Сезон дебютанток уже прошёл — по традиции, зимой, так что урожай отборнейших Нью-Йоркских невест уже был собран и представлен толпе лучших столичных кавалеров. В газетах уже нет-нет да появлялись объявления о ранних весенних помолвках. Бахтэли в этом году не отправляли ни одну из своих дочерей. С таким официальным выходом в свет решено было повременить даже для Рут, её отправят в следующем году, со всеми почестями. Но потом, в марте, эти заносчивые Вандербильты, у которых тоже была дочь пятнадцати лет, тоже слишком юна для полного официоза, объявили весенный котильон для молодёжи, то есть для тех, кто ещё не готов к серьёзному испытанию — это когда тебя окунают с головой в сливки Нью-Йорского общества, — но хотел бы потренироваться со сверстниками на мелководье.

Вот на этот котильон в дом Бахтэль и пришло приглашение. Одно. Безжалостное. "Приглашаются Мистер и Миссис Даниэль Бахтэль и Мисс Рут Бахтэль." И всё. За её именем стояла жирная, мерзкая точка. Вандербильты подчёркнуто не хотели иметь дела с малявками, хотя даже для старших дочерей это только пародия на взрослую жизнь, с лимонадом вместо шампанского. Ванесса сама видела это приглашение, держала его в руках, преодолевая поднявшуюся к горлу желчь и желание порвать красивую бумажицу в клочья и бросить сестре в лицо. Но она только брезгливо выпустила листок из пальцев, пренебрежительно позволив ему соскользнуть на туалетный столик Рут.

Детство не ладилось. Казалось, она только на днях мучительно выпытала у родителей разрешение ужинать в столовой, вместе со всеми, а не в детской. То, что та комната всё ещё называлась "детской" было само собой показательно. Это было невыносимо, быть ребёнком в глазах их всех, когда Ванесса чувствовала — нет же! — она точно знала, что ни в чём им не уступает! Ни умом, ни манерами, ни осанкой. Она уже была одного роста с Рут, незнакомый человек вообще едва ли отличил бы, что одна сестра другой младше аж на два года. Это всё было каким-то издевательством. Каким-то заговором.

В знак протеста Ванесса вела себя примерно. Она не мешала сборам, не саботировала новый наряд. Разумеется, Рут пошили по такому поводу новый наряд. Всё ж таки Вандербилты, значит, все богатые семейки вложат целое состояние в своих куколок. Нельзя ударить в грязь лицом. Вложили и Бахтэли. Совершеннейшее чудо нежного фиалкового цвета, которое подчёркивало... Да всё оно подчёркивало. Превращало её сестру в принцессу, как будто у той мало поводов есть в жизни задирать свой хорошенький носик. Скоро люстры начнёт сбивать. В этот раз Ванесса не прятала туфли, не зарилась на украшения, даже почти ничего не говорила. Маман позволила ей находиться в комнате, пока сама она и ещё две горничных одевали Рут. Не зная, зачем подвергает себя этой экзекуции, Ванесса сидела на кровати и глядела сычом на все эти ленточки, оборки, флаконы, чулки и веера. Как назло, погода выдалась великолепная, то есть ни облачка на небе. Никакой надежды, что хотя бы дождь подмочит совершенный образ.

Когда кутерьма была окончена, а карета подана, Эжени поправила прядку на виске старшей дочери и спросила у младшей:
— Ну что же ты всё молчишь, Ванесса? Правда же наша Рут всех затмит на котильоне?
Ванесса без всякого выражания осмотрела готовый образ, хмыкнула презрительное "Правда", показала сестре язык, и гордо удалилась из её комнаты.
Маман нагнала её и пыталась приобнять с каким-то нелепым утешительным лепетом. Что ещё только годик подождать, что будущей весной Вандербильты наверняка пришлют приглашение для всех, что Ванесса тоже уже совсем взрослая красавица и ей тоже скоро пошьют что-нибудь новенькое на лето, ну что же она так расстраивается!.. Как будто в качестве издевательства, Эжени, договорив этот вздор и найдя гувернантку, мадмуазель Бланшар, на голубом глазу напомнила той, что Ванессе требуется подать тёплое молоко перед сном, и в постель не позже девяти вечера. Это было такое унижение! Уже совсем взрослая красавица, которой напоминают пить молоко и ложиться пораньше! Кровь Ванессы уже бурлила, план мести уже кипел вместе с ней. Она всем им покажет. Пусть уезжают, пусть катятся на свой котильон!

