарилось без следа, вытесненное тревогой.

— Не заставляй меня думать, что наши беды – это только твои беды. Я видела твое лицо, когда вошла. Расскажи мне, что случилось.

Она сидела на его коленях, так близко, что чувствовала мерное биение его сердца прижатой к его груди рукой, но слова мужа, казалось, отбросили ее на милю. Он предлагал ей роль красивой, любимой, но совершенно бесполезной куклы. Той самой, чья единственная функция — быть утешением, тихой гаванью, куда можно вернуться после настоящей бури, не дав ей даже намочить подола платья.

Все ее творческое предвкушение, та лихорадка, с которой она искала бумагу для своего романа, показались вдруг инфантильными и глупыми. Там, на Ниле, была выдуманная трагедия, игра ума. Здесь, в этом пахнущем кожей и дорогим табаком кабинете, разворачивалась настоящая драма, и главный герой этой драмы только что вежливо попросил ее выйти из кадра.

На кольце царя Соломона было написано «И это тоже пройдет». Но Рут не хотела, чтобы тревоги ее мужа прошли мимо нее.

Она не дернулась, не спрыгнула с его колен. Вместо этого Рут медленно повернулась в его объятиях, чтобы сидеть лицом к нему. Она завела свою руку за спину и взяла его руку, ту, что гладила ее спину, переплела свои пальцы с его, останавливая успокаивающее движение. Серьезный и внимательный взгляд встретился с его — усталым, любящим, но твердо вознамерившимся ее защитить.

— Это прекрасный план, Исаак, — сказала тихо Рут и улыбнулась, — Наверное, так живут девяносто девять процентов семей в этом городе. Но ведь мы договаривались не о такой жизни.

Она почувствовала, как он слегка напрягся. Гольдман не ожидал сопротивления, наверное его покойная жена вообще бы не задала никаких лишних вопросов, а молча позволила мужу самому решить возникшую проблему. Но Рут была не она. И не хотела бы быть похожей на этих женщин, вечно подчиняющихся своему благоверному. Она уже жила в таком браке с Олливером. Несомненно, это было лучшее время в ее жизни, наверное, лучшего брака и представить тяжело...

— Ты сказал «крах», — продолжила Рут, не отводя взгляда. — А потом сказал «не фатально». Эти два слова плохо сочетаются в одном предложении. Звучит так, что мой генерал близок к тому, чтобы проиграть войну.

Рут запустила пальцы в его густую шевелюру и мягко начала массировать голову мужа, позволяя ему закрыть глаза и немного расслабиться, отдаться этому моменту и просто насладиться тем, как она его касается.

— Я не просила тебя оберегать меня, — твердо продолжила Рут, когда муж довольно что-то промурлыкал. — Финансовая независимость, о которой мы говорили, Исаак... Я просила о ней не для того, чтобы скупать бриллианты без твоего ведома. Я просила о ней, чтобы быть партнером, а не содержанкой.

Она осторожно высвободилась из его рук и встала на ноги. Теперь она стояла перед ним, пока он сидел в своем массивном кресле. Диспозиция изменилась. Она больше не была утешительным призом, устроившимся на коленях.

— Нужны деньги, — констатировала миссис Гольдман и уперлась бедром в дубовый стол, скрестила руки на груди и выглядела сейчас довольно грозно. — Деньги, которые ты не можешь достать быстро.

Это был не вопрос. Это было повторение его же слов, но уже в другом контексте. В контексте не его личной проблемы, а их общей.

— Сколько? — перебила она уже готовую сорваться с его уст фразу. И тон Рут давал понять, что просто так Исаак от нее не отделается.

Если несколько минут назад она чувствовала себя фарфоровой статуэткой, которую бережно переставляют с полки на полку, боясь разбить, то теперь в каждом её движении сквозила осознанная грация хищницы, готовой к прыжку. Та дьявольская искра, промелькнувшая в улыбке Исаака, не напугала её — напротив, она отозвалась в её собственной душе странным, горячим эхом. Это был азарт. Тот самый, которого ей не хватало в размеренной жизни, тот самый, который она пыталась сублимировать, хватаясь за перо и бумагу, чтобы описать чужие преступления и страсти на берегах Нила. Реальность оказалась куда вкуснее вымысла.

