Badly done, Emma!

Выйдя из автомобиля возле дома сестры, Ванесса прислонилась к нему, достала свой привычный набор: мундштук, сигарету, зажигалку, закурила. Перехватила поудобнее подарочную коробку с нарядным бантом. Она стояла и рассматривала фасад особняка, как если бы тот был картиной в галерее. Окна первого этажа горели уютным желтым светом. На улице было тихо. Настолько бесшумно, что можно было расслышать, как падают снежинки. Некоторые липнут к своим собратьям, некоторые таят на асфальте, а самые меткие попадают на зажённый кончик сигареты и так прекращают своё существование. А ещё чертовски холодно, Ванесса уже то и дело стучала зубами о свой мундштук. Её пальто роскошным было в большей степени, чем тёплым. Но она не двигалась с места. Стояла как полуживая скульптура, обхватив себя рукой, и думала, как же так вышло, что она такая мерзавка, такая дрянь и откровенная сука. Возможно, эта пауза на морозе была актом самобичевания.

Сейчас уже и не вспомнить, с чего они тогда занеслись из спора в ссору. Впрочем, когда это Ванессе нужен был повод? Уколоть сестру побольнее, разрушить её совершенный образ любой ценой — это всегда было единственной целью, утехой, капризом. Миссией, если угодно. Поганая миссия, надо сказать. Если бы Ванессу спросил кто-то чужой, незнакомый, уместно ли шутить над смертью мужа родной сестры, та сочла бы вопрос идиотским, а ответ очевидным. Но когда дело касалось Рут, у Ванессы до сих пор могла встать эта пелена перед глазами, которая застилала момент невозврата. Когда провокационные выпады становятся бесчеловечными. Когда ты уже не адвокат дьявола, а исполнитель.

"Ах, Рут! За что же судьба сделала нас такими разными? Могли бы быть лучшими подружками. На всю жизнь. Делить гардероб и украшения, мужчин, секреты. Быть друг для друга верными соратницами, подспорьем в любом деле, безоговорочной поддержкой. За что же ты, Рут, такая совершенная и почему твое совершенство так меня бесит? Потому что на меня совершенства уже не хватило? Потому что ты везде поспела раньше? Ты стала женщиной, пока я осталась девочкой?" Ванесса пыталась вообразить себе какую-нибудь другую жизнь. Тех двух сестричек, которые доверительно шушукаются в общей постели, понимают друг дружку с полуслова, знают друг о друге самое сокровенное, чувствуют настроение на расстоянии. Картинка получалась какая-то неестественная. Трудно было представить, что хоть какие-то сёстры устроены именно так. Ванесса стряхнула пепел на снег. Докурив сигарету, содрогнулась всем телом от холода, но только вытащила вторую, повторила ритуал, опять замерла.

Входная дверь отворилась. Закутанный в пальто, выглянул дворецкий, Дженнингс. Он всматривался в снегопад. Очевидно, внутри заметили, что автомобиль подъехал, гостья вышла, но так и стоит, не приближаясь к крыльцу. Сделав несколько шагов по ступеням, Дженнингс узнал силуэт, руку в характерной позе, державшую мундштук.
— Миссис Крейн? — осторожно вопросил он, тревожно хмурясь, — Добрый вечер. Что же вы...? Вам бы стоило пройти внутрь, холод-то какой! Или вам требуется помощь с вещами?..
Ванесса отрывисто покачала головой.
— Нет, дружище, — отозвалась она глухо, — Ты меня не торопи. Я набираюсь смелости. Чтобы войти. Видишь ли, на месте твоей хозяйки, я прогнала бы себя в шею.
— Что вы такое говорите? — усомнился Дженнингс, — Я уверен, что мадам Рут будет рада...
— Мадам Рут стоило бы приказать тебе выпороть меня на конюшне, — перебила его Ванесса и только тогда встретилась со старым слугой непроницаемым взглядом, — Ну или в гараже. И тебе бы следовало этот приказ выполнить со всем усердием.
Растерянный Дженнингс открыл рот, но пока соображал ответ, Ванесса снова содрогнулась, мотнула головой, распорядилась:
— Не беспокойся, иди в дом. Мне нужно ещё пару минут. Можешь должить обо мне. Вдруг мне повезёт и она не захочет меня видеть... Ступай, слышишь?
Потоптавшись в сомнениях, дворецкий всё же подчинился и вернулся восвояси. Опять все стихло.
Ванесса закурила третью. Пальцы хуже слушались. Клубы пара изо рта переплетались с дымом.

На Рождество они обычно умудрялись преодолеть все несогласия в семье. Как правоверные американцы, они считали, что раз в год уж можно отложить все пикировки. Иногда им даже удавалось провести в мире два праздника, то есть и День Благодарения тоже. Но теперь Ванесса испортила их рекорд. Впрочем, ей куда меньше было дела до родителей. Те и без того были разочарованы её новыми интересами. Пристыдить её сумел только Чарльз. В самом деле пристыдить. Настолько, что Ванесса даже нарушила ещё один, свой личный рекорд, и тихо разрыдалась в ванной после разговора с ним. Хотя какой это был разговор? После стольких лет брака он прекрасно знал, что крики и лекции на неё не действуют, что на нотации она всегда найдёт ответ. Но что всегда отрезвляет его взбалмошную жену, что усмиряет её пыл — так это его мрачное разочарование в ней. Когда Чарльз смотрел даже толком без осуждения или злости, а с какой-то горечью, когда не кричал, не журил, но и никакую беседу не хотел длить, когда просто негромко обронил, что она "лучше этого" и закрылся в кабинете... Не хотел её видеть, даже для того, чтобы закатить скандал.
Вот этого Ванесса и не вынесла. Он всегда видел её насквозь. Всегда отдавал должное. За последний год они уже так редко ссорились. И когда теперь он едва счёл необходимым сообщить ей своё мнение, когда просто подчеркнул очевидное — то, что она и так знала, оставил Ванессу одну наедине с её собственным позором, с той гадостью, что она сотворила, что жила внутри неё... При всей любви он не мог в этот раз быть на её стороне. Вспоминая теперь тот его взгляд, выражение лица, негромкий голос, скупые слова она чуть снова не разревалась.

