Хмель нынче рассеивался нехотя, казался особенно липким, обволакивал череп изнутри. Может, от жары. Может, с непривычки. Ванесса больше полугода так не веселилась. Одичала совсем в застенках, пока ей дозволялось только гулять в парке. Когда муж — медик и тоже ждёт первого ребёнка, то женщина никогда не знает, когда её настигнет какой-нибудь осмотр и ценная рекомендация. Это не ешь, это не пей, в гольф не играй, никакой верховой езды, танцы до утра вредно. Допускается максимум один вальс в месяц, в домашней обставноке, перед сном. Она всё стерпела, как ангел. Зато теперь, когда ангелу дали расправить крылья и вдоволь накуражиться, Ванесса чувствовала совсем другую, приятную усталость. Была так счастлива, что не заметила молчаливой и суровой хватки мужа.
Чарльз увёл её, и всю поездку молчал, но Ванесса была даже рада, а то голова уж начинала гудеть от музыки, разговоров, коктейлей, собственного смеха.

Даже когда муж не открыл для неё дверь, не стал дожидаться на ступенях к дому — Ванесса только чуть нахмурилась, ещё сомневаясь в его настроении. Сама она двигалась с этой своей ленцой, спешить-то некуда. В холле она дала шали стечь с её плеч прямо на мраморный пол, убеждённая, что кто-то из прислуги подберёт, у неё не было сил их ждать. Ванесса стряхнула туфли, уставшим от танцев ногам было приятно наступить на прохладные плиты в холле. Это тоже несколько прояснило мышление. Уже подходя к кабинету и наконец ощущая, что муж едва ли не рокочет, как грозовая туча, она собиралась было задать вопрос.
Не успела.

Весёлая усталость сменилась замешательством, затем, моментально — обидой. Муж не был раздражён, он был зол и разъярён на неё. Ванесса никогда не видела Чарльза таким. До свадьбы он был непробиваемым, его не смущало ничто из того, что она говорила и делала. Во время медового месяца, когда она сама сдалась и позволила себе продемонстрировать, что на самом деле испытывала к нему на фоне всех прошлых выходок, Чарльз, кажется, даже был польщен. Не мудрено, что она забеременела так скоро, и он хлопотал вокруг неё, сдувал пылинки, пусть даже в своей серьёзной, сдержанной манере. Но Ванесса чувствовала его любовь, даже когда он не разменивался на слова. А теперь он смотрел на неё так, словно она была его врагом, и ей стало невыносимо видеть этот его взгляд.

Как он смел так говорить с ней, так отчитывать, будто она — девчонка, а не его жена, мать его ребёнка? Какую-то секунду, или две, Ванесса хотела расплакаться. Она хотела бросить ему что-то в ответ, перебить его, выйти, хлопнуть дверью, но сама остановилась. Этого никто не знал, даже Чарльз, но Ванесса гордилась тем, что не плакала ни разу с тринадцати лет. И не собиралась теперь разменивать свой рекорд на такие унизительные упрёки. Медленно, с выверенной грацией, она вскинула голову, будто водрузив невидимую корону. От хмеля не осталось и следа. Взгляд Ванессы сверкал на мужа таким же возмущением, какое слышалось в его словах. В этой позе она дождалась, пока поток его разноса иссякнет.

Тогда она, по прежнему босая, но с достоинством королевы прошла по толстому ковру к книжному стеллажу, что стоял позади его рабочего стола. В кабинете доктора тот был предсказуемо забит медицинской литературой. Коротко оглядев ассортимент, Ванесса с уверенностью выбрала определённую книгу, один из толстенных справочников, обрушила его коркой на стол, раскрыла и без труда нашла главу о беременности.
— Покажи мне, Чарльз, — сказала она ровно, даже почти тихо, наклонив голову и глядя немного исподлобья, что при её колючих глазах выглядело всегда достаточно выразительно. — Покажи мне, где тут научно доказано, что беременность и роды превращают женщину в смирную домашнюю птицу, в молчаливую тень мужа. Покажи мне.
Повернувшись она так же неожиданно уверенно взяла ещё книгу.
— Я так осатанела сидеть дома всю эту вечность, что читала даже эти твои страшные книги, — Ванесса находила именно те, где точно помнила главы о женском здоровье, и с каждой фразой открывала очередную и небрежно бросала на стол, поверх справочника, — И что-то не видела там подобных теорий. Даже среди опровергнутых. Покажи мне, ну же!

Фыркнув, она увильнула теперь от Чарльза подальше, к окну. Растворила его, пуская голубой лунный свет, противостоянием жёлтому ламповому, и свежий воздух, который должен был остудить её пылающие от обиды щёки. Затем она повернулась и медленно, изящно, смакуя каждое движение, взялась скатывать с предплечься высокую вечернюю перчатку. Одну, потом другую, каждым движением подчёркивая, что она не боится его взгляда, его упрёков, его ледяного тона. Что теперь её очередь быть непреклонной перед его выходками, как эти возмутительные претензии.

—  Ты всё это знал обо мне, — говорила она тем временем, глядя только на ткань перчаток, — когда ты брал меня в жёны. Ты четыре года мне доказывал, что тебе нужна именно я. Четыре года ты принимал мои игры, мои розыгрыши, мои споры. Я, кстати, сохранила все твои открытки и письма, если тебе нужны вещественные доказательства. Где ты мои остроты называл иногда даже очень точными. А сегодня я была в ударе, смею сказать.

