Смотря на Луизу Сергею на мгновение показалось, что перед ним не живая женщина, а хрупкая фигурка из саксонского фарфора, которую какой-то вандал с бездумной жестокостью швырнул о каменный пол. Когда ее руки, тонкие и белые, словно крылья испуганной птицы, потянулись к нему, он шагнул ближе.

Сергей Александрович молча вложил в дрожащие пальцы девушки теплую чашку и молча отошел к окну, давая гостье мгновение уединения. Вольферт смотрел на безразличные огни города. Нью-Йорк похож на безжалостный механизм, перемалывающий красоту в деньги, а нежность — в прах. Каждый небоскреб, пронзающий ночное небо, казался Вольферту памятником чьей-то сломленной воле. Когда он держал путь в эти дали ему казалось, что он обретет тут свободу и начнет все сначала. Но наблюдая как страна перемалывает приезжих в своей мясорубке - верилось в доброе будущее все меньше. Ведь если она так поступает со своими гражданами, чего ждать им, приезжим?

Тихий голос Луизы заставил обернуться. Сергей слушал сбивчивые обещания не обременять его, лепет о Зиги и о скандале, который казался сейчас таким ничтожным и далеким в сравнении с той бездной, что застыла в ее глазах. Она сидела в его постели, в его рубашке, съежившись под тяжестью  молчаливого сочувствия, и выглядела не звездой сцены, а заблудившимся ребенком, которого впервые в жизни по-настоящему ударили.

Когда лицо Луизы снова исказилось от беззвучных рыданий, а слова «мне некуда идти» повисли в воздухе, тяжелые, как могильные плиты, в Сергее Александровиче не осталось ничего, кроме холодной ярости. Хотелось немедленно найти обидчика, наказать его, да хоть бы и задушить собственными руками за осквернение это юного ангела.

Сергей медленно подошел к кровати и аккуратно забрал у Луизы пустую чашку. Затем присел на край стула, на спинке которого повис пиджак.

Память услужливо вернула его на несколько часов назад, к тому резкому, отчаянному стуку в дверь, который оторвал его от книги. Он открыл и увидел ее — призрак с растрепанными волосами и безумными глазами, в изорванном платье, которое жалкими лохмотьями цеплялось за тело девушки. У ее ног стоял чемодан, а сама она, словно сломанная марионетка, рухнула на колени прямо на пороге, сотрясаясь от рыданий.

Он внес ее на руках, невесомую, холодную, и она ничего не понимала, лишь бормотала что-то бессвязное в лихорадочном полузабытьи. Ему пришлось самому, с осторожностью, снять остатки платья и сбившиеся, порванные чулки. Он смывал кровь с ее разбитых колен, и каждое его движение было преисполнено неловкой, отеческой заботой. Сергей видел синяки, проступавшие на фарфоровой коже, и в груди закипала ярость. Облачив ее в свою чистую сорочку, пахнущую лавандой, он уложил Луизу в свою постель, единственную в этой небольшой комнате, и укрыл одеялом.

Всю ночь он просидел на этом самом стуле у стола, под тихим взглядом икон, и дремал урывками, прислушиваясь к дыханию молодой женщины. Она металась во сне, что-то шептала, и он неотрывно смотрел на нее, силясь собрать воедино осколки этой ночной катастрофы. Он не знал имени и лица ее обидчика, но живо представлял себе самодовольного, лощеного негодяя, для которого сломать чужую жизнь было не более чем досадной мелочью, неприятностью после веселого вечера. И в эти долгие часы до рассвета Сергей Александрович представлял пере переламывает шею тому, кто посмел так поступить с этим совершенством.

Взгляд его вернулся в настоящее, к Луизе.

— Вам и не нужно никуда идти, Луиза, — ему хотелось протянуть руку, коснуться ее, но после того, что произошло с ней вчера (а ее вид явно свидетельствовал о насилии) она вряд ли захочет, чтобы мужские руки касались ее тела, даже если это будет лоб. — Это ваш дом. Ровно до тех пор, пока мир за этой дверью снова не станет для вас безопасным. - Он разглядывал ее, и, по горящим щекам, почему-то казалось, что у Луизы жар. - Может быть я могу с кем-то связаться, чтобы сообщить, что вы заболели? Я могу сходить к Зигфелду и сообщить, или отнести записку, написанную вашим почерком.

Есу хотелось спросить кто это сделал. Запомнила ли она его, знала ли человека, который сотворил это бесчинство. Но Сергей не торопился, давая Луизе время прийти в себя.

