Ей снилась огромное, пустое нечто, залитое холодным, безжизненным светом. Вокзал. Гранд-Сентрал, но безлюдный и молчаливый, словно гробница. Рут стояла на перроне, и холод мраморного пола пробирался сквозь тонкие подошвы туфель, заставляя зябнуть и потуже кутаться в легкое весеннее пальто зимой...зачем она надела весеннее пальто в зимнюю стужу? Прямо перед ней, за толстым стеклом вагона, стоял Олливер. Он был одет в дорожный костюм, и его лицо, обычно такое живое и ироничное, было напряженным и бесконечно печальным. Он что-то говорил ей, его губы двигались, складываясь в беззвучные слова, но она не могла разобрать ни звука. Стекло было непреодолимой преградой. В отчаянии она прижалась ладонями к холодной поверхности, пытаясь докричаться, достучаться до него, но ее собственное тело не слушалось, руки казались свинцовыми. Поезд тронулся. Медленно, неумолимо, он набирал ход, увозя его прочь. Олливер не отводил от нее взгляда, и в его голубых глазах стояла такая тоска, что сердце Рут, казалось, разорвалось на миллион ледяных осколков. Она бежала за вагоном, но ноги вязли в невидимой трясине, и состав растворялся в серой дымке, оставляя ее одну в оглушающей тишине…а потом пошел снег.

Легкое, почти невесомое прикосновение к виску выдернуло ее из ледяных объятий сна. Это было знакомое, родное ощущение — поцелуй. Он всегда будил ее так, когда не хотел нарушать ее покой, когда не хотел бесцеремонно вторгаться в царство Морфея. Рут не сразу открыла глаза, позволяя себе насладиться моментом перехода из тревожного сновидения в теплую, безопасную реальность. Кошмар отступал, таял, оставляя после себя лишь едва уловимый холодок тревоги. Здесь, в их спальне, было зыбкое осеннее утро: в комнате была прохладная свежесть ноябрьского воздуха, просочившегося через приоткрытое окно, это утро звучало тонким тонким ароматом лаванды от саше в бельевом шкафу и самым главным, самым успокаивающим запахом в мире — запахом кожи ее мужа, смешанным с нотами дорогого мыла и его любимого одеколона. Она глубже зарылась в подушки, ощущая под щекой прохладу тончайшего египетского хлопка. Все хорошо. Он здесь. Она дома.

Рут медленно открыла глаза, и зрение, сфокусировавшись, выхватило из утренней полутьмы его силуэт. Олливер сидел на краю кровати, спиной к окну, и просто смотрел на нее. Обычно по утрам он либо уже был одет и читал газету в кресле, либо, если просыпался раньше, нетерпеливо целовал ее, увлекая в утренние объятия. Но сейчас он просто сидел, неподвижный, как статуя, и его фигура четко вырисовывалась на фоне бледного прямоугольника окна. Взгляд его голубых глаз был… странным. Не холодным, нет, но каким-то пугающе пристальным, глубоким, словно он пытался не просто посмотреть, а заглянуть ей в самую душу, запомнить, запечатлеть ее образ в своей памяти навсегда. В этом взгляде была вся нежность мира, но под ней, на самом дне, таилась тень такой скорби, что остатки ночного кошмара вновь всколыхнулись в ее душе.

Она окончательно проснулась. Легкая дремотная улыбка, уже готовая появиться на губах, застыла. Что-то было не так. Она знала своего мужа лучше, чем саму себя. Знала каждую интонацию голоса, каждый изгиб губ, каждое мимолетное выражение глаз. И сейчас эти родные глаза говорили о чем-то, чего она не понимала. Олли выглядел уставшим, словно не спал всю ночь, а провел ее в тяжелых раздумьях. На лбу залегла едва заметная складка, которую она видела лишь тогда, когда он был всерьез обеспокоен делами.

— Олливер? — ее голос прозвучал хрипло и сонно. Она протянула руку и коснулась его плеча, облаченного в тонкий шелк пижамы. Ткань была теплой, а мышцы под ней напряжены. — Милый, что случилось?

Приподнявшись на локте, Рут откинула с лица прядь темных волос. Утренний свет, пробивавшийся сквозь щель в портьерах, падал на его лицо, подчеркивая аристократическую линию скул и волевой подбородок. Он был невыносимо красив в этот момент, и эта его красота, помноженная на странную уязвимость в его взгляде, заставила ее сердце сжаться уже не от призрачной тревоги сна, а от вполне реального беспокойства. Она не знала, что и думать. Проблемы с инвестициями? Неприятные новости из Ирландии от его родителей?