Сделав резкий вдох морозного воздуха, Ванесса наконец отделилась от автомобиля, к которому едва не примёрзла по собственным ощущениям, выпрямилась, решительно прошла на крыльцо, постучала. До сих пор Дженнингс не вышел и не сообщил ей, что её не примут. И теперь он принял её пальто, предложил вместо него шаль. Сказал, что в гостиной растоплен камин и сейчас подадут горячий чай. Ванесса только кивнула, избегая смотреть даже на дворецкого. Столкнувшись с собой взглядом в зеркале, она вдохнула поглубже, пригладила волосы, заставила себя улыбнуться. Не слишком широко, чтобы не получилось фальшиво. Снова взялась за коробку с бантом. Понятия не имела, что стало с теми подарками, что они привезли в дом родителей, под ёлку.
В гостиной никого не было, но жар от камина казался блаженством. Оставив коробку на диване, Ванесса подошла поближе к огню и протянула к нему ладони.

Отредактировано Vanessa Crane (2025-10-04 00:50:03)

Разумеется, в теории, Ванесса умела извиняться.  Где-то в ней было заложены все необходимые слова и даже образ мысли, понятия настоящего раскаяния. Только она так редко о чем-то сожалела, что эти навыки, как запылившийся и проржавевший без использования механизм приходили в действие туго, нехотя, со скрипом, грохотом, и замыканиями. Может, потому ей понадобилось столько времени, хотя разум и подсказывал, что прийти с покаянием следовало раньше. Но Ванесса ненавидела фальши. В других, но в первую очередь в себе. Она гордилась тем, что ничего не скрывает от себя.  Всё её поведение, порой странное, неподобающее настоящей леди, и почти всегда такое непохожее на совершенство сестры, были искренним. И всё это время она искренне пыталась понять причину, а главное —придумать, как всё исправить. Только у неё не получилось.

Она могла бы сейчас сразу принять оборону. Отозваться на появление Рут иронией, даже сарказмом. Слова с готовностью сами себя составляли в хлёсткие отмашки. Но теперь Ванесса держала губы плотно сжатыми и ей это давалось даже без каких-то отдельных усилий. Она застыла без движения, теперь спиной к камину. Сейчас любые выпады были бы той самой ненавистной фальшью, защитным механизмом. Ей в самом деле было жаль. Как никогда не было раньше. Всё то, что она говорила в адрес сестры в детстве, в юности, даже когда доводила ту до слёз — она редко жалела об этом. Порой это были глупости, а порой — настоящие философские диспуты, даже если с огоньком и с перчинкой. Но она жалела теперь. Искренне. И очень хорошо понимала, что при её послужном списке, при глубине пореза в этот раз, прощения она не заслуживает. Самой себе она отдавала в этом полный отчёт и ничего не ждала, не питала никаких надежд. Просто внутри теперь жило что-то, горькое и гнетущее, что терзало её по ночам, и требовало быть сказанным.

Потому Ванесса стояла и смотрела. Не ёрничала, не огрызалась, не кривила губы. Ни привычного её задора, ни вызывающей искры. Её лицо оставалось серьёзным и хмурым, она смотрела прямо на сестру и не позволяла себе стыдливо опустить взгляд. Ванесса просто терпеливо ожидала дозволения говорить, в доме, куда её никто не приглашах и где сегодня вечером её не желали видеть.
Когда Рут договорила, повисла пауза. Слышно было только потрескивание дров в камине.

В этой тишине, наполнявшей разлом между сёстрами, вошёл дворецкий. Дженнингс лично подавал чай, чтобы присмотреть за процессом такой странной встречи, но он сразу же почувствовал себя неловко. Обычно хозяева не стеснялись ни его, ни кого-либо из слуг, а теперь ему пришлось продираться через эту паузу. Казалось, даже на ковре его шаги звучат гулко, в этой тишине его отточенные, экономные движения всё равно были теперь самыми суетливыми и шумными, потому что ничего другого подчёркнуто не происходило. Поднос встал на кофейный столик неслышно, но постукивание фарфора слышалось сейчас грохотом, а струйка чая, лившаяся по очереди в две чакши — Ниагарским водопадом.
И даже когда Дженнингс удалился, пауза ещё повисела.
Ванесса нервно сжала пальцы одной руки в другой.

— Я хотела... — было видно, что слова даются ей непросто, но она наконец начала с главного, не размениваясь ни на каверзы, ни на пустые любезности, — Извиниться. Рут, ты... Ты в праве мне не верить, но мне в самом деле очень жаль. Оправданий у меня нет и не может быть, поэтому я не буду их придумывать. То, что я сказала тогда, бесчеловечно и беспочвенно, и я... Я, конечно, ничего такого не думаю. Тем не менее, я это сказала и изменить этого не могу, поэтому если тебе угодно, я сейчас же уйду и не посмею дольше тебя беспокоить. Но мне важно было дать тебе знать, что я осознаю, что поступила чудовищно и что ты ничем этого не заслужила.