Пальцы Луизы, на удивление холодные, сомкнулись на его большом пальце с той слабой, но отчаянной хваткой, с какой ребенок цепляется за руку взрослого в пугающей темноте. Сергей Александрович замер, превратившись в нечто неподвижное и надежное, в каменного истукана, которому доверили охранять хрупкое сокровище. Он не смел пошевелиться, боясь спугнуть это первое, робкое проявление доверия, этот тонкий мост, перекинутый через пропасть ее ужаса к его тихому берегу. Так он и сидел, пока дыхание девушки не выровнялось, пока судорожная дрожь не покинула ее тело, и она не провалилась в сон — не в лихорадочное забытье прошлой ночи, а в глубокий, целительный покой.

Когда Сазерленд проснулась, в комнате уже разливался серый, жемчужный свет нового дня. И в этом свете ее улыбка, слабая и мимолетная, показалась ему первым лучом солнца после долгой полярной ночи. Детский комментарий про няню и молоко лишь подчеркнул то, что он уже понял: трагедия сорвала с нее весь глянцевый налет бродвейской дивы, оставив обнаженной суть — почти девочку, растерянную и нуждающуюся в самой простой заботе.

Вольферт молча наблюдал, как взгляд Луизы, уже более осмысленный, обводит его скромное жилище. В этом взгляде не было ни капли разочарования или высокомерия, которые он мог бы ожидать от женщины ее круга; была лишь тихая задумчивость. На просьбу о душе он ответил простым кивком, понимая ее невысказанную потребность смыть с себя не просто грязь, а саму память о чужих прикосновениях, осквернивших ее. Сергей Александрович смотрел, как она, пошатываясь, но с упрямой решимостью, подошла к своему чемодану — единственному обломку прошлой жизни, выброшенному на его порог.

Шум воды за тонкой ширмой наполнил комнату, и под этот монотонный аккомпанемент Сергей Александрович ощутил, как напряжение долгой ночи понемногу отпускает и его. Она совершала ритуал очищения, и это было добрым знаком того, что жизнь, вопреки всему, продолжается, а Луиза...что ж, она сможет справиться со случившимся. Но червяк злости не покинул русского, он, стоит ей только указать пальцем, отправился бы нанести обидчику ответный удар, если бы она только сказала, что это был, если бы только доверилась ему.

Когда его гостья вышла, Сергей на мгновение замер, разглядывая женщину-девочку, возникшую перед ним. Это была другая Луиза. Без боевой раскраски из туши и пудры ее лицо оказалось по-детски трогательным, усыпанным созвездием веснушек поперёк носа. Влажные, темные волосы лоснились здоровым блеском, а щеки горели от горячей воды и, вероятно, смущения. И то, как она, выйдя, тут же схватила его рубашку, скомкав ее у груди, заставило его улыбнуться. Ему очень хотелось обнять ее сейчас. Сгрести в свои объятия, оградить от этого большого мира вокруг, заставить поверить, что рядом с ним ей ничего не угрожает.

Он проследил за взглядом Луизы, остановившимся на потемневшем от времени образе.
— Да, — тихо ответил он. — Это Спас. Семейная икона, она проделала со мной долгий путь из того мира, которого больше нет.

Затем она захотела есть. И голод означал жизнь. Ярость и желание мести, клокотавшие в нем всю ночь, отступили перед этой простой задачей. Вольферт поднялся со стула.

— Конечно, — голос прозвучал теплее, чем он ожидал. — У меня немного, но найдется хлеб, сыр и, кажется, яйца. Я сейчас же все приготовлю. - Сегрей вышел из комнаты на чтверть часа, чтобы сходить на кухню, где у каждого гостя пансиона была своя полка. Разложив на деревянную разделочную доску весь нехитрый улов, Сегрей Александрович вернулся в комнату.

У него оставались остатки кофе, он налил в железный чайник воды и положил туда две ложки с горком терпкого кофе, который берег на особый случай. И вот, случай настал. Вскоре комнату наполнил пьянящий аромат черного напитка. Кофе был разлит по фарфоровым чашкам, невесть откуда взявшимся и совсем не подходившим остальному убранству скромного жилища.

- Вот, - Сергей поставил на край стола доску с едой и подал Луизе горячую кружку кофе, над которой поднимался пар.

Они начали нехитрую трапезу. Сергей нарушил молчание первым.