Дом опустел. Суматоха стихла. Мамзель Бланшар, не совсем законченная идиотка, прекрасно чувствовала настроение своей подопечной и не лезла с глупыми разговорами. Впрочем, даже её чуткость и понимание положения вещей сейчас бесили Ванессу. Она продолжала протестовать, то есть быть паинькой. Любой Бахтэль знает, что если Ванесса вдруг превращается в воплощение кротости и благоразумия — жди беды.
Кухарке был дан выходной вечер. Большая часть семьи отсутствует, а гувернантка сама сообразит лёгкий ужин для себя и Ванессы. Часы потянулись мучительно медленно. Слушая тиканье секунд, Ванесса воображала себе тот котильон. Все девочки красивые, как Рут, все в пастельных платьях, все розовые от чарующего румянца. Мальчишки в белых бабочках, высокие, плечистые, уже совсем похожие на настоящих мужчин. Зал с колоннами, за которыми можно прятаться для поцелуев. Дивная музыка, сверкающая люстра...

В определённый час, незадолго до ужина, со всей возможной невозмутимостью, Ванесса оставила гувернантку на диване, с вышиванием, а сама села за секретер и написала письмо.
"Моё дорогое семейство, этим вечером я покидаю вас навсегда. Мне предельно ясно, что при наличии одной совершенной дочери, вы не нуждаетесь во второй, и видите в ней только неразумного, неказистого ребёнка, даже не замечая, что она во всём догнала (если не перегнала!) вашу фаворитку. Не ищите меня, это бесполезно. Я ухожу с тем немногим достоинством, что у меня ещё осталось. Мы больше никогда не увидимся. Впрочем, едва ли это вас расстроит, ведь ваша любимица остаётся с вами, другого утешения вам не потребуется. Счастливо оставаться! Ваша бывшая дочь, Ванесса."
Дописав, перечитав, писательница подготовила конверт (надписала "Моей бывшей семье"), и спрятала его за спину. В качестве отвлекающего манёвра, Ванесса попросила мамзель Бланшар сварить ей какао. Это займёт гувернантку на достаточно продолжительное время, ведь коварная девочка совалась тайком на кухню и спрятала банку с порошком, а новую нужно искать в кладовой, а для кладовой нужен ключ, а ключ у экономки в кабинете... Словом, вы понимаете, возни на лишних полчаса.

За эти полчаса Ванесса нашла и собрала небольшой чемодан. Несколько пар белья и чулков, ночная сорочка, два любимых платья. Мелочи с туалетного столика и из ванной. Дневник, начатая книга, дорожный набор для письма, остатки карманных денег. В чемодане даже оставалось ещё место. Спускаясь по лестнице, Ванесса убедилась, что гувернантка всё ещё занята на кухне, неслышно скользнула в переднюю и оставила письмо на столике для визитных карточек. Дворецкого тоже не было видно, как и никого из прислуги, и девочка выпорхнула на улицу, стараясь как можно тише прикрыть за собой дверь. Отойдя на несколько шагов, она бросилась бежать. Прямо так, с чемоданом. Не совсем элегантно, но сейчас главным было поскорее скрыться, чтобы её не увидели в окно. 

Всего несколько минут спустя, тяжело дыша, она поднималась на другое крыльцо, не менее роскошное, чем у её отчего дома.
Ей открыл другой дворецкий.
— Добрый вечер, Мильтон, — чопорно, по-взрослому заявила о себе Ванесса, и протянула ему чемодан, — Доложите обо мне тёте Астории, что я теперь буду жить здесь. И подайте мне, голубчик, стакан воды.

Отредактировано Vanessa Crane (2025-10-06 23:51:00)

— И стакан воды, — настойчиво повторила Ванесса, когда Мильтон наконец забрал её чемодан, и разве что не топнула ножкой — вот! Даже дворецкий тёти Астории не воспринимает её всерьёз! Как прикажете жить, когда уж скоро год как истекаешь кровью каждый месяц, практически готовая к деторождению, а в тебе видят какого-то ползунка! На прошлое Рождество какой-то троюродной тётке со стороны матери пришло в голову прислать Ванессе в подарок куклу. Куклу! Взрослой, интеллигентной, думающей женщине — безмозглую фарфоровую куклу!