Закончив с перчатками, она вернулась к столу, бросила их там. Из ридикюля, оставленного рядом, она точными движениями без капли суеты извлекла мундштук, портсигар и тяжелую зажигалку. Зажённая сигарета в мундштуке придала ей только больше уверенности, как будто это королевский посох. Затягиваясь, Ванесса прищурилась на мужа.
— А если ты хотел послушную, кроткую женушку, которая будет шептаться о погоде с подружками, сидеть тихо, как музейный экспонат, как кукла, — так и женился бы на одной из этих квочек. Их и пять лет назад хватало. Кстати, и у сенатора Дженнингса есть дочь, она была там. Такая же тупая, как его супруга. Это твой идеал? После трёх минут разговора с любой из них хочется застрелиться. Странно, что Дженнингс до сих пор этого не сделал. И я видела, что он испытывал азарт от нашего спора, ему явно давно не попадалось приличного противника. Если он не способен выдержать дебаты с избирателем, или хотя бы его женой, то на кой чёрт он протирает кресло в конгрессе?

Ещё одна затяжка. Ванесса чуть запрокинула голову, выдохнуть кольцо дыма.
— А Олбрайт... Мои шутки беспокоят тебя больше, чем то обстоятельство, что он отказывается уйти на пенсию или хотя бы сменить специализацию, а настаивает оперировать со скальпелем в руках, пока ты и все остальные его коллеги — что? Стесняетесь поставить его перед фактом? И ты смеешь упрекать меня в том, что я открыто говорила об этом? По-моему это ты куда больше вреда наносишь своей репутации, если считаешь её такой хрупкой. Ты лучший хирург в стране, все это знают, — даже искренний комплимент Ванесса теперь говорила с какой-то горечью, — И поверь мне, не менее половины твоих коллег готовы были придушить тебя, но от зависти, а не от презрения. Между прочим, пока ты ходил за пальто, всё тот же Дженнингс... Впрочем, тебе это едва ли интересно.

Отредактировано Vanessa Crane (2025-10-09 21:21:54)

Оглянувшись в поисках пепельницы, Ванесса заметила её под одной из открытых книг, переставила поближе к себе, совершенно не испытывая угрызений совести за наведённый беспорядок. Больше того, положив мундштук на мгновение, она опёрлась на край стола ладонями и вот уже уселась прямо на него, хотя в кабинете было как кресло для его хозяина, так и места для потенциальных посетителей. Но Ванесса не была посетителем, и не думала усаживаться на место мужа, а предпочла вот так водрузить себя на его рабочее место, снова в качестве вызова. Когда она ещё и переложила ногу на ногу, её платье — серебристое, модель "Дельфос" — заструилось вокруг тонкой фигуры миссис Крейн, пока не успокоилось в некое подобие изысканного кокона.

Наблюдая за мужем внимательным, цепким взглядом, как кошка за мышкой, ну или мышка за кошкой, Ванесса тоже охолонула и подстроилась под его интонации, потише, поспокойнее. Ощущение замешательства и обиды сменилось знакомым чувством азарта. Видит Бог, с это женщиной было что-то не так, что она гнев мужа воспринимала едва ли не настолько же лестным, как его комплименты, ухаживания или похвалу. Быть может, она хотела претендовать на всю страсть, что он способен был испытывать, даже на его страстное недовольство. Доктор Крейн, всегда собранный, безупречный, аккуратный. На людях почти всегда держался так, будто он что-то оперирует и не имеет права на ошибку. Может, саму жизнь? И в то же время он мог так глубоко и пронзительно чувствовать, Ванесса видела это в его глазах, жестах, во всём языке его тела. Её остроты были бы вовсе не такими меткими, кабы она не была наблюдательной.

Вероятно, с ним ей тоже нравилось преодолевать фасад этой невозмутимости, заставлять выплеснуть ту страсть, что он испытывал до своего мастерства, до своей больницы, до своей жизненной миссии. Только в случае с мужем, Ванесса совершенно не возражала делать это приватно, эгоистично наслаждаться самой. Она вовсе не собиралась уходить в такой итересный момент.
— Драматические постановки, спектакли, выступления... — она мимолётно закатила глаза, — Чарльз, помилуй. Я единственная среди вас сегодня говорила правду. Просто правду. Да, я неплохо с ней повеселилась... Но эти комитеты, эти приклеенные улыбки, это беседы, как по сценарию дурной киноленты, всё то, что ты называешь благоразумием — это по-твоему настоящее? Более настоящее, чем мой так называемый спектакль? Говорить заученные фразы, делать фальшивые комплименты, закрывать глаза на очевидные факты, оставлять обсуждение реального положения вещей для закрытых кабинетов и кулуаров, а на людях вести себя так, будто ничего не происходит, будто всё прекрасно и удивительно — это ты называешь благоразумием? А когда я срываю с них эти глупые маски и говорю всё, как есть, или заставляю их признать то, что все и так думают, только стесняются сказать — это ты называешь спектаклем?

Ещё одну затяжку спустя, Ванесса сняла с головы нарядную повязку, отложила к перчаткам.
— Я не люблю фальши, ты же знаешь, — добавила она так буднично, так деловито, как будто у мужа не могло быть возражений, — Я терпеть не могу притворяться кем-то другим, и не выношу, когда наносят глянец на гниль. Когда все жмут друг другу руки, хотя на самом деле хотят ударить, когда говорят заученными фразами, не замечают слона в комнате. Тебе самому не тошно от этого маскарада?
Она взглянула на Чарльза уже почти без вызова, скорее с недоверием, что он в самом деле может одобрять подобное положение вещей.