- Луиза...расскажите, кто это сделал с вами, я смогу помочь, обидчика нужно наказать, - Сергей сделал глоток из кружки и отвел взгляд к окну, почему-то ему казалось, что так ей будет проще все рассказать, признаться.

Кофе, который он заварил для особого случая, показался горьким, неприятным. Сергей Александрович слушал, и боялся перебить Луизу, боялся, что она замолчит, и уже навсегда. Вольферт разглядывал красивое лицо девушки, тонкие руки, то там, то тут испещренные следами чужих прикосновений, и ему самому было больно за нее. Голос Луизы уводил его куда-то далеко, заставляя кулаки сжиматься, а желваки ходить против воли самого Сергея Александровича. История была недостойна его прекрасной девушки; её будто, вырвали со страниц дешевого бульварного романа и она, вдруг обретшая плоть и кровь прямо здесь, за его скромным "столом", показывала всю свою нелицеприятную изнанку.

Холодная ярость испарилась, оставив после себя лишь недоумение и холодок дурного предчувствия. И когда Луиза продолжила, рассказывая о том, что случилось после, этот холодок превратился в настоящий лед.

Он слушал сбивчивый испуганный шепот Сазерленд - это была хроника уродливого, потного нутра большого города, мира гангстеров и тайных расправ, который существовал параллельно сверкающим витринам и огням Бродвея. Сергей никогда не смог бы причислить себя к тем, кто будет участвовать в подобном. Он всегда вёл дела честно, не ввязывался в авантюры, платил по счетам и старался заработать репутацию человека честного и надежного. В Российской Империи ему это удалось сполна. В Америке все пришлось начинать заново и, кажется, у него тоже получалось заработать определенную репутацию человека, чье обещание и слово что-то, да значит.

Когда рассказ Луизы оборвался и она воззрилась на него полными мольбы глазами, вся тяжесть ее исповеди легла на его плечи. «Вы же не расскажете никому, пожалуйста». Он видел, как в расширенных зрачках девушки отражается его лицо, и понял, что в этот миг он для нее — единственный судья, защитник и, возможно, палач.

Сергей Александрович медленно, с какой-то новой, тяжелой тревогой, поставил свою чашку на стол. Он не стал говорить пустых слов о том, что все будет хорошо. В мире, который она ему только что описала, ничего и никогда не бывает «хорошо». Вольферт просто встретил ее взгляд своим и показал, что не боится. Ни рассказа, ни того, что сделали с ней. Если Луиза боялась осуждения с его стороны, то этого не будет, ибо Серёжа видел в ней жертву. Каким образом девушка попала в эту ситуацию он не подумал, потому что не представлял, что бы эдакое совершенство понимало о настоящей жизни хоть толику...он видел в Луизе Ангела с большими крыльями, спустившегося с небес к его порогу. Она была для него совершенством и даже если бы кто-то сказал, что девушка тем вечером убила сама - он бы не поверил, а может быть, и принял бы даже это.

— Ни одна живая душа не услышит этого от меня, Луиза, — подумав пообещал Сегрей. Он понимал, что если скажет что-то обратное это заставит Луизу переживать, страдать, быть может...а, к черту. Он пообещает ей, но не знает, сможет ли сдержать свое обещание если встретится с обидчиком. Впрочем, что мог русским эмигрант сделать тому, кто правит теневыми делами города? Пригрозить пальчиком? Нет...Сергей запомнит, затаится и когда будет достаточно силен, чтобы дать отпор, защитить Луизу - сделает ответный ход. Ведь месть принято подавать холодной, так же говорят? — То, что вы мне рассказали, умерло в этой комнате сегодня. Теперь это наша с вами тайна.

Он намеренно сказал «наша», разделяя с ней эту ношу, превращая ее одинокий ужас в их общую, опасную тайну. Он видел, как легкая волна облегчения пробежала по ее лицу, но страх не ушел из ее глаз. Он и не мог уйти. Ведь теперь они оба знали: враг был не в прошлом. Враг был где-то там, за окном, в этом безжалостном городе, и он мог прийти за ней в любой момент. И тут Сергей отчетливо понял, что с его положением надо что-то делать. Нет лучше защитника, чем деньги и общественный статус. Пора включать голову и расти. Время пришло.