— Ты так рано проснулся… Тебе не спалось? — спросила она мягко, стараясь придать голосу безмятежность. Чтобы не выдать своего волнения она провела пальцами по его плечу, затем выше, к шее, зарываясь в знакомые, чуть жестковатые волосы на затылке. Ей хотелось развеять это невидимое облако, нависшее над ним, вернуть его привычную легкую усмешку, увидеть в его глазах знакомые озорные искорки. Но он продолжал смотреть на нее все так же серьезно, и в этой тишине, в его молчаливом, напряженном созерцании было что-то окончательное, что-то похожее на прощание. Точно такое же, как в ее сне.

Что-то внутри нее пыталось забить тревогу, словно далекий колокол в тумане. Странный взгляд, необычная серьезность, этот поцелуй, задержавшийся на обручальном кольце слишком долго... Но она не хотела слушать этот тревожный звон. Не хотела портить утро дурными предчувствиями, которые, вероятнее всего, были лишь отголосками ночного кошмара.

Олливер просто устал. Или обеспокоен делами — у него всегда было столько забот, столько ответственности. Может быть, неприятные новости из Лондона от родителей, или проблемы с инвестициями. Да что угодно! Она не должна выискивать несуществующие беды там, где их нет.

Когда он произнес эти слова о том, что иногда не может поверить в ее реальность, сердце Рут дрогнуло от нежности. Олливер так редко позволял себе быть сентиментальным вслух. Он показывал свою любовь поступками, жестами, взглядами — но подобные откровенные признания были редкостью. Должно быть, он действительно видел какой-то дурной сон, который расшевелил в нем эту потребность в близости.

А его предложение провести день вдвоем... Когда в последний раз они позволяли себе такую роскошь? Их жизнь всегда была заполнена обязательствами, визитами, приемами. Вечный круговорот светской жизни, в котором так легко потерять простые моменты близости.

— Дурной сон? — переспросила она мягко. Рут провела пальцами по его щеке, убирая непослушную прядь волос со лба — привычный, нежный жест. — Бедняжка мой. Знаешь, мне тоже приснилась всякая чепуха. Что-то про вокзал и поезд... уже и не вспомню толком.

Она улыбнулась, отгоняя последние призраки ночных видений. Ноябрь всегда был таким мрачным месяцем, неудивительно, что и сны соответствующие. Но здесь, в их спальне, в мягком утреннем свете, с Олливером рядом — все эти страхи казались такими глупыми и беспочвенными.

Рут высвободила руку из его хватки — не потому что ей было неприятно, а чтобы обхватить его лицо обеими ладонями и притянуть к себе для поцелуя. Долгого, нежного, полного той простой близости, которая не нуждалась в словах. Когда она отстранилась, в ее зеленых глазах плясали озорные искорки.

— Олли, это чудесная идея! Знаешь, я как раз думала на днях, что мы совсем замотались. Все эти обеды, приемы, визиты... Иногда мне кажется, что у нас не остается времени просто побыть вместе, как в первые годы нашего брака.

Она приподнялась на коленях, откидывая одеяло, и устроилась напротив него, поджав под себя ноги. Шелковая ночная сорочка соскользнула с одного плеча, но Рут не обратила на это внимания — она была слишком увлечена внезапно нахлынувшими планами.

— Завтрак в постели — это обязательно! — объявила она с энтузиазмом, который всегда появлялся, когда она начинала что-то планировать. — Но не тот скучный завтрак, который обычно приносит Дженнингс. Нет-нет-нет. Я хочу французские круассаны с джемом, свежую клубнику — знаю, не сезон, но в запасах наверняка найдется, и горячий шоколад! Настоящий, густой, как в том маленьком кафе в Париже, помнишь?

Рут взяла его руку в свои и начала перебирать пальцы, словно пересчитывая их — старая привычка, которая помогала ей думать.

— А потом, когда позавтракаем, мы действительно прогуляемся по саду. Хотя, Олли, милый, ноябрь не самое подходящее время для долгих прогулок, — она нахмурилась, но тут же просветлела. — Зато можем срезать последние розы! Я поставлю их в китайскую вазу в гостиной. Они будут напоминать нам об этом дне. - Она замолчала на мгновение, обдумывая дальнейшие планы, и ее лицо озарилось такой радостью, что стало похоже на лицо ребенка перед Рождеством. — О! А знаешь что? Давай устроим пикник! — воскликнула Рут, сжимая его руку крепче. — Прямо в гостиной, перед камином. Скажем Дженнингсу, чтобы приготовили что-нибудь простое — сэндвичи, фрукты, сыр. Мы расстелим плед на полу, как когда-то в Хэмптонсе, помнишь? Когда попали под дождь и устроили пикник в беседке?