— Комитеты и совещания существуют, конечно, но Олбрайт всё ещё оперирует. Эти уважаемые комитеты ждут, чтобы он кого-нибудь прикончил на операционном столе? — это снова был колючий выпад, нечестный и болезненный, Ванесса опять напрашивалась, но прежде, чем Чарльз успел бы ответить, она хмыкнула: — Что же до Дженнингса... Пока ты отвернулся, он предложил мне продолжить обсуждать внутреннюю политику нашей страны. В отеле. Даже не знаю. Если ты так дорожишь его благосклонностью, его пожертвованиями вашей клинике, может мне стоило согласиться? Или это снова я виновата, была слишком очаровательна с ним? Будь я настоящей леди, он бы ни за что не решился проявить свою низкую натуру? Или просто лучше бы её скрывал?

Отредактировано Vanessa Crane (2025-10-09 21:22:03)

Сама себя Ванесса вовсе не считала такой уж разрушительной силой. Не считала, что несла хаос ради хаоса и топтала порядок просто из любви к искусству. И вовсе она ничего не разрушала, только показывала пальцем на слабости каркаса в той структуре, которая сама по себе давно грозила разрушиться и кое-где откровенно осыпалась. Сама она считала, что является зеркалом, показывет нью-йоркскому свету их самих, задаёт те вопросы, которые превращают их обязательное, вежливое притворство в рамках этикета в абсурд, обнажают всю низость лицемерия, подсвечивают все трещины и неказистые заплаты на той иллюзии совершенства, в которой все эти люди предпочитали жить. Она считала себя тем сказочным мальчиком, который взял и крикнул, что король-то голый.

Мало какого короля устраивает подобная откровенность. Но Ванесса не признавала ничьего над собой авторитета. Кроме Чарльза, которого она очень любила, несмотря на свой невозможный характер, свои выходки, а так же его высокие требования и вот такие вспышки гнева, когда она этим требованиям не соответствовала — или так ему только казалось? Но даже ради мужа Ванесса не собиралась так просто отказываться от своих убеждений. Признание его авторитета ничуть не мешало ей взбрыкнуть то и дело в своё удовольствие, высказать всё, что думала, поспорить. Бросить ему вызов, только чтобы он в очередной раз её укротил. Если же он считал, что тернистым был путь от их первой встречи до официальной помолвки, а там и до свадьбы, так то была ещё только разминка. Его жёнушка становилась взрослее и мудрее, и в самом деле не была уже той искристой дебютанткой — только изменилась она, кажется, не в ту сторону, что он ожидал.

Однако, похоже, он оценил. Во всяком случае, Ванесса смотрела на него теперь с некоторым самодовольством. Её выразительные черты лица каким-то образом совмещали сейчас кротость и триумф, как будто её совершенно не удивляло, как быстро изменилось настроение их беседы. Когда же муж приблизился и хотел занять собой всё её личное пространство, она даже не отклонилась, так и сидела, идеально ровно, почти надменно. Веки её немного отяжелели, в глазах сверкал уже просто откровенный голод. Когда Чарльз наконец женился, то получил благочестивую девственницу из приличной семьи, но отнюдь не монашку. Прибавить к её любознательности его медицинские познания — получившийся в сумме медовый месяц вышел очень сладким. Проследние же несколько месяцев им приходилось несколько себя ограничивать, и Ванесса от этого тоже изрядно осатанела.

Потому когда поцелуй обжёг её губы, она ответила так же запальчиво, как будто продолжала спорить с мужем даже теперь. Только этот спор был значительно приятнее, и рада была сдаться. Подчиняться обстоятельствам или нормам Ванесса не любила, но именно потому Чарльз и был единственным, кто мог управиться с ней и утвердить хоть какую-то власть — потому что он один имел право подчинять её таким приятным способом. Никаких других она просто не признавала.

Так и теперь, она мгновенно простила ему упрёки и гневный тон голоса, и доводы об осторожности, которые её, кстати, ни в чём не убедили. Но покуда муж продолжал любить и желать её, вопреки всем её выходам (а может и благодаря им!..), то Ванесса готова была позабыть о своих принципах хотя бы на время поцелуя. И всего того, что следовало после, потому что она уже чувствовала, как его пальцы дотянулись и собрали в кулак край её платья, как Чарльз бесцеремонно, по-хозяйски дёргает его вверх, обнажая её длинные ноги. Модель "Дельфос" очень располагала к такому обращению, и это платье не требовало громоздких наслоений нижнего белья под ним, чем вызывало возмущение старшего поколения и восторг Ванессы лично. Она ещё застала корсеты и вспоминала их с содроганием — и вовсе не таким приятным, которое случилось у неё сейчас, когда Чарльз собственнически накрыл сильной рукой её колено и дёрнул в сторону, раздвигая её ноги.

В этот же момент им понадобилось прервать поцелуй, чтобы вдохнуть и Ванесса улыбнулась, сбивчиво выдыхая новую провокацию:
— Даже если это означает... Что я останусь такой же... Прямолинейной... Беспощадно честной?
Ладонями она уже шарила по телу мужа, точно помня, где и как следует прикоснуться, чтобы распалить Чарльза ещё сильнее. Ровно настолько же нетерпеливо она дёргала пуговицы на нём, выправляла рубашку, и вот её ловкие руки скользнули к застёжке его брюк.
— Как же ты будешь жить с моим... Безрассудством?
Не дав ему ответить, она теперь сама жадно поймала его губы своими.

Год назад (с лишним) они в самом деле не были самыми желанными кандидатами на брачном рынке — она, трудная, взбалмошная девчонка, не стеснявшаяся ни выражений, ни поступков, такая разительно другая в свете, который за пару лет до того покорила её старшая сестра; он, молодой доктор, живший на вид только работой, лишённый пороков и страстей. Они казались не столько полными противоположностями друг другу, сколько существами разных видов. Вероятно, так они и нашлись, и раз встретившись не мыслили жизни друг без друга, даже если им понадобилось столько времени, чтобы признаться в этом хоть бы и самим себе. У них не было шансов, и друг для друга они были не только желанными, а идеальными кандидатами, и какое им могло быть дело до всего остального общества, даже если учитывать в нём не только высший свет, а и весь мир.