Она была странно взрослая в этот момент. Как будто за эти несколько минут у камина постарела лет на двадцать. В Ванессе что-то внутри надломилось, или наоборот, только теперь заработало. И тем не менее, это тоже был вариант её искренности. Всему в жизни есть предел, за который нельзя заходить. Она зашла и это событие не прошло для неё бесследно, и вернулась Ванесса как будто с войны.

В тот вечер, когда они с Чарльзом приехали домой, он ещё долго пропадал в кабинете. Ванесса успела разрыдаться, успокоиться, разрыдаться второй раз, и всё ещё в слезах легла спать. Целую вечность спустя пришёл в постель и муж, и она сперва делала вид, что уже спит.
Только потом, когда затих шорох всех одеял, она позвала через плечо и спросила:
— Чарльз... А ты смог бы вскрыть меня, найти во мне тот орган, который... Заставляет меня быть... Такой. Так себя вести... И вырезать его?
На что услышала очень сухой и прагматичный ответ:
— Нет. Я всего-лишь хирург, а не Господь Бог.

Что означало, что с этим органом, который стелит пелену, подсказывает ей чудовщные слова и толкает их произнести, Ванессе предстояло разбираться самой. И больше они об этом не говорили. Чарльз не припоминал ей события Рождества, они только уточнили планы на остальные праздники, но после он не журил, не отчитывал, вообще мало говорил с ней те дни. Порой она ловила его горький взгляд, но и только. Таким образом он предлагал ей просто как-то жить с самой собой.  Это было самое страшное наказание, которое только можно было придумать. И Ванесса предполагала, что продлится оно всю жизнь. Им с Рут придётся хоть иногда видеться, даже разговаривать, и Ванесса опасалась, что тот неизвестный науке орган снова даст о себе знать, толкнет её на новые злодеяния по отношению к тем, кого она любит. Ей даже нетрудно было это признать, что она любит Рут. Странной, немного животной любовью, как котята, которые пусть дерутся играючи, но не всегда чувствую свою силу, остроту своих когтей, и могут искалечить самое близкое существо просто... Просто потому что оно их ближайший партнёр по играм. Так вот, чтобы не повторить то, что Ванесса искренне считала недопустимым, чтобы не причинять больше такой боли, она придумала только одно средство — предстать теперь перед Рут и позволить той чинить суд.

А Рут тоже не чужда жестокости.
Потому что эта напускная невозмутимость, этот тон голоса, лишённый отчётливых эмоций, эта бытовое, домашнее приглашение к чаю. Как будто ничего не происходит. Как будто она не спросила только что, а Ванесса не ответила, обнажая перед сестрой душу, которую обычно носила в сейфе, смонтированном из сарказма, острых словечек, каверзных аргументов. Впрочем, это новое ожидание было всего-лишь продолжением тех нескольких дней, что Ванесса мучилась в одиночестве и безмолвии. В самом деле, она хорошо знала это удовольствие — нащупать слабость противника и совсем немного надавить туда. Даже просто из спортивного, что бы не сказать научного интереса. Узнать, что будет — эмпирическим путём. А иногда это приятно делать нарочно. Про китайцев ходили слухи, что они — изобретатели самых изощрённых пыток в мире. Так вот, даже бамбук, который якобы направляют расти сквозь живого человека  — ничто, в сравнению с тем, что Рут сейчас устраивала Ванессе с помощью плюшевых диванов и тонкого фарфора в уютной обстановке.

Но Ванессе следовало отдать должное, она считала, что не заслуживает ничего другого и держалась стоически. Рут имела право её выгнать, ударить, в самом деле приказать слугам высечь сестру розгами, что угодно. Только ничто из этого не вязалось с характером самой Рут. Она и тут выберет из всех наказаний самое образцовое. Потому что совершенство получается у неё даже тогда, когда она его не планирует, не готовит и не заучивает заранее. Даже когда оскорбительница заявляется к ней неожиданно, без спроса, ставит перед фактом своего извинения, и у Рут не остаётся времени обдумать все возможные ходы в этой шахматной партии. Это было то самое раздражающее качество. Как царь Мидас, который превращал в золото всё, к чему прикасался, в любой непонятной ситуации любое решение, любое действие Рут автоматически становилось лучшим из возможных. 

Всё так же молча Ванесса послушалась, села напротив, взяла чашку без всякого интереса к её содержимому. Для такой беседы больше подошёл бы виски, или хотя бы джин. Причём, она бывала в этой гостиной раньше, она знала, где стоят тяжёлые хрустальные бутылки, уважительный набор на любой вкус. Но она не шелохнулась к ним сама, и не попросила ничего другого. Чай так чай. Пусть это тоже будет разновидностью пытки. Она заслужила.
Тишина продолжала потрескивать напару с дровами. Ванессе больше нечего было сказать. У неё в самом деле не было оправданий, или дельных предложений. Ей не хотелось унижать сестру, издеваться над её великодушием и терпением, которые она проявляла сейчас. Повернув голову, Ванесса смотрела в огонь, дожидалась своей участи. Не говорила про подарочную коробку. Для этого ещё рано, она снова ждала позволения прокомментировать такой жалкий жест. Но пестрая обёрточная бумага и немного примятый бант шевельнули воспоминание.