Сергей Александрович смотрел, как она гасит свой собственный свет, словно свечу на ветру. Каждый ее жест, каждое слово было пропитано новой, тяжелой зрелостью, которая так не шла этому юному лицу. Ее благодарность прозвучала как признание спасенного, вытащенного из ледяной воды. И в тихом шепоте он услышал хруст чего-то сломанного внутри нее, того, что уже никогда не срастется как прежде. В сердце Сергея кто-то вогнал огромный осиновый кол, оказалось, что оно у него все еще есть и все еще живо. Серёжа и не думал, что спустя столько лет он сможет чувствовать что-то к другой женщине, не жене. Одновременно с этим ему казалось, что те новые чувства, вот-вот зарождающиеся в нем это предательство, что он бесстыдник и клятвопреступник.

Между тем, вспышка прежней беззаботности Луизы, абсурдная, отчаянная идея о яхте, пронзила сумрак комнаты, как случайный луч солнца. На одно мимолетное мгновение ее смех, хрустальный и чистый, вернул в комнату ту Луизу, которую он видел у бассейна, ту, что казалась сотканной из света и шампанского. Сама мысль об этом — о нем, русском эмигранте, увозящем бродвейскую звезду в море на несуществующей яхте — была настолько нелепой, настолько трагически далекой от их реальности, что в ней была своя горькая поэзия. Но этот смех оборвался так же внезапно, как и начался, оставив после себя лишь звенящую тишину.

Он принял ее комплимент завтраку как должное, понимая, что она благодарит не за черствый хлеб и горький кофе, а за эти четыре стены, ставшие для нее неприступной крепостью.

А затем ее руки потянулись к нему. Сергей Александрович поднялся и шагнул к ней, заключая ее в объятия с той осторожной и полной нежности основательностью, с какой укрывают от непогоды редкий, хрупкий цветок. Он не гладил ее по волосам, не шептал утешений; он просто стоял, став для нее живым щитом, позволяя ей спрятаться в его объятиях от призраков, преследовавших ее.

Он держал Луизу, чувствуя, как ее тело сотрясает мелкая дрожь, и смотрел поверх ее головы на потемневший лик Спаса. Молитва сама пришла в голову, и Николай зашептал по-русски, запомненное с детства, когда еще бабушка учила его:

Отче наш, Иже еси на небесе́х!
Да святится имя Твое, да прии́дет Царствие Твое,
да будет воля Твоя, яко на небеси́ и на земли́.
Хлеб наш насущный да́ждь нам дне́сь;
и оста́ви нам до́лги наша, якоже и мы оставляем должнико́м нашим;
и не введи нас во искушение, но изба́ви нас от лукаваго.
Яко Твое есть Царство и сила, и слава, Отца, и Сына, и Святаго Духа, ныне и присно, и во веки веков. Аминь.

Он шептал, уткнувшись в чёрную макушку, произнося молитву быстро, скоро, словно скороговорку, только чтобы подумать, чтобы понять, чего от него на самом деле хочет Он, что пытается сказать ему, посылая испытания, и, в конце-концов, послав в его жизнь Луизу. Ведь и она пришла не просто так?

Наконец, Вольферт перекрестился и закрыл глаза, немного раскачиваясь из стороны в сторону вместе с Луизой, стараясь успокоить ее, или, даже, убаюкать.

- Я смогу защитить тебя, Луиза, милая, ты веришь мне? - Сергей отстранился, чтобы посмотреть в глаза девушке. - Знаю, что сейчас защитник из меня тот еще, но я даю тебе слово, что однажды я стану могущественней того, кто посмел обидеть тебя и тогда, - Серёжа улыбнулся ей, и в его глазах, не смотря на всю злость, которая вскипала вот уже несколько часов, было столько света и добра, что в нем можно было согреться, как под ярким летним солнцем ее родного штата, - И тогда я сделаю так, что он никогда больше не захочет прикоснуться к тебе.

Клятва, которую Луиза с него требовала слетела с ее губ так просто, так легко, будто она всегда этого хотела. И Сергей Александрович принял её, как принимают знамя на поле боя. Он больше не был просто случайным приютом, безымянным островом в океане ее ужаса. Он стал ее гаванью, ее последним рубежом.

И как же он понимал это ее отчаянное желание — «забыть». Он и сам каждое утро просыпался в надежде, что сегодня его память станет ситом, сквозь которое просочатся все самые черные и жуткие воспоминания недавнего прошлого, оставив после себя лишь свет. Он хотел больше всего на свете забыть запах дыма над зимним Петроградом, забыть лица, навсегда оставшиеся там, в снегах. Он и она, два изгнанника из собственных жизней, теперь сидели в этой тусклой комнате, и прошлое каждого из них было невидимым, но оттого не менее реальным, третьим, все же, лишним.