Все эти воспоминания одно за одним проскальзывали в памяти. В сказках младшие дочери зачастую оказывались удачливее старших, но это всё какая-то сестринская пропаганда. Когда тебе лет шесть — младшей быть ещё куда ни шло, приемлемо. В самом деле не нарадуются, всё прощают, старшим велят заботиться. Но за последние пару лет где-то наступил тот переломный момент, когда мальчикам и Рут позволили вырасти, даже потребовали этого от них, а Ванесса должна была остаться ребёнком и отдуваться за них за всех. Вызывать умиление, видимо, и тешить матушкино самолюбие, что время несётся не так быстро и её молодость увядает не так стремительно, как это происходило на самом деле.

Ванесса оглянулась на ближайшее зеркало, пригладила растрепавшиеся пряди волос. Здесь, в этом доме, она уже чувствовала себя спокойнее. Она не даром выбрала тётю Асторию в свои покровительницы. Начать с того, что та жила так близко, что леди могла бы добежать до её дома с чемоданом и почти не запыхаться, ведь Ванесса всегда гордилась своей спортивной сноровкой. А кроме того — и это ещё важнее — Астория Гилберт была близка Ванессе по духу. Когда они виделись — а это происходило обыкновенно на сборищах, где маленькой девочке велели красиво улыбаться, держать спинку прямо и не вмешиваться во взрослые беседы, тётя Астория подчёркнуто уделяла ей внимание. Никогда не сюсюкала (Ванесса не помнила точно, но ей хотелось верить, что мисс Гилберт не сюсюкала даже над её колыбелью, а сразу говорила с ней, как с равной). Спрашивала об успехах в учёбе, о прочитанных книгах, о любимых занятиях, даже интересовалась мнением Ванессы о кое-каких новостях, которые обсуждали мужчины. Она мягко, но бесповоротно настаивала, что даже у маленькой девочки может быть своё мнение. Пусть эта девочка мало осведомлена, но ведь она может задавать вопросы, рассуждать на основе ответов, формировать собственную точку зрения.

Матушке никогда не приходил в голову такой подход. Собственное мнение Эжени обычно брала поносить у мужа. Она не читала газеты, потому что те пачкают пальчики. Был за ней и такой грешок, что она норовила встрять в разговор с какой-нибудь ремаркой, вроде: "А вот наша Рут уже...", на что тётя Астория вежливо и спокойно отзывалась, что про Рут они уже поговорили, и теперь она хотела бы побеседовать с Ванессой, о Ванессе.
Где же ещё той было теперь искать убежища.
Только в этом доме, где женщину уважают, несмотря на возраст.

— Добрый вечер, тётушка, — собравшись, одёрнув манжеты на платье, расправив воротничок, Ванесса повернулась к хозяйке и сделала книксен, глядя прямо и незамутнённо, аки невинный агнец, — Ничего не случилось, вам не стоит беспокоиться. Просто я сбежала из дома. Я думаю, мне было бы лучше жить здесь, у вас.

— Что я слышу, милая? Ты сбежала из дома?
Ванесса повернула голову и переменилась в лице. На вершине лестницы показалась её бабушка, Элеонора Фэрчайлд. Вот, чего она не учла в своём коварном замысле. Того, что тётя Астория может быть не одна. Последних пару недель бабушка часто появлялась у Бахтэлей, порой оставалась на несколько дней к ряду, но у Ванессы отчего-то сложилось впечатление, что она закончила свой визит и вернулась домой, так что ничего не узнает. Что ж, будет урок девочке, готовить побег тщательнее, наводить справки.

Она не слишком волновалась. Бабушку легко уговорить, она тоже была одним из немногих членов семьи, с кем Ванессе хотелось спорить скорее реже, чем чаще. Элеонора и сама была не промах в смысле неожиданных возражений, особенно как для дамы, прожившей большую часть своей жизни в другом мире, в другом столетии. Тем не менее, не теряя и толики своего достоинства, она порой выражалась так хлёстко, что Ванесса хотела бы научиться так же.
Теперь она переводила взгляд с одной пожилой леди на другую, срочно соображая следующий стратегический ход, и наконец вспомнила о манерах:
— Добрый вечер, бабушка. Я не знала, что вы тоже гостите здесь. Правда же, вы не выдадите меня моим родителям? Мне невыносимо было оставаться в том доме. Они видят во мне только ребёнка, а не женщину. У них осталась Рут, они всё равно её больше любят.