Она аж сама удивилась, что вспомнила. Прозвучало совершенно невпопад.
— Помнишь то Рождество, когда епископ Эндрюс заболел? — Ванесса встретилась с сестрой взглядом и мгновение спустя разглядела, что в нём теплится то же воспоминание, пока ещё смутное, и немой вопрос о его связи с этим визитом, с этой ссорой. Их семья была не самым активном членом религиозной общины, но Бахтэли периодически делали красивые жесты в виде пожертвований, принимали епископа Эндрюса у себя к ужину, ходили слушать службы на Рождество и Пасху. Зато когда девочки были ещё подростками, мамзель Бланшар, ярая католичка, водила их в церковь чаще.
— Он заболел, и на рождественскую службу ему прислали замену. Помнишь? Отец Грейвс. Мы с тобой ещё шептались, что на кой чёрт католическому священнику быть таким красивым.

То был редкий момент полного согласия между сёстрами. Да что там, между всеми женщинами прихода. Грейвс был молодой, высокий, стройный, ему изумительно шла сутана, а глаза его горели таким иезуитским огнём, что перед ним хотелось сознаться даже в тех грехах, которых и не думал совершать, хоть бы и сгореть ведьмой на костре, лишь бы увидеть его решительное лицо, подсвеченное зажённой спичкой.
— Я это к тому, что я, кажется, была влюблена в него, всё то время, что он заменял епископа. Очень жалела, что мы не протестанты, их священникам можно жениться, и я бы за него вышла, не раздумывая. А так у нас с ним не было никаких поводов для встреч, и я могла быть с ним наедине только в исповедальне. И говорить сама представляешь о чём.

Ванесса так долго носила в себе этот дурацкий секрет, что даже забыла открыть его сестре в какое-нибудь мирное время. Да и сама сколько лет не вспоминала отца Грейвса и какие мурашки вызывал его взгляд и голос. Её наивный, гормональный интерес к Грейвсу пропал так же внезапно, как и появился. Ванессе тогда было лет четырнадцать, самое время для странных и кратковременных влюблённостей, а Рут уже, кажется, встретила Олливера, и уж конечно с ней не хотелось обсуждать такие безнадёжные чувства, когда та уже имела очередь из настоящих и перспективных кавалеров.

Но Ванесса подошла к сути, ради чего она растревожила призраков их общего прошлого.
— Я помню, что я на одной из этих своих конфессий заговорила о его проповеди, в которой он говорил, что в нас всех живёт поровну Бога и дьявола, и что это наша задача, стремиться каждый раз делать верный выбор. Я потом спросила его, может ли такое быть, что во мне живёт чуточку больше дьявола, больше зла, и потому я... Такая, какая я есть, и уже тогда была. Он долго молчал, но наконец сказал, что сомневается в этом. А ты как думаешь?

Отредактировано Vanessa Crane (2025-10-14 20:02:01)

Вместо того, чтобы сейчас поймать сестру на слове, на любви, увидеть в этом своё прощение и индульгенцию на все будущие каверзы, Ванесса лишь почувствовала огромное, всеобъемлющее облегчение. Чтобы перенести его, ей понадобилось прикрыть глаза, и оно торопливо сделала глоток чая. Нет, Рут не прощала её сейчас, но она как будто дала понять, что не всё ещё потеряно, что между ними не разверзлась непреодолимая пропасть, в которую можно или сорваться насмерть, или гулять по краю без единой возможности пересечь. Риск, пропасти, может и был. Страшная, жуткая трещина, предупредительно и оглушительно пророкотавшая на зимнем морозе. Но её ещё можно было переступить.

— Я не думаю, что меня мало любили, — долгую паузу спустя отозвалась Ванесса, все еще боясь поднять взгляд, глядя куда-то в пространство, как до ужаса провинившийся ребёнок, казаться которым ей всю жизнь было так невыносимо, — Я знаю, что ты и остальные меня любили. Любите. И я люблю тебя и нашу семью. Мне кажется, дело в том что...
Она подбирала слова, потому что ничего из этого она не репетировала, не думала об этом, весь сегодняшний вечер был одной сплошной мучительной импровизацией, но тут упрямство Ванессы сыграло ей на руку. Она не отступала никогда, не делала этого и теперь. Она продиралась через свои чувства, пыталась облачать их в слова, сколь бы неловко, совсем не поэтично это бы ни получалось. Этот пусть следовало пройти внутри и эти слова следовало поставить в ряд вслух.
— В том, что меня любили... Не так, как мне было необходимо, — предложение рождалось медленно, Ванесса нервно перебирала пальцами, то и дело впиваясь ногтями в собственную ладонь, как будто это ощущение могло подогнать мысль, — Я не знаю, как это объяснить. Как когда ты голодная, а тебе предлагают только питьё. Хоть воду, хоть чай, хоть лучшее в мире вино, или шампанское, или  виски, или молоко — всё, что пожелаешь. Никто не скупится, но ты уже давно напилась и хотела бы стейк с кровью, или икры или просто обычного хлеба, можно даже вчерашнего, чёрствого, последнюю залежавшуюся краюху. Но тебе настойчиво предлагают только напитки и никто не даёт ни крошки. Ты вроде и не умираешь от истощения, и не можешь насытиться.