Жаль, что мало какие мужья предпочитают такой метод воспитания своих жён — через удовольствие, пульсирующее желание, ради удовлетворения которого Ванесса сейчас готова была бы согласиться на что угодно. Стать другим человеком, лишь бы только Чарльз не останавливался, не медлил, не сбавлял темп и не разменивался бы на детали. Были случаи, когда её терпения хватало на размеренные, вдумчивые ласки, которые могли брать разгон с утра, а приводиться в исполнение глубоко заполночь. Но сейчас бы не тот случай, сейчас всё в ней уже было напряжено и возмущено промедлением.

— Ну же, Чарльз!.. — в её голосе мольба мешалась с капризом и требованием.
Он же должен был чувствовать — губами, пальцами, кожей, что она не могла ждать, не могла терпеть, что всё в ней изнывало и мучилось. Так же как она сама чувствовала в нём всё то необузданное, рядом с чем его гнев на её поведение не выдержал конкуренции. Когда в ответ на её слова Чарль только выпрямился и взглянул на неё — так, как он умел, Ванесса снова посмотрела вызывающе, а её волосы тем временем из модной укладки распадались тёмными прядями по её плечам. Она снова напрашивалась на то, чтобы он утвердил себя единственной властью на ней, чтобы доказал свои права на неё, снова покорил её этим первобытным способом. Похоже, её взгляд и капризный изгиб губ подействовали, потому что в следующее мгновение Ванесса вздрогнула — это были резкие, почти грубые движения с которыми он дёрнул её бельё с той силой, что послышался треск деликатных швов, а потом наконец проник в неё без всяких церемоний, заставляя вскрикнуть, и довольно впиться ногтями в ткань его рубашки на плече.

Можно было только надеяться, что прислуга верно истолкует звуки за дверью кабинета и не посмеет мешать хозяевам, но теперь у Ванессы уж точно не осталось никакого ресурса беспокоиться о таких мелочах. Она была во владении своего мужа и ей безумно нравилось принадлежать ему, без остатка, и выражать своё счастье и удовольствие громко, без капли фальши, которую она так ненавидела. Благо, с Чарльзом ей никогда не требовалось прибегать к ней.
Сейчас её тело действовало на инстинктах, оно само так благосклонно отзывалось на такой деспотичный подход и несколько отчаянный ритм, который они взяли и который нельзя было выносить долго. Впрочем, ощущение времени тоже растаяло, и всё пространство за пределами стола, или даже их собственных тел, как-то размылось, расплылось, как акварель. Всё вокруг перестало существовать, кроме соприкасающейся кожи, которая плавилась под пальцами, как свечной воск, отрывистых стонов и смазанных поцелуев, которые чем дальше, тем чаще перемежались укусами. Когда Ванесса немного отклонилась и оперлась на стол, то рукой сжала страницы в одной из разбросанных книг, как если бы те были простынёй, но этот беспорядок, как и сохранность произведения беспокоили её теперь в последнюю очередь.

Она не знала, сколько времени прошло, сколько она продержалась. Она никогда не обращала внимания. Ощущения были противоречивые — с одинаковым успехом могло пройти три минуты, или за окном уже мог бы заниматься рассвет. Если часы и били где-то за спиной Чарльза, то её собственные стоны поглотили этот звук, но в конце концов, одну сладостную, мгновенную вечность спустя, Ванесса как будто очнулась. Воздух в комнате казался густым от их общего тяжёлого дыхания и от жара их тел, она лежала на спине всё на тех же книгах, и даже не замечала неудобства такого сомнительного ложа. Чарльз навис на ней, и тоже всё ещё сжимал её стан такой стальной хваткой, что кое-где под платьем с утру точно проступят синяки. Эта мысль — первая осознанная мысль после настигшего их общего безумия, — заставила Ванессу улыбнуться.

Приходя в себя, она меделенно приподнялась на локте, мягко разжала пальцы Чарльза, но не дала ему отнять ладонь далеко, оставив её у себя на бедре. Приподнявшись ещё повыше, Ванесса доверчиво и кротко уткнулась мужу в плечо и так дожидалась, пока её дыхание затихнет и сердцебиение успокоиться. Когда это произошло, она огляделась в том беспорядке, что они тут развели. Снова искала портсигар, и даже не стала возиться с мундштуком теперь. Затянувшись раз, она молча передала сигарету Чарльзу, а сама тем временем отклонилась немного назад, опираясь на столешницу руками, давая ему полюбоваться — на её румянец, разметавшиеся волосы, довольный и почти покорный взгляд, хотя было видно, что этот блеск в глазах скоро снова станет предвестником бунта, который придётся заново подавлять теми же методами.

До сих пор они ни разу не условились о том, что весь их супружеский долг должен происходить по какому-то графику. Как у некоторых пар, только в определённый день недели и то, если у супруги не болит голова. Ванесса очень гордилась тем, что вообще не страдала головными болями. И надеялась, что они с Чарльзом никогда не дойдут до того, чтобы свободный график променять на строгий, или чтобы ограничиваться один разом в неделю.
— Мне кажется, — её голос был всё ещё немного сиплый и она с усмешкой кашлянула, чтобы уркепить его, — Что тебе будет удобнее продолжать меня отчивать в постели. По-моему, я ещё не вполне усвоила твою мысль о профессиональной этике, смелости и безрассудстве. Материал следует повторять. Чтобы закрепился.