Ее пальцы скользнули по лацканам его пиджака, расправляя несуществующие складки. Рут чувствовала, как внутри неё разжимается тугая пружина обиды, уступая место спокойствию. Она добилась своего.

Имя Ротштейна громко прозвучало в стенах кабинета и Рут нахмурилась. Конечно же она знала Николая. Хорошо знала его и Марту. Скромная тихая жена врага ее мужа была ей лучшей подругой - превратности судьбы.

— Значит, у Николая больше шансов, говоришь? — переспросила она, и голос её звучал обманчиво мягко. — Только потому, что он нанес удар первым? В шахматах белые начинают, но далеко не всегда выигрывают, мой дорогой.

Рут чуть отстранилась, чтобы видеть его лицо целиком. Ей нравилось, как меняется его взгляд, как уходит эта снисходительная пелена, за которой мужчины обычно прячут свои истинные тревоги от жен. Теперь он смотрел на неё как на равную. И она наслаждалась этим взглядом.

Миссис Гольдман мысленно перебрала свои активы. Трастовый счёт, открытый когда-то отцом, скромно увеличивался, принося лишь проценты, она не собиралась запускать руки в эти деньги, полагая, что они могут стать хорошим подарком на совершеннолетие её детей, которых, увы, не случилось. А значит, у нее было достаточно свободного капитала (если считать наследство Оли, чтобы покрыть даже самые сумасшедшие долги Исаака.

— Завтра же утром я отправлю письмо моему поверенному, — продолжила она деловым тоном, в котором не осталось и следа от недавней дорожной усталости. — Мне нужно знать точную сумму, Исаак. И не пытайся её занизить, чтобы поберечь мои нервы. Если мы вступаем в игру, я должна знать размер ставки. Мой капитал позволяет закрыть брешь, о которой ты говоришь? Или нам придется закладывать этот дом?

Она не боялась потерять деньги. Странным образом, перспектива финансового риска пугала её куда меньше, чем перспектива быть исключенной из жизни мужа. Деньги были возобновляемым ресурсом, а доверие и близость — нет.

Рут наклонилась ближе, её дыхание коснулось его щеки.

— Но деньги — это самое простое, — прошептала она, и в её глазах заплясали те самые бесенята, которых Исаак, возможно, раньше не замечал. — Ты сказал, что Ротштейн уверен в своей победе. Это его главная слабость. Самоуверенность ослепляет. Он думает, что загнал тебя в угол, что ты сейчас мечешься в поисках выхода, один, без поддержки. Он не берет в расчет меня, скорее всего.

Миссис Гольдман провела ладонью по его плечу, чувствуя под тканью напряженные мышцы.

— Никто не берет в расчет жён. Расскажи мне детали сделки. Где именно он тебя переиграл? Это акции? Земля? Или какие-то обязательства? И еще... — она на секунду замолчала, прищурившись. — Мне нужно знать, есть ли у Николая слабые места, о которых ты знаешь, но не использовал из благородства. Потому что, если он объявил войну, благородство мы оставим за порогом этого кабинета.

Она чувствовала себя невероятно живой. Усталость от поездки, переживания из-за убийства на Ниле — все это ушло на второй план, стало бледным фоном для этой яркой, пульсирующей реальности. Сейчас, сидя на коленях у мужа, обсуждая стратегию уничтожения конкурента, Рут чувствовала себя более замужем, чем когда-либо. Это было то самое единение, о котором говорилось в клятвах, только вместо «в болезни и здравии» здесь звучало «в риске и победе». Она ждала его ответа, готовая принять любую правду, какой бы неприглядной она ни была.

Еще утром названная цифра могла бы вызвать у нее приступ мигрени или паническую атаку, заставила бы судорожно пересчитывать стоимость драгоценностей и антиквариата, но сейчас она была входным билетом в жизнь ее мужа. И Рут была готова потерять всего лишь деньги, приобретая нечто большее взамен. Деньги Олливера, лежащие мертвым грузом на трасте, не введенные в оборот благотворительного фонда, наконец-то обретут жизнь, станут кровью, питающей амбиции её мужа — и её собственные, что уж греха таить.