Так себе аллегория. И Ванесса не смогла бы объяснить, каким должно было бы сложиться её прошлое, чтобы тогда, на Рождество, её глаза не застила та пелена, и какая дрянь, живущая внутри, не нашептала ей мерзкие слова, не привела в действие связки, которые произнесли их вслух. Рут только что отрицала дьявола внутри сестры, то есть религиозное объяснение её поступкам, Чарльз отмёл научную идею вредоносного лишнего органа. Что ещё оставалось для объяснения этой дряни внутри? Философия? Эзотерика? Политика? Рут так безжалостно твердила, что всё это было выбором Ванессы, что она сама и есть сидящяя внутри дрянь, но принять эту мысль было мучительно. Это и было то наказание, больнее розог и плетей, за которым она приехала к сестре. Вероятно, она всё это понимала и сама, и все комментарии Чарльза были об этом, но никто, кроме Рут, не говорил об этом прямо. Не называл вещи своими именами.

— Ты не священник, Рут, но отец Грейвс сказал что-то похожее, — Ванесса заставила себя посмотреть на старшую сестру и даже как-то измученно улыбнулась, — Что это всё мой выбор и что я его делаю каждый раз, когда принимаю решение уколоть тебя, уколоть кого угодно. Правда, отцу Грейвсу я тогда закатила демагогию о том, что если это нас собственный выбор, то как он может утверждать про Бога и дьявола. Во всех своих проповедях он говорит, что они есть, и склоняют нас, соответственно, то в одну, то в другую сторону, прилагают усилия к этому, значит они — влиятельная сила. Но если в итоге всё зависит от нас, спросила я его, какой смысл имеет их существование. И так далее, ну, ты можешь себе представить. Всё закончилось тем, что я спросила его, верит ли он в Бога вообще, а он и ответил-то не сразу.
Она позволила себе даже смешок, вспоминая растерянность по ту сторону решётчатого окна в исповедальне. В четырнадцать лет ей мучительно хотелось юркнуть за шторку к священику и нарушить вообще все заветы, и его заствить (может, кроме "не убий"). Ванесса позволила себе целый смешок, но тогда поймала взгляд Рут, осеклась и вспомнила, что это не была главная тема разговора. Но это было приятно, так запросто поговорить об эпизоде из детства. Может, это была даже та самая залежавшаяся краюха хлеба.

Ванесса совсем стушевалась и отвернулась. Но и продолжила то, что имела сказать.
— Как бы то ни было... Мне не хотелось бы, чтобы это повторилось, — глядя в огонь произнесла она не столько с горечью сожаления, сколько с твердостью нерушимого, одержимого намерения, — Я не хочу поступать так ни с тобой, ни с кем из тех, кого я люблю. Ты в праве мне не верить, я этого и не прошу, я и сама не до конца верю... Знаю, что я сама в ответе за то, что сделала, но это в самом деле ощущалось как что-то внутри меня жило своей жизнью. Злобной и мерзкой, и мне очень страшно, что оно снова возьмёт верх, я снова не смогу его удержать и ляпну или сделаю что-то... И потеряю тебя. А я не могу тебя потерять.
В свете от камина глаза Ванессы блеснули сильнее обычного — они намокли от слёз.

Опустив взгляд в чашку, она стала моргать, вроде как чтобы спрятать их.
— Я знаю, что я не подарок и что тебя я тоже люблю, вероятно, не так как нужно тебе. Может, уже не научусь, может, мне это вообще не по силам. Но я не могу представить себе жизнь, в которой тебя нет, даже если мы только препираемся о чём-нибудь.

Мы все, вероятно, хоть в чём-то, хоть иногда любим друг друга неправильно и "кормим не тем". Но не все восстаём против дурной кормёжки. Иногда нам велят довольствоваться тем что есть или мы даже не можем представить себе, что бывает иначе, что любовь может насыщать нас ровно так, как нам нужно. Только Ванесса не могла терпеть, не могла не восстать. И если бы она знала, что её сестре Рут её собственная ноша давалась ничуть не легче, она бы и её подговаривала на бунт. То есть, если бы она ещё раньше смогла бы всё так понять, как поняла сегодня, во время одного трудного, но необходимого разговора.
В самом деле, любовь может быть такой. Неправильной. Неудовлитворительной, сколь бы искренней и обильной та ни была.

Их отец, например, тоже любил, как умел — делал это, напоминая женщинам про их подчинённую позицию в мужском мире, требуя строго определённой линии поведения и определённой версии женственности, именно той, которую он сам считал единственно-правильной. Нельзя было сказать, что мистер Бахтэль был тираном и деспотом в семье, или не проявлял внимания, или в чём-то отказывал своим девочкам. Но Ванесса знала, как она расстраивает и раздражает его своим характером, своим мышлением, даже своим внешним видом. Потому что они любили друг друга не так, как им это было нужно. Матушка тоже любила их, как умела — считая удачный брак верхом развития женской личности и судьбы. Братья в детстве тоже норовили отставить маленьких девочек к их кукольному домику или садовому чаепитию в обществе плюшевых медведей и прочих бантиков.

Ванесса не терпела этой несправедливости, неудовлетворённости, только маленьким ребёнком она не умела умудрённо, спокойно и взвешенно донести эту мысль до старших, до сестры, до всего остального мира. Объяснить, что именно из происходящего и почему было так мучительно, почему эта вседозволенность была вовсе не той роскошью, которой ей хотелось. А тем более вызвать близких ей людей на такой разговор, где все могли бы очень рассудительно и понятно рассказать, как неправильно их любят, а главное — потом сделать с этим что-нибудь. Как-то всё исправить, любить друг друга так, что никому не пришлось бороться с какими-то тварями внутри, которые подзуживали сломать и без того зыбкий мир.