Ванесса совершенно не сомневалась в этом. Дома только и слышно — Рут то, Рут сё, Рут это. Умница и красавица, уже такая взрослая, статная, Даниэлю пора бы уж возводить баррикады от женихов. Даже братья уже намекали, как то один, то другой их приятель интересовался. А Ванесса... Ванесса для них оставалась малышкой, деточкой, которой рано об этом думать, которую надо развлекать играми и сластями. Которой надо тёплое молоко и в постель в девять. Не-вы-но-си-мо.
— Да, и дома знают, — Ванесса хотела уверить старшее поколение, что её поступок был продуманным в высшей степени ответственным, — Я оставила им письмо, в котором сообщила, что ухожу навсегда, и чтобы они меня не искали.

Отредактировано Vanessa Crane (2025-10-14 19:57:14)

Это удивительное явление. Идея, которая в тринадцать лет на протяжении нескольких часов своего существования кажется отличной, прогрессивной, чтобы не сказать — революционной, при произнесении её в слух, перед внимательными и небезразличными собеседниками вдруг превращается в швейцарский сыр — тот, который весь из дыр. В самом деле, поступок был импульсивным, тут не поспоришь. В самом деле, это очень серьёзно. В самом деле, готовиться следовало лучше — Ванесса сделала именно такой вывод со всех тех слов, что на неё обрушились от двух старших товарок.

Пока они её отчитывали — неожиданный поворот, надо сказать, девочка надеялась их впечатлить своей дрезостью и самостоятельностью, — дворецки Мильтон принёс лимонад и печенье. Проявив такт и недюжинную стойкость, Ванесса совладала с собой и не изменилась в лице, даже не вздохнула. Почему лимонад и печенье? Так уж и быть, эта ступень немного выше тёплого молока на ночь. Но чёрт возьми, когда уже она дорастёт до того возраста, когда подходящим перекусом перед сном будет считаться, ну скажем, шампанское и устрицы? Или бренди и камамбер?  Ладно, нельзя получить всё и сразу. Как только она докажет свою независимость, разумность, взрослость в этом доме — наверняка сразу наступят устрицы.

— Я понимаю, — басстрашно отозвалась она один глоток лимонада и один укус печенья спустя, переводя взгляд с одной дамы на другую, — Но и они регулярно заставляют меня преживать худшие моменты моей жизни, и называют это порядком вещей. И сегодняшняя кутерьма с котильоном стала для меня последней каплей, тётушка. И бабушка, вам не стоит беспокоиться, там совсем не холодно.

Последнее было сказано с вымеренными, но отчётливыми нотками новой дерзости, теперь по отношению к тем, кто там безжалостно критиковал начало её новой жизни, пусть даже готовы были её приютить. Жуя остаток печенья, Ванессы вынуждена была признать, что поступок и впрямь получился драматичный. Дома и впрямь будут волноваться, потому что своё письмо она писала в сердцах, на эмоциях. Следовало лучше подготовиться. Подробно, на трёх листах изложить, как она собирается жить дальше. Папенька бы оценил, маменька бы меньше волновалась. Впрочем, всегда можно дописать. В связи с этим девочке пришла ещё одна каверзная мысль.

— Я могу написать ещё одно письмо, объяснить подробнее, что я нарочно отвлекла мамзель Бланшар и скрылась от прислуги, — Ванесса пожала плечами, — И гувернантку всё равно пришлось бы расчитать, ведь Рут уже взрослая, сама читает бесконечные книжки, зачем ей мамзель Бланшар в её умудрённые лета?
Она сама слышала, как бессердечно, глупо, легкомысленно звучат её слова, какие слабые это аргументы, какая насмешка над ни в чём не повинной гувернанткой, которая с ангельским терпением, надо сказать, выносила младшую из своих подопечных. Это было ужасное ощущение. Ванесса сама себя ощущала капризным ребёнком, который нарочно, со зла и обиды лезет в бутылку, что её аргументу вовсе не такие взрослые и остроумные, какими они звучали у неё в голове. Чем дальше, тем более неловко это всё выглядело, но тогда поднимал голову дракон упрямтсва, подросткового бунта. Он расправлял крылья и готов был дышать огнём на любого, кто назвал бы её поступок плохой идеей, просто из принципа, потому что драконы не умеют иначе.