Она чувствовала, как горячие губы Гольдмана касаются шеи, как его дыхание обжигает кожу, вызывая сладкую дрожь, бегущую вдоль позвоночника. Это ощущение странным образом смешивалось с холодным расчетом, рождая внутри пьянящий коктейль из власти и желания. Его пальцы, скользящие под воротом платья, больше не казались ей просто лаской супруга; это было прикосновение сообщника, скрепляющего договор печатью плоти. Пиджак, брошенный на пол, стал символом отброшенных условностей. Рут чуть откинула голову назад, позволяя ему продолжать, но её глаза, полуприкрытые и темные, смотрели куда-то сквозь время и простраснтво.

Мужчины, даже самые умные и жестокие, вроде Николая Ротштейна, всегда оставались предсказуемыми в своих пороках. Они строили крепости, окружали себя рвами из юристов и телохранителей, но оставляли маленькую, незаметную калитку для собственных слабостей.

Рут прекрасно знала Марту Ротштейн. Тихая, набожная женщина, живущая в тени своего властного супруга, поглощенная заботами о благотворительности и воспитании. Мысль о том, что Николай завел интрижку, не удивила Рут — это было банально до пошлости, к тому же Марта сама призналась её еще летом и рассказала о визите в их дом. Но то, что он позволил этой интрижке стать его уязвимостью, говорило о многом. Самоуверенность действительно ослепила его. Он считал, что контролирует всё: землю, деньги, людей. Но он забыл, что социальный капитал и репутация в их кругу порой весят больше, чем золотые слитки.

Легкая рука миссис Гольдман поднялась и легла на затылок Исаака, пальцы зарылись в волосы, слегка сжимая их, массируя затылок мужа.

— Это так пошло, Исаак. Так неосторожно для человека, который мнит себя гроссмейстером, — протянула она задумчиво. — Но это не новость, про любовницу я знала еще летом. Марта рассказала мне.

Внутри неё поднималась волна холодного презрения к Ротштейну. Он нарушил негласные правила, позволил себе личное унижение её мужа, попытку выставить его дураком. За это придется платить.

Рутти слегка повернула голову, коснулась губами виска Исаака. Ей нравилось, что он признался ей в своем страхе. Это делало ему честь, ведь, все таки, и в горе и в радости.

Четыреста тысяч. Она готова отдать и больше, лишь бы видеть, как рушится империя Ротштейна, кирпичик за кирпичиком.

— Мы выплатим твой долг, — прошептала она, и её голос был пропитан той же темной, бархатной уверенностью, что и атмосфера вокруг. — Завтра утром ты получишь чек. Николай будет ждать паники, просьб об отсрочке, унижения. А получит полное погашение и твою вежливую улыбку. Это собьет его с толку. Он начнет искать подвох, начнет нервничать. А пока он будет гадать, откуда у тебя ресурсы, я займусь его тылами.

Она провела ладонью по его спине, чувствуя рельеф мышц под рубашкой.

Теперь она чувствовала себя не просто женой, сидящей на коленях у мужа. Она была королевой на шахматной доске, фигурой, которая может ходить как угодно и куда угодно, в то время как король противника заперт в своей клетке из самоуверенности. Это было великолепное ощущение. Гораздо лучше любого романа.

- А что касается его любовницы - я знаю кто она и как ее найти, - Рут улыбнулась. - И как сделать так, чтобы ее больше не приняли ни в одном мало-мальски приличном обществе. Конечно, если до этого вообще принимали. Потому что я наслышана о том, как Никки таскает ее за собой то там, то тут, словно ручного терьера.

И откуда в скромной и степенной Рут такая сила и столько яда? Кто разбудил в ней жажду крови и жертвоприношений? И самый главный вопрос - как теперь вообще закрыть этот ящик пандоры? И самое важное - а так ли сильно они не похожи с Ванессой, как решили когда-то?