"Я не ребёнок!" — единственное, что она могла твердить, лет с восьми, когда на самом деле подразумевала "Не обращайтесь со мной, как с меньшим существом." Может, в этом отчаянии и были придуманы все эти выходки, как тот побег из дома. "Я не ребёнок. Я мерзкий маленький бес, чёртик из табакерки, так сколько гадостей мне нужно сделать, чтобы вы все восприняли меня всерьёз, увидели, какая голодная, несмотря на несчитанные серебряные ложки во рту?"

Да, в самом деле. И Рут, наверное, любили неправильно. Взвалили на неё ношу совершенства. Только она всё терпела и принимала как должное, и соответствовала, и довольствовалась, не жаловалась, и носила эту корону и ни разу не дала заметить её тяжесть. Но это же вздор. Так можно смириться и с настоящим унижением или даже насилием, если на него будет нанесён какой-то глянец любви. Статьи в журналах так и писали, что это всегда задача женщины, трудиться во имя того, чтобы будущий муж не поднимал руку и не ругал. Может, тот мелкий, мерзкий бес и завёлся в Ванессе для того, чтобы защищать её, маленькую, от того, что было ей невыносимо.

И кто знает, во что этот мелкий бес вырос вместе с ней, и от чего он пытался её защитить на Рождество, и пытался ли. Или просто разожрался, опьянел, обзавидовался, испугался горя потери любимого человека. Может, когда Рут говорила об Олливере, Ванесса представила смерть Чарльза и что-то внутри неё захотело защищаться от самой смерти. Впрочем, смысла гадать не было. Ванесса не собиралась больше слушать эту тварь.

Она всё ещё пыталась задавить слёзы. Не слишком успешно, одна или две скатились по щекам прямо в чашку, но Ванесса не хотела сейчас рыдать. И она только отрывисто кивнула на слова Рут. Не ждала, что та простит её — сегодня или когда-нибудь. Но она не уходила, не гнала её, и тоже не хотела её терять. Это уже было больше, чем Ванесса заслуживала, и что-то внутри даже протестовало, будто ей снова сошёл с рук проступок, который не должен был сходить. Ей пришлось себе напомнить, что не сошёл.

Покосившись на Рут, заметив, что она взяла коробку, Ванесса собралась с мыслями и кашлянула, чтобы голос отвердел.
— Это было не под ёлкой, — она запнулась, подбирая слова и придумывая, откуда начать, — Помнишь, ты мне летом советовала этого нового модного автора, Элиаса Уолша? Говорила, что ты хотела бы с ним познакомиться, но он живёт в Калифорнии.
Ванесса взглянула на сестру, чтобы в её лице прочитать подтверждение, что она помнила тот разговор.
— Так вот, живёт он в Калифорнии, но зимой приехал в Нью-Йорк. Его мать живёт здесь и она угодила к Чарльзу в госпиталь, прямо под Рождество. Так что он навещал её, а я... Мы тогда в Сочельник тоже уехали.
Объснение подарка тоже было мучительным, потому что само его появление стало возможно только из-за ссоры, из-за того, что планы были нарушены. Изначально, сёстры должны были задержаться в доме родителей на пару дней, но из-за Ванессы всё развалилось в Сочельник.
— Раз уж... Я всё тогда испортила... Чарльз утром собрался в госпиталь, я похала с ним. Ну, организовать что-нибудь для пациентов, кому не посчастливилось праздновать в койках.
На праздники всегда не хватает рабочих рук. Часть персонала стараются отпустить на главный день в году, и при этом следует не оставить пациентов без должного праздничного внимания, но Рождество в больнице редко бывает слишком весёлым. Ванесса не стала делиться, как она обходила палаты с поздравлениями, помогла раздать открытки и подарочные свёртки, которые пришли в больницу от родственников, подпевала гимнам. Это прозвучало бы, будто она так пыталась выслужить себе прощение, только неизвестно кого. Рут или мужа или самой себя. Чарльз не возражал, что она тогда увязалась за ним, но так и не говорил с ней до самого вечера, когда они вернулись домой и изображали семейную идиллию по большей части ради дочерей.
Всё это Ванесса оставила при себе и только подытожила:
— Словом, там был мистер Уолш, навещал свою мать. С ней всё в порядке, все были в хорошем настроении... И я попросила его подписать для тебя книгу.

Мистер Элиас Уолш, трепетно относившийся к своей матери и обрадованный успешной операцией и положительными прогнозами, на радостях написал для Рут несколько строк, пригласил написать ему, когда ей будет угодно, и даже прибавил: "Будете у нас в Калифорнии, непременно заходите." На самом деле, Ванесса опасалась, как будет воспринят такой подарок, который стал возможен только из-за её низости. Который, быть может, будет лишний раз напоминать о ней. Но о ней напоминал бы любой подарок, даже те, что лежали под ёлкой в день ссоры и которые Бахтэли потом прислали по домам дочерей.