Редко какая жена станет радоваться, что муж поднимает на неё руку. Однако, как уже говорилось, с миссис Крейн, очевидно, было что-то не так, потому что если первый шлепок вызвал удивление, то все последующие только заставляли улыбаться, кусая губы и постанывая, и в целом — усугубляли её триумф. А это снова был именно триумф, потому что Чарльз снова делал то, что она хотела и на что напрашивалась. Даже если её желание не успело приобрести конкретные черты того, что сейчас происходило, но Ванесса дала ему понять, как ей нравятся увещевания в подобном стиле. Чтобы он подчинял её и утверждал свою власть над ней — разумеется, с условием, что он станет делать это таким приятным образом. Ведь он и не хотел в самом деле напугать жену или причинить ей настоящую боль, всё это было игрой, они только узнавали новые возможности этой игры.

Его рука крепко надавливала между остро очерченных лопаток Ванессы, она теперь едва могла вдохнуть без его позволения, накрепко вжатая в поверхность стола, и её длинные ноги тоже постепенно начинали ныть от напряжения, и в то же время подкашиваться от удовольствия. Вообще в этой позе она не могла ни на чём настаивать, и Ванесса была в восторге. Ей нравилось быть во власти своего мужа, принадлежать ему, и в этом наслаждении подчинённым, а в эту минуту так даже обездвиженным положением и была её власть. Только этого ей и было нужно, и она снова не скрывала своего счастья и возбуждения. Всё её тело сдавленно содрогалось от шлепков, дыхание сбилось, руками Ванесса продолжала наводить беспорядок. Ещё несколько из брошенных ею книг слетели на пол, откатилась и упала опрокинутая, опустевшая чернильница. Как будто ничто не этом столе не могло быть важнее её, и того воспитательного процесса, что затеял муж.

Возможно, в этом и было всё дело. Ванессу действительно никогда не наказывали — толком. Сами виноваты, прошлые её воспитатели, так долго видели в ней только ребёнка, баловали, закрывали глаза на её каверзы. "Она же ещё совсем ребёнок!" — и это длилось едва ли не до самого её совершеннолетия. К тому же, к телесным наказаниям в доме Бахтэлей не прибегали, во всяком случае, по отношению к девочкам. Старшая всё равно была слишком безупречна, её не за что было наказывать, а младшей всё сходило с рук, потому что она папин маленький чертёнок и мамина проказница. Таким образом, до появления в её жизни Чарльза, никто в самом деле не сподобился. Как будто она бы позволила это сделать хоть кому-то, кроме него.

Да они сам был в восторге. Ванесса это чувствовала, чуяла его возбуждение — в самих шлепках, в том как он прижимался к ней, слышала в звуке его рычащего дыхания, могла бы угадать, как на него действуют её стоны сейчас, её обездвиженный вид, изгиб спины, шеи. Он тоже не знал, что боль и удовольствие могут затянуться таким потрясающим узлом, что его не захочется развязывать, а захочется его затянуть ещё крепче и задохнуться в остроте ощущений. Оглянувшись, насколько он ей это позволил, Ванесса мазнула взглядом по его лицу, а затем и ниже, и убедилась в этом. Её взгляд уже заволокло туманом от этой сладостной экзекуции и она лишь шевельнула губами:
— Чарльз...
Это была не жалоба и не мольба о пощаде, это тоже было требование.
Продолжать ей не пришлось, потому что она снова содрогнулась всем телом и заскребла ногтями по поверхности стола, ощутив мужа себе. В этот раз ещё резче, ещё грубее, но и этим он не смог её напугать. Её власть над ним была только в том, как сама она наслаждалась его властью, и не думала скрывать этого — не терпела фальши. Шлепки, меж тем, не прекратились, а вплелись в отчаянный, осатанелый ритм, и давление между лопаток как будто только усилилось по мере того, как Чарльз овладевал женой.

Ощущение времени и пространства снова исчезло, растянулось в вечность и сжалось в долю секунды, а потом выплеснулось обратно вскриком — кажется, их общим. У Ванессы стучало в висках, она хватала ртом воздух и всё ещё сжимала край стола одной рукой. Разжать пальцы было целой задачей. Комната вокруг плыла от духоты, дыхание Чарльза обжигало её кожу, а там, куда его ладонь приходилась со всеми этими шлепками, тоже всё ещё пылало.
Ванесса была ещё не в силах проверять, может ли она пошевелиться.

Но эта женщина даже в подобном положении, полностью в его власти, укрощённая, подчинённая, вдавленная в стол его неоспоримой физической силой, с подкашивающимися ногами, с телом, по которому ещё то и дело проходила мелкая дрожь — остатки спадавшей волны, эта женщина в таком положении всё равно умудрялась ёрничать.
— Чарльз, дорогой, — полушёпот, полустон с оттенками невинной иронии, — Ты правда считаешь... Что так наказать меня... Стоило ещё кому-то... До тебя?..
Она могла пошевелиться — только что предприняла успешную попытку. Движения, когда она повернулась немного на бок и подпёрла голову рукой, были неловкими, во всём ещё слабыми, осторожными. И всё равно Ванесса уже снова дёргала зверя за усы и бросала ему новый вызов.