Ванесса заставила себя смягчиться:
— Я могла бы написать папеньке и настоять, что мамзель Бланшар ни в чём не виновата и чтобы ей дали приемлемую рекомендацию на прощание. И что я чудесно проживу у вас, тётушка, не путаясь у них под ногами и не мешая им восхищаться Рут с утра до ночи. От этого все только выиграют, вы не находите?..

От ощущения волнения и стыда жар норовил окрасить её щёки румянцем, лимонад кое-как остужал этот процесс. Ванесса знала, что говорит глупости, но почему-то не могла их не говорить. Не могла пойти на попятный теперь, даже когда воображала себе панику и ужас мамзель Бланшар, остальной прислуги. Если они ещё не оставили попыток отыскать маленькую хозяйку по комнатам, её любимым тайникам или по саду, то с минуты на минуту в холле дома Бахтэлей соберётся весь коллектив и отчитается дворецкому, что проверили чердак, подвал, комнаты прислуги, комнаты хозяев, заглянули в шкафы и под кровати — девочки нет, и сколько седых волос прибавится в сумме на всех слуг от осознания неминуемого будущего, когда придётся держать ответ перед мистером и миссис Бахтэль. Кто-нибудь углядит конверт, будут совещаться, вскрывать или нет. Вероятно, не вскроют, но это неведение ещё прибавит им тревоги о том, что начнётся, когда прочитают адресаты.

Но Ванесса только крепче сжала зубы, вскинула голову в красивой осанке. Она ни за что не пойдёт на попятный всего лишь после одного стакана лимонада. Это был бы не побег и не активная жизненная позиция, это был бы позор и унижение, вернуться теперь домой и уговаривать прислугу её не выдать. Она всё ещё хотела, чтобы её семейство получило наконец представление, чем заканчивается излишняя инфантилизация взрослой, самостоятельной женщины. Которая, возможно, не всё продумала, но что поделать, она ведь сбегает из дома в первый раз.
Когда будет сбегать впоследствии — научится на своих ошибках, подготовится получше.

У какой-нибудь другой девочки, менее подготовленной к независимости, уже давно дрожала бы губа и глаза были бы на мокром месте от слез, она бы уже заламывала руки и причитала "Ах, что же мне делать, чтобы не быть банальной и нелюбимой!". Губа же Ванессы оставалась неподвижной, глаза наливались еще большей сосредоточенной решимостью, и вообще она вся взрослела. Старшие женщины ее отчитывали, камня на камня не оставили от ее взбалмошных, детских аргументов, разнесли в пух и прах ее намерение как-то прикрыть непродуманный тыл всей этой ситуации. Сосредоточенно соображая выход из безвыходного положения, Ванесса, меж тем, невозмутимо потянулась за вторым печеньем.

Они говорил ей о репутации мадмуазель Бланшар. Та, в сущности, не была плохим человеком и даже оказалась весьма приемлемой гувернанткой, только, конечно, Рут она благоволила больше. Потому что Рут вела себя хорошо, восторженно обсуждала с мамзель книги, и вообще... Потому что Рут весь мир благоволил больше. Ничего нового. Ванесса не испытывала личной неприязни к гувернантке, но ведь если так посмотреть, та и в самом деле упустила свою воспитанницу. Как и весь персонал дома Бахтэлей, кстати. Отзыв о её работе, который честно опишет, что её подопечная сбежала из-под присмотра и скрылась — он был бы полностью оправданным пятном на её карьере. Можно ли винить бежавшего узника за безалаберность охраны его тюрьмы? Ванесса считала, что нельзя, но этот аргумент она прожевала вместе с печеньем и запила лимонадом. Воображала, что лимонад это шампанское.