Это было самым загадочным во всем их семействе. По меньшей мере, во всей Ванессе. Она могла бы быть идеальной сестрой. Она была наблюдательной — иначе её колкости не разили бы так метко, она умела слушать и слышать, даже когда имела скучающий отстранённый вид, как если бы у неё не было других хобби, кроме курения и семейных споров. Она хорошо знала их всех и на праздники часто позволяла себе такие жесты. Подарить что-нибудь так же безошибочно, как наступить прямиком на самую больную мозоль. Еще и делать это с такой простотой и скромностью, как будто ей это ровным счётом ничего не стоило.

Но что-то в ней хотело быть задирой. Тормошить ванильную размеренность их благочестивого семейства. Потому что никто из них не был идеальным, никто из них на самом деле не безгрешен и не безупречен, и Ванессе порой казалось, что если она не будет напоминать об этом, дергать своих близких за усы, гладить против шерсти, напоминать о сложных реалиях на том конце серебряных ложек у них в устах — то их существование превратится в один сплошной спектакль, или даже кукольный домик. Один из тех романов, где все так благородны и так опрятны, что от этого сводит зубы.

В каждом блюде и в каждом семье должна быть перчинка, которая периодически попадается на язык. Среди Бахтэлей перчинкой была, очевидно, Ванесса. Сама она выбрала себе эту роль или та тварь внутри подписала её на это... Как бы то ни было, едва ли теперь что-то изменится. Сама Ванесса получила свой урок и убедилась, что терпение её близких не безгранично, что она не может просто отпускать свой язык с поводка, что при всех её испытаниях в детстве ей всё ещё требовалось повзрослеть. Она вела себя как обиженный или испуганный подросток на Рождество.

Она выбрала джин-тоник. Тепло от камина, откровенность разговора, ужас и пришедшее ему на смену облегчение — всё это заставило позабыть о морозе на улицее, теперь было даже как-то жарко. Ей давно не приходилось так волноваться. Впрочем, быть может, она всё же слишком долго простояла на морозе и это первые признаки простуды.
— Сыграй свою любимую, — попросила Ванесса с мимолётной, но совершенно не язвительной улыбкой, — У тебя лучше всего получается играть те мелодии, которые ты сама любишь. В такое время на тебя здорово смотреть, ты очень увлекаешься.
Вот ещё пример, как же просто было говорить такие деловитые, обстоятельные комплименты совершенно без пафоса. Ванесса могла бы делать это чаще, но почему-то не делала. Или даже комплимент запаковывала в атакующий выпад (Рут как-то купила картину, на которую её сестра отреагировала поднятой бровью и бесстрастным отзывом: "Ты же умная женщина с прекрасным вкусом, как ты могла принести в свой дом эту бездарность?.."). Почему она не могла быть просто младшей сестрой, просто говорить приятные вещи и держать при себе тот вызов, который бросала неизвестно зачем?..

Когда полилась мелодия, Ванесса отчаялась найти ответ на вопрос, который так мысленно и задавала себе, поднялась со своего места — вернуть на поднос чашку, в которой остывший чай был разбавлен её слезами, и взамен взяла у Дженнингса оба высоких стакана. Подойдя к роялю, она поставила один на лакированную поверхность, для Рут, и с нескрываемым удовольствием пригубила свой. Да, это было правильно, сказать всё то, что она имела сказать, и непременно на трезвую голову, но как же приятно было ощутить алкоголь и его спасительное действие. Несколько секунд она понаблюдала за изящными пальцами Рут, и как та в самом деле преображалась при звуках любимой музыки.
На фортепиано, как и на любой другой инструмент, Ванессе никогда не хватало усидчивости. Она умела прилично петь достаточно прилично, чтобы старшие Бахтэли, когда собирали гостей, могли отправлять обеих своих девочек к роялю — "Они сейчас для вас что-нибудь исполнят!" — и создавать всё такую же ванильную картинку, дуэт очаровательных дочерей семейства. Хотя те дочери за час до прихода гостей успели в очередной раз поругаться.

В этот раз Ванесса не пыталась изображать дуэт и вспоминать собственные навыки. Повернув голову, она теперь смотрела на портрет Олливера. Почему они здесь повесили только его портрет, почему не тот, где они с Рут написаны вместе? Бровь Ванессы незаметно и ненадолго нахмурилась. Олливер ей нравился, хотя она так и не успела вывести его на чистую воду. Что-то в нём казалось ей особенно фальшивым, и она так и не успела разобраться, что именно. Или он что-то скрывал. Или она ему не доверяла. Но теперь уже это не имело значения.
К Ванессе возвращалось самообладание: опираясь бедром на Стэйнвей, она обхватила себя одной рукой, другой держала свой стакан с той же небрежностью, с которой обычно держала мундштук. Не собиралась перебивать игру сестры, но мысль была слишком хорошая и выпрыгнула практически самостоятельно, когда Ванесса снова повернулась к ней:
— Фонд Олливера О'Доннелла.

Она опять смотрела совершенно без иронии, без язвы, даже воодушевлённо. Предвосхищая сомнения Рут, она добавила:
— Ну а почему бы и нет? Тебе пойдёт на пользу вести собственное дело, и тем самым оставить об Олливере не просто память, а что-то, что будет жить и приносить пользу. В самом деле, портрет у тебя уже есть, не скульптуру же его в саду ставить. У тебя остался его капитал, его связи. Тетя Астория, наконец.