Отредактировано Vanessa Crane (2025-10-31 01:12:01)

Стол в кабинете доктора был достаточно широким, чтобы вместить и его потерпевшие отчёты, и его супругу, всё ещё полулежавшую в усталой истоме. И Ванесса не торопилась освобождать для мужа остальное пространство. Теперь он оказался у неё за спиной, и говорил таким голосом, будто ничего не было. Не было безумия, не было нового витка в их романе — даже теперь, после более чем года брака и рождения ребёнка, — не было ссоры о её поведении на вечере. Как будто не было эмоций. Прищурившись в пустоту остального кабинета, Ванесса заставляла себя мылсенно разобрать этот новый ход в их шахматной партии, придумать достойный ответ. Она давала себе время. Чарльз уже демонстративно шуршал бумагами у неё за спиной, а она всё лежала в неудобной позе на столе, думала.

Он задел её своей холодностью, и новыми упрёками — он же знал, что они несправедливы, что они не могут быть настоящими, когда он сам повалил её на стол, сам обращался так бесцеремонно с ней самой и со своим святилищем порядка. Её муж не был глупым или заносчивым, он всё искал повод быть в обиде на неё, корил себя за свою страсть, которая помешала ему установить авторитет. То есть, не помешала, только его жена была восторге от того, как он его устанавливал только что, два раза подряд. И пробовал теперь сделать это иначе, выстраивая холодную стену из испорченных отчётов.

Медленно, с грацией расправляющей крылья птицы, Ванесса опёрлась на руки, выпрямилась, стала на пол твёрже, наклонила голову в одну сторону и в другую, как будт разминала затекшую шею, или готовилась к новой схватке. Платье само по себе заструилось обратно вниз по её ногам — муж таки не повредил ткань, и если бы не растрёпанные волосы миссис Крейн, в самом деле можно было бы подумать, что ничего не произошло, бардак на столе появился сам собой.
Продолжая опираться руками на стол, Ванесса наклонилась к Чарльзу чуть ближе:
— Нет уж, дорогой, — её глаза сверкнули в свете настолькой лампы, — Я не какая-нибудь глупая горничная субретка, которую ты можешь поиметь, когда тебе захочется, а потом прогнать от себя подальше, когда она тебе надоест. И не девчонка-школьница, чтобы тебе отправлять меня в спальню.
В её интонациях помелькнуло что-то предупреждающее — если Чарльз в самом деле хотел её задеть, обидеть, действительно унизить её, то ненавистная инфантилизация была верным ходом. Только он не мог в самом деле стремиться её обидеть и унизить, потому что они любили друг друга. Но и это предупреждение промелькнуло и исчезло, и сменилось подозрительной кротостью.
— Я твоя жена. И лучше я сама тебе помогу. Не тревожься, работай, я не стану тебе мешать.

Она знала, что он не станет сам вызывать прислугу. Иначе бы вызвал сразу. Но Чарльз не сделал этого — очевидно, предполагая, что его жена поддержит его блеф и не прикроется даже перед персоналом, или что дворецкому-лакеям-горничным придётся быть свидетелями всех этих интересных вспышек между четой хозяев. Это не нужно никому из них, и Ванесса это знала, и Чарльз это знал.

Выпрямившись, деловито пригладив волосы, она хозяйственно огляделась. Открыла и второе окно, пуская побольше ночного воздуха. Чарльз не повторял урок, не наказывал, не говорил с ней. Продолжал работать, игнорировать её, внезапно столь озабоченный отчётами. Ванесса, не говоря ни слова, до сих пор босая, порхала вокруг него. Собирала книги, уцелевшие или лишь с чуть смятыми страницами — возвращала на полку, как будто даже на надлежащее их место, а те, что с повреждёнными или вырванными страницами — откладывала на дальнюю часть стола, чтобы утром озаботиться их заменой. Подобрала пустую чернильницу, выдвинула ящик стола, о котором точно знала, что в нём припасено несколько бутыльков, перелила достаточное количество и поставила поближе к мужу. Окурки из пепельницы она вытряхнула в корзину для бумаги — вот уж это пусть будет заботой слуг утром, но хотя бы стол приобрёл более опрятный вид. Все остальные мелочи она педантично выровняла — ровно так, как стояло до их порывистого увлечения. Ему осталось корить её только за отчёты, но и среди них пострадали не все.

Ещё на одном углу стола Ванесса трепетно собрала свои вещи: перчатки, головное украшение, сумочку, заодно снова повторила манипуляции с мундштуком, прикурила, отошла к открытому окну. Холодный ночной воздух приятно ощущался на ещё тёплой от страсти коже. Муж продолжал упрямиться, заниматься отчётами, скрипеть пером по бумаге. Почему у него до сих пор нет секретаря, чтобы занимался этой писаниной?.. Наверняка найдутся молодые люди, которые сочтут за честь работать на доктора Крейна, заодно намотать на ус медицинских сведений. Ванесса хотела было поднять этот вопрос сразу, но одёрнула себя — у них тут всё ещё продолжается негласная партия, а она хочет затеять нормальный бытовой разговор. Сейчас не время.
Она была такая же упрямая, как муж. Может, и более упрямая — без этого взаимного упрямства они бы не сошлись. Но холодность мужа в самом деле была обидной, неуютной. И Ванесса в самом деле не ставила принципиальную победу выше их взаимного тепла. Докурив в окно, она вернулась к столу, положила мундштук, обошла кресло мужа, встала у него за спиной. Обещала не мешать, но она и не собиралась мешать. Она собиралась сдаться.

