Вечер второго сентября 1920 года обещал быть душным и, как следствие, утомительным. Астория Гилберт, однако, не испытывала ни малейшего дискомфорта. Привычка к самодисциплине, выкованная десятилетиями, делала ее невосприимчивой к таким мелочам, как капризы погоды. Она стояла у высокого окна арендованного зала на Манхэттене, сдержанно наблюдая, как внизу, в сгущающихся сумерках, съезжаются гости. Ее силуэт, строгий и четкий, вырисовывался на фоне зажженных огней города, который она знала лучше, чем иную книгу. Нью-Йорк был ее полем битвы, ее шахматной доской, и сегодня она делала очередной ход в одной ей известной игре.

Подготовка к выставке мисс Смит отняла немало сил, но принесла своеобразное удовлетворение. Памела Колман Смит, женщина-загадка, чье искусство балансировало на грани гениальности и того, что светское общество презрительно именовало «мистической чепухой», была именно тем активом, в который стоило вложиться. Астория почувствовала это инстинктом, тем самым чутьем, что помогало ей десятилетиями преумножать состояние Гилбертов и оставаться одной из самых богатых женщин Нового Света, с которой, к тому же, не забывают считаться.

Выбор места был их совместным с Памелой решением. Астория отмела помпезные галереи Пятой авеню с их плюшевыми портьерами и снобизмом. Искусство Памелы требовало иной оправы. Им нужно было пространство, где богемный дух не считается пороком. Они остановились на этом зале — бывшей студии какого-то скульптора, с высокими потолками, грубой кирпичной кладкой стен и огромными, почти от пола до потолка, окнами. Здесь не было показной роскоши, только простор, воздух и ощущение свободы. Астория лично проследила, чтобы освещение было безупречным: неяркий, рассеянный свет, создающий интимную, сакральную атмосферу, и точечные, направленные лучи на каждую работу, выхватывающие из полумрака детали хрупких акварелей и четкость линий гравюр.

Гостей она приглашала сама, составив список с педантичностью и вниманием. Здесь были не только сливки общества, чье присутствие было данью вежливости ее статусу, но и те, кто действительно мог понять и оценить увиденное. Ведущие арт-критики, чьи перья могли как вознести, так и уничтожить репутацию; несколько влиятельных издателей, всегда ищущих свежие таланты для иллюстраций; поэты и писатели из Гринвич-Виллидж, способные уловить символизм и поэзию в работах Памелы. И, разумеется, несколько ключевых фигур из тех кругов, что увлекались спиритизмом и теософией. Астория понимала, что именно они станут первыми адептами и проводниками странного гения Памелы в мир.

На Астории было платье из тяжелого темно-синего шелка, который казался почти черным в приглушенном свете ламп. Строгий, закрытый крой, длинные рукава, ни единого волана или кружева. Единственным украшением служила крупная брошь с сапфиром и бриллиантами на вороте — фамильная драгоценность, холодный и вечный символ статуса владельца. Волосы, тронутые благородной сединой, уложены в безупречную высокую прическу. Ничего лишнего. В свои шестьдесят она излучала не женское очарование, но силу, интеллект и неоспоримую власть.

Зал постепенно наполнялся. Воздух становился густым и плотным от смеси дорогих духов, табачного дыма и тихого гула голосов. Астория плавно отошла от окна и медленным, размеренным шагом начала обход экспозиции, словно инспектируя свои владения. Стены, завешенные темным бархатом, стали идеальным фоном для работ Памелы. Вот ее театральные эскизы — легкие, воздушные, полные движения. Вот ирландские пейзажи, сотканные из тумана и грез. А вот и они — центральная часть выставки, причина сегодняшнего ажиотажа. Семьдесят восемь небольших акварельных рисунков, оригиналов для колоды Таро Райдер-Уэйта.

Она остановилась перед картой, изображавшей Императрицу. Плодородная, уверенная, сидящая на троне среди изобилия природы. Астория смотрела на нее без тени сентиментальности. Она сама была своего рода императрицей, построившей свою финансовую империю. Но ее империя была из камня, стали и цифр. Империя этой женщины на картине — из жизни. И в этот момент мысль, ставшая в последнее время почти навязчивой, снова вернулась к ней. Мысль о том, что не ровен час и Астория отправится к родителям в вечное забытье. Кому передать свои знания, свое состояние, свои мысли? Она жаждала поделиться этим с кем-то, кто сможет понять и принять этот дар.

Ее стремление дать кому-то будущее не было внезапным порывом стареющей женщины. Это был логичный, продуманный шаг. Ее наследие — это не только деньги на счетах. Деньги могут быть растрачены. Империи могут рухнуть. Истинное наследие — это знания, воля, характер. Передать это. Вылепить, выточить из необработанного материала сильную, независимую личность, какой была она сама. Воспитать Женщину, именно так, с большой буквы. И глядя на символы на стенах — на Колесо Фортуны, Силу, Звезду, дарующую надежду, — Астория впервые ощутила, что ее решение было не просто рациональным, но и каким-то... предопределенным.

Она наблюдала за тем, как гости переходят от картины к картине. Некоторые — с откровенным недоумением, другие — с жадным любопытством. Гилберт видела, как в глазах одних читается скепсис, а в глазах других загорается огонек узнавания. Вечер удался. Она создала событие, запустила волну. Эти маленькие картинки, полные символов, отныне будут жить своей жизнью, будоража умы и вызывая споры.