Ванесса подняла бокал и выпила, но не столько за здоровье будущего фонда, сколько ради того, чтобы унять собственную панику. Потому что, как ни странно, радость за воодушевление сестры сейчас мешалась в ней с паникой. Это была неизведанная территория и клубок странных, противоречивых эмоций, с которым ей раньше не приходилось иметь дела, и Ванесса, не самый чуткий человек, не самый зрелый в том, что касалось переживаний как чужик, так и своих, несколько растерялась, хотя и старалась изо всех сил скрыть свою растерянность. Тем более, что Рут так увлеклась этой новой идеей, кружила по комнате в вальсе с собственным вдохновением. Это было слишком непохоже на то, к чему Ванесса привыкла, к их общению вечно как на грани склоки, и уж конечно все это было не тем, чего Ванесса заслуживала этим вечером. Она пришла каяться, посыпать голову пеплом, обнажать душу и принимать кару, которую сестра сочла бы уместной. Несколько дней собиралась с духом для этой встречи. Мало того, что все прошло гораздо легче, чем она предполагала, то теперь Рут так сияла, так благодарила, ее прикосновение было теплым и дружественным, даже не из вежливости. Ванесса едва не втягивала голову в плечи — уж настолько ей казалось, что она не заслуживает этой теплоты и открытости.

Ей не хотелось уколоть словом, раздуть спор из ничего, огрызнуться или кольнуть Рут, чтобы разрушить какое-то совершенство. Наверное, ей хотелось, чтобы Рут всё-таки её отругала? Или продолжала бы держаться отстранённо, пусть даже дав понять, что их отношения не разорваны безвозвратно?.. Или это снова проявление идеальных черт её сестры, что она не стала длить трагедию, как официальный траур, которому нужно дать предначертанный срок?.. Это снова её великодушие, отходчивость, понимание?.. Может быть, это и злило какую-то часть Ванессы — осознание, что она едва ли была бы так благородна с аналогичной ситуации. Там, где Рут уже отвлеклась, раздышалась, зажила вновь, глядела в будущее, Ванесса бы еще дулась и обижалась, или хотя бы по-взрослому просила бы дать ей время. А Рут не только приняла идею с благодарностью, а предлагала сотрудничество. Говорила своей маленькой злобной сестре комплименты, хотя ту следовало бы все-таки выпороть, хоть раз.

Ванесса волновалась, что проступок снова сходить ей с рук. Сейчас очень важно было сосредоточиться, понять все эти эмоции. Понять, что ничего не сошло, ничто не будет забыто, одна её дельная мысль не отменяет того кошмара, которому Ванесса была виной. Она молчала, пока Рут говорила о том, как дрейфовала и не видела смысла просыпаться по утрам. Не мудрено. Но Ванесса ещё и думал о том, насколько её злоба могла усугубить это ощущение у сестры. Те пережила страшную трагедию, её родная сестра в чувствительный момент ударила по её больному месту, испорчены были светлые праздники и нарушены уютные традиции — насколько это ухудшило состояние Рут?.. Видеть теперь, как она фениксом восставала из пепла прямо у неё на глазах — Ванессе было ещё более совестно и мучительно за свои слова. Слова, вызванные, вероятно, ужасом, боязнью представить, что сестра пережила.

Осознав какую-то часть всего этого сложного клубка, Ванесса сделала ещё глоток и заставила себя улыбнуться. В том, как она фантазировала о своём наказании, была какая-то доля нарциссизма, может и к лучшему, что Рут отказала ей в этой роскоши. И теперь Ванесса улыбнулась, сдержанно, но искренне, посмотрела  на сестру немного исподлобья, в своей характерной манере.
— Рут, ты не хвали меня раньше времени, — улыбка слышалась и в её голосе, но сейчас в нём не было издёвки, иронии, или вызова, она была предельно серьёзна, — Я помогу тебе с фондом. Конечно, помогу. Мне это интересно, и я уж постараюсь вывести на чистую воду тех, кто захочет просто пустить нам пыль в глаза. Но лучше ты похвали меня за дело потом, чем за идею сейчас. Ты бы и сама додумалась до чего-нибудь стоящего.

Мысленно Ванесса добавила "Если бы я дала тебе подумать и спокойно пережить скорбь, а не заставила терзаться еще и из-за меня лишних две недели...", но запила эту мысль остатками джин-тоника. Разглядывая подтаявшие кубики льда на его дне, Ванесса решилась:
— Я хотела спросить. Может... Может, ты бы зашла к нам на днях, поужинать? Чарльз будет рад, и девочки скучают по тебе. И я, конечно... Я тоже буду очень рада.
У нее едва не дрогнул голос и не брызнули слезы это произность, но она держалась за стакан, как за спасательную опору. Ей казалось, она просит чего-то невозможного — снова, чего-то такого, чего она не заслуживает. Но она набралась храбрости и попросила, и смотрела очень прямо, сдерживая неожиданно подступившие слезы. У них не вышло традиционного праздника в этот раз, и Ванессе стоило один раз его лишиться, чтобы понять, насколько ей не хватает этих мелких традиций. Ужина вечером, ленивого утра с разглядыванием подарков. Все этой полной картинки, пока её дочери препирались за право посидеть на коленях у тёти Рут и показать ей то, что им подарили — кукол или книжки, Бог весть что ещё.

— Можем пригласить и Асторию, заодно расскажешь ей идею, — Ванесса продолжала говорить, чтобы за это же время справиться с собой, но вдруг сделала шаг вперёд, к сестре, хотя всё ещё опасалась вторгаться в её личное пространство без приглашения, — А то, может, поехали сегодня, сейчас?.. До ужина всего-ничего, и только мы, одеваться нет нужды.