И тут произошло нечто, чего он никак не ожидал. Луиза сама протянула руку и коснулась его с нежностью, без притворства... Ее пальцы, легко и ласково гладившие его руку, были подобны теплому ключу, пробившемуся сквозь вечную мерзлоту его души. И в этом было столько сострадания, столько понимания, словно она, пережив свой собственный ад, смогла заглянуть в его и увидеть там застарелые, незаживающие шрамы. Впервые за долгие годы кто-то пытался утешить его, и от этой неожиданной нежности у Серёжи перехватило дыхание.

Сергей Александрович медленно накрыл девичью ладонь своей, загрубевшей, и уже не такой мягкой, как прежде - время изранило его, заставило подчиниться слепому року. Но прикосновение, все таки, было твердым и теплым. Он посмотрел на нее, и в его взгляде уже не было одной лишь жалости.

— Я верю вам, Луиза, — произнес он тихо, и в этих словах не было ни капли лжи. — Больше, чем кому-либо в этой стране. Пообещайте мне, что вы будете себя беречь, - попросил он, хотя не имел права, просить о таком.

Будто муж, заставший жену за изменой и теперь простивший ей все сразу, в тот же момент когда увидел правду. Простил и полюбил еще больше. Хотя мог ли Вольферт вообще любить? Неужели в его сердце все еще осталась та самая мышца, которая отвечает за это хитрое и сложное дело - любовь.

- Тебе надо поспать, Луиза... - медленно говорит он, забывая про то что она хотела позвонить, - все остальное неважно и подождет.

Взгляд русского вновь меняется. Сергей Александрович берет тонкую ладошку девушки в свои теплые пальцы и подносит к губам, не отрывая взгляда от ее глаз, целует кончики пальцев, потом сами пальцы. Потому выше, но запястью. Мгновение он колеблется, останавливает себя, но потом притягивает Луизу к себе, целует в макушку и сгребает в охапку, словно маленькое дитя, будто хочет запеленать ее, оставить остановиться, не отпустить больше никогда и никуда - разве ж такое возможно? Но Вольферт прижимает ее к себе, укачивает, покачиваясь из стороны в сторону и начинает тихо напевать колыбельную, которую в детстве ему пела няня.

- Ой люлі, люлі,
Налетіли гулі, налетіли гулі,
Та й сіли на люлі.

Сергей вынырнул из сна мгновенно. В комнате царил тот особенный, вязкий полумрак, который бывает в Нью-Йорке в часы, когда день уже капитулировал, а вечер еще не вступил в свои сияющие права, оставляя город в сером, пыльном безвременье.

Сердце на долю секунды сбиться с ритма от острой, щемящей жалости к этому существу, для которого теперь каждый звук большого мира таил в себе угрозу. Сергей лежал неподвижно, став слухом, став вниманием. Он умел слушать тишину. В петроградских подворотнях и в степях под Ростовом тишина бывала обманчивой, она могла скрывать смерть. Но здесь, в лабиринте Манхэттена, звуки были иными.

Он слышал, как за окном, где-то на уровне мостовой, прошелестели шины — лениво, удаляясь, а не приближаясь. Это был звук безразличного города, спешившего по своим мелким, суетным делам, звук такси, везущего кого-то на ужин или в театр, звук жизни, которая текла мимо их убежища, не замечая драм, разыгрывающихся за дешевыми шторами. Там не было хищного рыка мотора, не было лязга тормозов, предвещающих беду.

— Тише, душа моя, тише, — прошептал он, и голос его, хриплый со сна, прозвучал в темноте неожиданно гулко. — Там никого нет. Это всего лишь город дышит.

Когда она, успокоенная, вновь прильнула к нему, укладываясь под бок, словно ища спасения в самом факте его физического существования, Сергей почувствовал, как по телу пробежала странная, горячая волна. Это было чувство, забытое им.

Сергей осторожно, боясь спугнуть момент, высвободил руку и накрыл ею плечо Луизы, словно закрепляя за собой право быть ее щитом.

— Вы не можете мешать, Луиза, — произнес он медленно, подбирая слова так, чтобы они звучали не как банальный комплимент.

Он чуть повернул голову, пытаясь разглядеть циферблат часов на столе, но в сумерках стрелки сливались в одно расплывчатое пятно. Впрочем, какое это имело значение? Время, этот жестокий надсмотрщик, отмеряющий часы работы и минуты редкого отдыха, здесь, внутри этих стен, утратило свою власть. Существовало лишь «сейчас» — бесконечное, тягучее, наполненное запахом лаванды и тревоги.