Положив ладони ему на плечи, чувствуя подчёркнутое отсутствие реакции, Ванесса дала им скользнуть ниже, сцепив руки в замок на груди мужа. Наклонилась к его уху.
— Чарли?..
Он продолжал упрямиться, гордый человек. Он четыре года ждал, чтобы она пришла и попросилась к нему на ручки, и она пришла, и попросилась. И теперь она пришла снова и снова попросилась, даже не заставила его ждать ещё четыре года. Очень чутко с её стороныю Дотянувшись до его запястья, Ванесса мягко отвела его руку от стола, только чтобы юркнуть вокруг и со всей возможной грацией опуститься к нему на колени. Коснулась щеки, мягко потянула посмотреть на себя. Смотрела теперь без вызова, а как-то запросто, по-домашнему.
— Чарли, если я делаю что-то, что тебе не нравится, ты ведь можешь для начала сказать мне об этом, — она говорила очень ровно, без снисхождения и заискивания, — Ты и на вечере мог отвести меня в сторонку и обсудить стратегию моих острот, я всегда буду рада поставить их тебе на службу. И потом, здесь, ты сразу начал кричать на меня, отчитывать, как маленькую девочку. Ты же знаешь, что я не хочу повредить твоей карьере и прочим успехам, но когда ты сам начинаешь на меня нападать и видеть во мне врага, мне хочется только защищаться. И ещё чтобы ты доказал, что любишь и желаешь меня. А если ты просто скажешь мне, попросишь, чтобы я не шутила над Олбрайтом, то я не буду. Я твоя жена и хочу быть твоей сообщинцей, а не подчинённой. Тебе не следует мною командовать. То есть, вне постели. И стола. Потому что те техники наставлений, что ты испробовал до сих пор, они или очень сладкие — и вдохновляют меня вести себя так, как я умею, или ты вовсе так отдаляешься от меня, что у меня разрывается сердце. Но ты ни разу за вечер не попробовал просто поговорить со мной.
Договорив, Ванесса наклонилась поцеловать мужа в висок, как будто это могло как-то подкрепить её слова.

Отредактировано Vanessa Crane (2025-10-31 02:31:29)

Вместо ответа, Ванесса наклонила голову. Муж всё ещё прижимался губами к её плечу, и она снова поцеловала его в висок, и потёрлась о него щекой, как кошка. Когда она почувствовала, что напряжение покинуло его мышцы, то и сама выдохнула с облегчением. Так они сдались друг другу и оставили пламенную перепалку в пользу близости и теплоты. Она бы не возражала все будущие семейные споры решать по похожей программе. Их ссора, их безумство и теперь их примирение были куда более интересными событиями вечера, чем приём и болтовня с коллегами доктора и донорами его госпиталя. Но Ванесса не стала говорить этого вслух.

Только улыбнулась и мягко подтолкнула Чарльзу отстраниться — недалеко, ровно настолько, чтобы она могла взглянуть в его лицо, коснуться щеки, встретиться с его глазами. Чарльз так глубоко мог чувствовать, на самом деле, только в повседневной жизни, в броне из белого халата и кабинета в больнице, он не позволял себе ничего из этих чувств толком переживать. Что же ему ещё оставалось? Он не мог брать свои переживания с собой, в операционную, и так перегружал себя работой, что они в нём настаивались и выплескивались, как сегодня. Ванесса размышляла и в этой задумчивости проводила подушечками пальцев по лицу Чарльза, как если бы хотела а так разгладить тревожные морщинки, расслабить напряженные от всех его эмоций мысли. Она сколько угодно могла дразниться и напрашиваться и провоцировать его, но и это поведение, как и нежность миссис Крейн теперь, были обусловлены лишь тем, насколько Ванесса была без ума от мужа. И то, как глубоко и пламенно он мог чувствовать, было одной из причин ее преданности. Только споры всегда давались ей легче, чем поэтичные разговоры о чувствах, вдумчивые разъяснения переживаний. Потому она делала это жестами, а не словами.

Но слова она тоже подобрала:
— Так ты и злись, дорогой. Я знаю, какой невыносимой я могу быть, мне часто повторяли это дома. Только скажи мне, когда я вызываю у тебя злость. Я ни во что не ставлю ничьё мнение, кроме твоего. И даже когда мы с тобой в чём-то не согласны, я хочу быть с тобой на одной стороне.
Наклонившись ближе к уху Чарльза, Ванесса добавила тише, и с новым оттенком улыбки:
— А если впредь тебе захочется меня отшлёпать, так ты можешь не искать повода для этого.

Выпрямившись, она взглянула многозначительно, но с самым невинным коварством тут же снова сделалась кротким домашним ангелом и самой образцовой женой, и взяла руку Чарльза в свою, поднесла её поближе, чтобы поцеловать костяшки его пальцев, и кивнула затем на дверь:
— Пойдём наверх?..
Она мимолётно оглянулась на его несчастные отчёты, и сжала его руку покрепче, надеясь удержать от намерения снова взяться за перо. Вместо-то этого продожила увещевать искусительно:
— Закончишь утром. Тебе стоит отдохнуть, мой дорогой. Обещаю, что завтра я даже отпущу тебя из постели пораньше. И нам не помешало бы подумать о секретаре для тебя. Это не дело, тебе самому всё это переписывать до глубокой ночи. Тем более, если в ущерб тому времени, что ты мог бы провести со мной, или с нашей дочерью.

Сейчас в ней говорило даже не желание, чтобы Чарльз продолжил свои чудесные увещевания и уроки этикета. Ванесса всегда так свободно и так часто говорила о своей охоте до выполнения брачного долга, но и тут её муж сам виноват, что был с ней невероятным. Тем не менее, сейчас в ней говорила только забота о нём. Может, немного эгоистичная, но лишь в том смысле, что он не должен был изнурять себя работой по ночам. Она сама претендовала изнурять его по ночам. И если бы муж попросил ее, быть может, она приложила бы немалые усилия, чтобы измениться, стать совсем другим человеком, но Ванесса тихо надеялась, что до этого не дойдёт, не может дойти. Ведь он встретил и полюбил ее такую, невыносимую, невозможную. И только что он шептал ей, обещал справиться с ней, и чтобы она никогда не менялась.