Воспоминание об их третьем годе совместной жизни заставило ее вспомнить... Тогда они были такими молодыми, такими счастливыми. Впрочем, она была счастлива и сейчас. Олливер любил ее, заботился о ней, давал ей все, что только можно пожелать. Какая глупость — искать проблемы там, где их нет!

— А вечером... — Рут наклонилась ближе, так что их лица оказались совсем рядом, и понизила голос до заговорщического шепота, — вечером ты сыграешь для меня. Но не только ту мелодию, которую я люблю. Я хочу, чтобы ты сыграл что-нибудь новое. Что-нибудь, чего я никогда не слышала. А потом я спою — ты знаешь, я как раз выучила одну французскую песню, очень трогательную.

Она откинулась назад, довольная своими планами, и ее глаза сияли. Какая разница, что именно привело Олливера в такое задумчивое состояние этим утром? Главное, что он здесь, что он предложил провести день вместе, что у них есть возможность насладиться обществом друг друга.

— Еще мы можем почитать вместе, — продолжала Рут, не давая ему вставить и слова. — У меня есть новый сборник стихов, который прислала Вивиан из Парижа. Или поиграть в карты! Хотя ты всегда жулишь, — она игриво толкнула его в плечо.

Рут замолчала, наконец давая себе перевести дух, и улыбнулась ему — широко, открыто, без тени той тревоги, которая пыталась закрасться в ее сердце несколько минут назад. Нет, она не будет портить этот прекрасный план дурными предчувствиями. Олливер просто хочет провести с ней время, и это замечательно. Это именно то, что им обоим нужно.

— Так что скажешь, мистер О'Доннелл? — спросила она, приподняв бровь с тем самым кокетливым выражением, которое всегда заставляло его улыбаться. — Готов провести целый день в обществе своей болтливой, требовательной жены? Предупреждаю — я не отпущу тебя даже в кабинет по делам. Сегодня ты весь мой.

Она снова наклонилась и поцеловала его — быстро, легко, игриво. Затем вскочила с кровати с той грацией, которой могли позавидовать балерины, и направилась к окну, распахивая портьеры. Ноябрьский свет залил комнату, холодный и ясный.

— Смотри, какое чудесное утро! — воскликнула Рут, оборачиваясь к нему через плечо.

Рут замерла в руках мужа, прижавшись затылком к его плечу. В этом жесте, в том, как он уткнулся лицом в её волосы, было столько отчаянной нежности, что у неё на мгновение перехватило дыхание. Она закрыла глаза, стараясь запомнить это ощущение: тяжесть его рук на своей талии, мерное биение его сердца, резонирующее у неё в лопатках, и этот странный, почти осязаемый трепет, исходивший от него.

— Ты говоришь так, Олли, будто собираешься на край света, где не будет музыки.

Она обернулась в его руках, не разрывая объятий, и заглянула ему в лицо. Её ладони легли ему на грудь, ощущая тонкий шелк пижамы. Рут попыталась прогнать тень тревоги, которая вновь, наперекор её воле, замаячила фоном, как тревожная музыка во время спектакля.

«Это просто ноябрь», — убеждала она себя. — «Мрачный, тягучий месяц, когда даже самым сильным мужчинам хочется тепла и признаний».

— Я спою её тебе и в третий раз, и в десятый, если ты попросишь, — добавила она, стараясь вернуть беседе прежний легкий тон. — Но только если ты пообещаешь, что не будешь смотреть на меня так, будто я — привидение. Я здесь, мистер О'Доннелл. И я никуда не собираюсь уходить. По крайней мере, пока не получу свой горячий шоколад!

Она лукаво улыбнулась и, высвободившись из его объятий, потянулась к стене над прикроватной тумбой, чтобы нажать на кнопку вызова прислуги. Звонок где-то в недрах дома отозвался приглушенным эхом. Рут чувствовала странный прилив энергии, смешанный с желанием заслонить их двоих от всего мира. Ей хотелось заполнить каждый уголок этого дня шумом, смехом, планами.

Когда в дверь вежливо постучали, и на пороге появился Дженнингс, Рут уже вовсю распоряжалась, стоя посреди комнаты.

— Дженнингс, доброе утро! У нас сегодня чрезвычайные обстоятельства, — объявила она, и в её глазах заплясали искорки. — Мы с мистером О'Доннеллом объявляем этот дом закрытым для внешнего мира. Никаких звонков, никакой почты, никаких визитеров, даже если сам мэр Нью-Йорка решит заглянуть на чай. Нам нужен завтрак в постель. Самый лучший. Круассаны! И клубнику. Обязательно клубнику! И два больших кофейника с шоколадом... нет, один с шоколадом, другой с крепким кофе для Олливера.

Она подошла к зеркалу, критически осматривая свои растрепанные после сна кудри, и принялась наспех закалывать их шпильками. В отражении она видела Олли, и её сердце снова пропустило удар. Она поймала его взгляд в зеркале и послала ему воздушный поцелуй.