— Времени не существует, — ответил он, и легкая улыбка, которую она не могла видеть в темноте, тронула его губы. — Наверное, уже вечер.

Ему хотелось сказать ей, что он готов лежать так вечность, охраняя ее сон, но он промолчал, понимая, что сейчас ей не нужны громкие признания. Сергей Александрович лежал, глядя в темноту, и думал о том, как причудливо тасует карты судьба.

— Спите, — тихо добавил он, чуть крепче прижимая ее к себе, но соблюдая ту невидимую, почтительную дистанцию, которая отличает защитника от любовника.

И тут в дверь постучали. Сергей нахмурился. Постучали еще раз, настойчиво, требовательно. Кто-то из-за двери потребовал немедленно открыть.

Вольферт легко поднялся и открыл дверь.

Вольферт, отступивший на шаг лишь для того, чтобы не быть сбитым с ног этим напористым ураганом в дорогом пальто, вежливо пригласил гостя войти. Впрочем, тому не особо требовалось приглашение вовсе. Сергей Александрович не испугался ни крика, ни угроз.

Когда же Зигфилд (а мужчину Сергей узнал сразу по тому вечеру когда впервые увидел Луизу), побагровев, двинулся к кровати, Сергей напрягся, готовый перехватить занесенную руку, сломать, если потребуется, это ухоженное запястье, но в этот момент подоспела сама виновница "торжества".

Сергей выдохнул. Ярость, холодная и острая, как клинок, которую он готовил для встречи с врагом, снова оказалась не у дел. Перед ним был не злодей, а просто растерянный, шумный американец, который, кажется, действительно заботился о своей звезде, пусть и на свой, грубый манер.

— У меня есть водка, — произнес Сергей, и, закрыв дверь за незваным гостем открыл ящик стола, в котором стояла початая бутылка. — Не «Вдова Клико», к сожалению, но для таких случаев подходит лучше.

Он прошел к своему небольшому буфету, чувствуя спиной взгляды: испуганный  - Луизы и растерянный - Зигфилда. Движения его были экономны и точны. Достав бутылку прозрачной, как слеза, жидкости — остатки былой роскоши, сбереженные для поминальных дат, и два граненых стакана, он вернулся к столу.

Звякнуло стекло. Сергей налил щедрую порцию, не спрашивая, будет ли гость разбавлять. В таких ситуациях не разбавляют.

— Выпейте, мистер Зигфилд, — он протянул стакан дрожащей руке импресарио, но сам пить не стал. Ему нужна была ясная голова. — И присядьте. В ногах правды нет, как говорят у нас в России.

Сергей перевел взгляд на Луизу. Она сидела на кровати, маленькая, потерянная, в его огромной рубашке, и смотрела на них широко раскрытыми глазами. Ему хотелось подойти к ней, укрыть одеялом, закрыть собой от этого шумного человека, от всего мира. И все же Зигфилд был ее работодателем, ее билетом в жизнь, и Сергей не имел права, повинуясь лишь своей гордости, разрушать ее будущее.

Он пододвинул стул для гостя, а сам остался стоять, опираясь рукой о подоконник, словно часовой на посту. Его фигура в полумраке казалась тонкой и обманчиво хрупкой.

— Луиза в безопасности, — произнес он твердо, глядя прямо в глаза Зигфилду, давая понять, что разговор окончен, по крайней мере, в той части, которая касалась обвинений. — Она пережила страшное. И сейчас ей нужен не продюсер, а друг. Вы сможете им стать сейчас, сию минуту? Или мне стоит попросить вас удалиться?

Он рисковал, знал, что рискует, говоря так с человеком, чье имя открывало любые двери в Нью-Йорке. Но глядя на Луизу, Сергей понимал, что иного тона он просто не может себе позволить. Он не слуга, открывший дверь барину. Он — офицер, в чьем "доме" находится "раненая" женщина, и законы гостеприимства и чести для него были выше законов шоу-бизнеса.

За окном окончательно сгустилась тьма, и только свет уличного фонаря выхватывал из полумрака лицо Сергея — спокойное, сосредоточенное и бесконечно уставшее. Он ждал ответа, готовый в любой момент снова стать тем самым каменным истуканом, о которого разобьется любая волна чужой агрессии.