Она снова могла царствовать в собственном доме. Не то чтобы за сегодняшний вечер Ванесса усомнилась в этом своем положении, или яростная отповедь мужа в самом деле напугала или обидела ее, или как-то помешала бы ей чувствовать себя хозяйкой в его доме. Иногда могла создаться впечатление, что Ванесса Крейн вообще в любом доме могла показаться хозяйкой — может, от того, как редко она нервничала или как высоко себя ценила. Если её сестра Рут в любом положении умела оставаться леди и подобрать линию поведения согласна правилам этикета и социальным нормам, то Ванесса была как кошка. Куда ни придёт, где не усядется — везде будет делать вид, что она всегда тут сидела, что это всегда было её место и её вотчина, даже если она не претендовала на царствование и принятие решений. И одна перепалка с мужем... Ванесса не любила слова "перепалка", и не хотела думать о произошедшем, как о перепалке. Но на скандал оно не тянуло, даже на ссору — не очень. Редко какая пара в процессе настоящей ссоры набрасывается друг на друга с таким плотским голодом, с котороым набросились они с Чарльзом. Чем же это назвать? Супружеским недопонимаем?

В общем, чем бы оно ни было, сегодняшний вечер не пошатнул ни Ванессу, ни ее любовь к мужу, не преуменьшила веру ни в себя, ни в их брак. Раз уж на то пошло, Чарльз открылся ей с такой вдохновляющей новой стороны. Поднимаясь по лестнице, Ванесса только и думала о том, как бы снова вызвать в нём все эти порывы, только без предварительного крика. Обернувшись на вершине лестницы, миссис Крейн пока лишь выражением лица пообещала доктору подумать, и точно так же взглядом напомнила говорить вполголоса. Здесь им точно следовало вести себя потише, раз уж они скоро оказались вблизи от спален, включая детскую.

Проходя мимо, Ванесса приоткрыла дверь в комнату дочери. Только на щёлку. Здесь висела невинная, нетронутая, накрахмаленная тишина. Их девочка посапывала, спала и её няня, в этой же комнате. Материнский инстинкт у Ванессы был, но... Просто был, начнём с этого. Это он заставил её сейчас заглянуть, убедиться, что в этом филиале её владений царит порядок и даже покой, сколь бы временным ни был последний. Но инстинкт не гнал её дальше, вглубь комнаты, к колыбели, чтобы умиляться спящему личику, поправлять кружевные пелёнки, пересчитывать ути-какие-пальчики. Ванесса проводила с дочерью достаточно времени днём, а сейчас, к тому же, была не в "материнском" настроении. Сейчас она была в настроении быть женой своего мужа, которого почувствовала у себя за спиной, вплотную. Он тоже проведывал дочь вот так, на некотором расстоянии. Бесшумно прикрыв дверь, Ванесса переглянулась с Чарльзом, заодно убедившись, что коридор приятно пустует.

Неслышно ступая босыми ногами, она продолжила путь в супружескую спальню.  Не доходя до двери — всего на пару шагов, она ловким, элегантным, отточеным жестом развязала вышитый пояс на талии и потянула через голову платье. Оно не имело застёжек и крючков, и это было одним из ключевых достоинств данной модели. Шаг, ещё шаг, супруги оказались в спальне. Никакой настоящей опасности не было, и всё же, миссис Крейн всё не унималась, всё искушала судьбу, хотя главным образом она искушала доктора.

Ванесса оставила супругу прикрывать дверь — настолько быстро и плотно, насколько он считал необходимым в свете случившегося. Сама она имела вид самый невозмутимый, как будто не устроила только что очередную выходку. Они зажгли свет в спальне. На тонкой фигуре миссис Крейн всё ещё — или уже? — были видны следы, оставленные несдержанностью Чарльзя. Тут и там, по четыре отметины уже налились тёмным на бледной плоти — там, где он впивался стальной хваткой пальцев. А там, куда обрушивались шлепки, кожа всё ещё алела. Подойтя к высокому напольному зеркалу в тяжёлой оправе, Ванесса повернулась к зеркалу тем боком и другим, и спиной, оглядела последствия сегодняшей ночи, и улыбалась она при этом с нескрываемым удовольствием.

Оставив платье в кресле и не потрудившись взять даже тонкий шёлковый халат, Ванесса так и присела за туалетный столик, с самым хозяйственным видом женщины, которая в самом деле готовилась поскорее разделаться со всеми ритуалами перед сном, ничего более. Перво-наперво она взяла щётку для волос, стала педантично проводить ею по длинным тёмным локонам и отыскала взгляд Чарльза в отражении.
— Так вот. Можно я не буду выбирать? — в её улыбке мелькнул вызов, но пока ещё это был шкодливый вызов мелкого трикстера, а не провокация роковой соблазницельницы, — Почему бы не устроить и то, и другое? Я полагаю, мы можем успеть пикник до того, как уедем. Ты прав, погоды стоят дивные. Раз уж мне придётся отпустить тебя завтра до обеда... Я могу в этом время сделать звонки, узнать, какие у кого планы и пригласить всех, кого мы хотим видеть. А как только ты узнаешь про отпуск, распоряжусь о билетах.

Она была диво какая покладистая, чуткая, заботливая — возможно, это её поведение, кроткая, едва ли не услужливая речь, сами собой были продолжением провокации, поскольку всё это Ванесса произносила с таким невинным видом, но совершенно не одетая, и как будто не видела в этом никакого контраста или повода для смущения.