— И приготовьте пледы для гостиной, Дженнингс! Мы будем устраивать пикник у камина. Да, я знаю, что это звучит безумно, но сегодня такой день.

Дождавшись, пока верный страж порядка и покоя с поклоном удалится, Рут подошла к шкафу. Она перебирала вешалки с платьями, и её пальцы скользили по бархату, шелку и шифону. Обычно она тщательно выбирала наряд, но сегодня ей хотелось чего-то особенного. Чего-то, что Олливер любил больше всего. Она выудила нежно-кремовое платье из кашемира — мягкое, уютное, домашнее.

— Ты помнишь, как мы в первый раз сбежали с приема у Вандербильтов? — спросила она, не оборачиваясь, но зная, что он слушает каждое её слово. — Мы просто вышли через черный ход, потому что мне жали туфли, а тебе надоело слушать про железные дороги. Мы шли пешком до самого парка, и ты купил мне жареные каштаны... Я тогда подумала, что если ты не поцелуешь меня прямо сейчас, я просто умру от нетерпения. И ты поцеловал.

Она замолчала, прижимая платье к груди. Воспоминания сегодня казались удивительно яркими, почти осязаемыми. Женщина обернулась к мужу, и её голос стал тише. Миссис О'Доннелл отбросила платье на кресло и в два шага пересекла комнату, снова оказываясь рядом с ним, взяла его лицо в свои ладони, заставляя смотреть прямо на неё, пальцы коснулись шрама у брови — маленькой отметины, которую она знала так же хорошо, как линии на собственной ладони.

— Твой сон... он был о потере? — спросила она прямо, её голос дрогнул. — Потому что мой был именно об этом. Я видела тебя за стеклом поезда. Ты уезжал, а я не могла до тебя докричаться. Олливер, пообещай мне... пообещай, что ты никогда не сядешь в этот поезд без меня.

Она прижалась лбом к его лбу, закрыв глаза. В этот момент она была готова отдать всё своё состояние, все драгоценности и всё положение в обществе, лишь бы эта необъяснимая тревога, тяжелая тень в его глазах исчезла. Она чувствовала, как её любовь к нему — огромная, всепоглощающая сила, родившаяся ещё в те времена, когда она была пятнадцатилетней девочкой — пульсирует в каждой клетке её тела.

Через некоторое время, когда принесли завтрак, Рут намеренно стала вести себя еще более оживленно. Она сама расставляла тарелки на подносе, ворчала на Дженнингса за то, что шоколад недостаточно горячий (хотя он был идеален), и, наконец, уселась на кровать, приглашая Олливера присоединиться к ней.

— Смотри! Клубника действительно нашлась. Наверное, Дженнингс совершил жертвоприношение своему неизвестному богу, — она засмеялась, протягивая мужу ягоду. — Ешь. Это вкус лета в середине ноября. Нам нужно подкрепиться, прежде чем мы отправимся в «экспедицию» в сад.

Рут наблюдала за мужем, пока он ел, и решилась:

— Знаешь, — сказала она, отламывая кусочек круассана, — я подумала... мы могли бы начать планировать наше путешествие в Италию на весну. Ты всегда хотел показать мне те сады в Тоскане о которых так часто рассказывал. Пора перестать откладывать жизнь на потом, Олли. Семья, дела, Наки... всё это подождет. Есть только мы.

Она протянула руку и накрыла его ладонь своей. Золотое обручальное кольцо блеснуло в лучах ноябрьского солнца.

— Только ты и я, — повторила она, стараясь, чтобы голос звучал твердо и уверенно. — И так будет всегда.

Рут поднялась, чтобы накинуть шаль и выйти на балкон, проверить погоду. Она не видела, как в этот момент изменилось лицо Олливера, но чувствовала его взгляд на своей спине — тяжелый, полный любви и невыносимой боли. Обернулась у дверей, ведущих на балкон, и ветер из приоткрытой створки взметнул длинные волосы.

— Иди ко мне, Олли! — позвала она, протягивая к нему руку. — Посмотри, розы действительно ждут нас. Они такие гордые... Совсем как ты. Умирают, но не сдаются осени.

Она стояла там, залитая холодным золотом утреннего света, воплощение жизни и преданности, совершенно не подозревая, что песочные часы их совместной жизни уже перевернуты, и последние золотые песчинки неумолимо ускользают сквозь пальцы судьбы.

— Ну же, мистер О'Доннелл, не заставляйте даму ждать на холоде!

Она рассмеялась, и этот смех, чистый и звонкий, на мгновение разогнал тени в углах комнаты. Она верила в это. Она обязана была в это верить.