Они говорили ей о том, что всё это бросит тень на её семью, на старших Бахтэлей, на Рут. Сейчас, находясь по власти чего-то мелочного и злобного, Ванесса в сердцах считала, что ей нет никакого дела до положения её семьи в обществе, ведь сама она хотела отделиться от этой семьи. Отказалась бы и от фамилии Бахтэль, будь у неё наготове варианты получше. Может, ей даже хотелось, чтобы весь нью-йоркский свет задавал им неудобные вопросы. "Ваша дочь? Сбежала? С чего бы это?" Им пришлось бы что-то отвечать, или краснеть, или терпеть и наблюдать, как безжалостный свет полнится жестокими, бессердечными слухами. Что их дочь в триндацать лет потеряла честь, сбежала с каким-нибудь юнцом, или напротив, с каким-нибудь седеющим мерзавцем, что уже носит ребёнка в таком скандальном возрасте. Нью-йоркский свет почему-то очень любил списать всё на плотское влечение, как будто у молодой женшины не может быть других поводов уйти из отчего дома, или других амбиций, кроме как принадлежать какому-нибудь типу раньше положенного времени. В любом случае, Ванесса в своей собственный нынешней детской жестокости считала, что готова допустить и такое унижение для своей семьи, но тут уж она сама додумалась, что это бросит тень и на бабушку Элеонор, и даже на мисс Гилберт за её близость с семьей Бахтэль.

Да и саму Ванессу много кто уж знает в лицо, и ведь не будет же она просиживать затворницей в новом доме целыми днями. Она захочет появлятся на людях, даже как воспитанница или гостья мисс Гилберт, и тогда всё само вскроется. Что она не сбежала с мерзавцем, что она не носит ребёнка, что интрига явно в другом. Как свет не прощает скандал, так он может не простить и его отсутствие. То есть, если скандал окажется чем-то не таким пикантным, как свет себе воображал и обсасывал в сплетнях.

В общем, Ванесса долго молчала. Для словоохотливой девочки, которая обычно за ответом в карман не лезла, это было довольно странно. Но она в самом деле взвешивала всё сказанное. Мотала на ус, если угодно. Её критиковали, но удивительным образом вместа чувства обиды Ванесса куда сильнее ощущала азарт. Её корили за то, что она ведёт себя инфантильно и капризно, даже банально, но это был едва ли не первый поступок в её жизни, который имел — даже если пока только грозил иметь — столь серьёзные последствия. Не всякая девочка в тринадцать лет может похвастать тем, что она опозорила свою семью на все 48 штатов и сломала карьеру гувернантке. Положим, этими заслугами было сложно гордиться, но в том, как сурово и строго её отчитывали Ванесса не без удовольствия отмечала, что в кои то веки её выходку восприняли всерьёз. И бабушка, и мисс Гилберт, и слуги, и гувернантка — все они уже убедились, что эта девочка может поднять ставки.

После долгого молчания и сосредоточенной работы над печеньем, Ванесса наконец подняла взгляд, удивительно сосредоточенный и бесстрашный как для девочки, у которой не получилось с наскока изменить свою жизнь, чтобы ещё и с таким драматизмом. Может быть, они хотели пристыдить её, назвав героиней дешёвого романа, но Ванесса забыла обидеться.
— Так может в таком случае я поживу у вас, бабушка? — льдистые глаза Ванессы уже мерцали новой затеей, — Вы абсолютно правы, леди, юридическая процедура — это много волокиты и пересудов. Мне следовало подумать об этом раньше. Так в чём же дело? Вам, дорогая бабушка, не нужно ничего подписывать, чтобы ваша любимая внучка переселилась жить к вам. И друзья нашего семейства не должны счесть это слишком странным. И даже недруги едва ли раздуют убедительный скандал. Я полагаю, ваше общество, как и общество тётушки Астории будет для меня полезно. Полезнее, чем если я останусь жить дома. Как видите, там у меня не было возможности оттачивать стратегическое мышление, я наделала сразу столько ошибок.

Эта маленькая интриганка льстила с таким серьёзным лицом. Леди Элеанор никогда не выказывала предпочитения никому из своих внуков, может только только с девочками её сближала женская солидарность, но Ванесса точно знала, что бабушка любит Рут не меньше, чем её. Тем не менее, она позволила себе назваться любимой, и почти без иронии в голосе.

Отредактировано Vanessa Crane (2025-11-20 01:42:13)