Кем этот долговязый еврей себя возомнил?
Как лучшие люди этой страны, план мести Мадам вынашивала в срочном отпуске, который проводила в Европе. Пришла к выводу, что её отношения с Ротштейном, как личные, так и коммерческие, изжили себя духовно и финансово. Да, технически она всё ещё была ему должна какие-то сущие копейки, но этот крохобор мог бы уже повести себя как джентльмен и простить, как сама Мадам простила ему его холодность и грубый тон по телефону — так завещал Спаситель. Сразу видно, что Ротштейн христопродавец, вот что с народом делает отсутствие истинной веры. Где это видано, требовать дань с женщины, да ещё деньгами? Ещё и грозить, что он лишит её этого дома, выселит её на улицу — её! Даму осеннего возраста в самом расцвете сил!

В Европе Мадам навела справки, и долгое время выбирала между итальянцами и ирландцами. Евреев не любил никто из них, а Ротштейна они не любили ещё больше, чем презирали весь остальной еврейский народ, потому что Ротштейн был выскочкой и своими успехами изрядно набил оскомину честным, приличным мафиози. Про макаронников ей рассказали, что могут работать эффективно, хоть и возьмут дорого, но их основной недостаток заключался в каких-то углублённых, сентиментальных понятиях о чести, вывезенных ими контрабандой с Сицилии. Целый список каких-то правил, в какие дни, какими способами, в каком порядке они будут выполнять заказ. Ещё и какой-то абсурд, предупреждать жертву мёртвой рыбой! К тому же, Мадам недавно с большим интересом прочитала труд Мэдисона Гранта, "Конец великой расы", так же предупреждавшим её о связях с низшими народами, где автор приравнивал итальяшек к семитам.

То ли дело ирландцы. Особенно эти ирландцы. На вид такие же благочестивые католики, добродушные пьяницы, а на деле — одобрены Грантом, как равные нордики. По слухам, они были куда свирепее тех же сицилийцев и к тому ж обходились без всех этих нюней с омертой, вендеттой, и другими нелепицами, звучанием больше похожими на женские имена макаронных жён, чем на нормальную терминологию серьёзной организации.

Итак, по возвращению в Нью-Йорк, Мадам залегла на дно и вышла на связь с "Белой рукой" (приятно арийское название). Ей подсказали человека, который по бумагам занимался невинным и полезным для общества делом — консультировал по безопасности. Мадам была очень заинтересована в самой обстоятельной консультации по своей безопасности, и теперь этот человек сидел в лучшем кресле её уединённого кабинета, в доме в Гринвич-Виллидж. Она не поленилась, специально для дорого гостя раздобыла ирландский виски. Это помимо саквояжа с банкнотами, который стоял на столе вместо вазы с цветами.

— Таким образом, мистер Финли, вы ведь должны понимать, в каком тяжёлом положении я нахожусь, не так ли? — подытожила Мадам свой рассказ, в котором вкратце обрисовала свои претензии к Ротштейну. Дескать пьёт кровь, и делает это на всё менее выгодных условиях. Охамел совсем.

— Я в своём возрасте ищу стабильных, деловых отношений, где я и мой партнёр могли бы помогать друг другу ради достижения и увеличения взаимной выгоды. Мистер Ротштейн, к сожалению, видит всё это иначе и тем очень мешает благоприятному развитию моего дела, которое находится в самом расцвете. Оно может принести ещё много морального и финансового удовлетворения хваткому человеку, ну или хваткой организации. Мне требуется ваша помощь с тем, чтобы, так сказать, разорвать этот неловкий контракт с Ротштейном. И вас мне рекомендовали в качестве человека, который как никто понимает нужды женщины, — Мадам льстила и не краснела, затем махнула рукой на саквояж, — Что же. Здесь задаток, наличными, как было условлено. А в случае успеха, помимо оговоренной суммы я буду счастлива снова видеть вас здесь и добавить сверху персональную премию.
С этими словами она тронула колье у себя на шее — оно выглядело, как поэма из бриллиантов на сером бархате её платья. Наверняка у такого талантливого человека, как мистер Финли, найдутся соображения, что сделать с такой безделицей.

Отредактировано Sophia Cohen (2025-08-30 12:57:49)

Когда чуть более месяца назад София передала Мадам визитку и слова Ротштейна, старуха в сердцах влепила ей пощёчину, которая чуть не сшибла девушку с ног. Как все неважные игроки, загнанная в угол Мадам становилась вспыльчива, и узнать, что её давний кредитор позволил себе воспользоваться её пианисткой как средством связи, вывело её из себя. Это значило, что теперь и эта маленькая дрянь может что-то знать о положении её финансов. Однако, Софии тогда удалось убедить свою покровительницу, что Ротштейн только был в синагоге и дал поручение, зачем ему посвящать лишних барышень в свои дела с Мадам? Конфликт дам на том был исчерпан, хотя София запомнила и пощёчину, и трепет старой грымзы перед большим человеком, который та хотела, но не сумела скрыть. По возвращению из Европы, Мадам пригласила Софию к себе, как раньше, и держалась подчёркнуто вежливо, даже заботливо. Говорила, что ей нужен был отдых, что она привезла из-за океана новые ноты, и что вскоре салонные вечера возобновятся, всё будет как раньше, даже лучше. Может, пианистке даже будут побольше платить за услуги.

В этот день София была приглашена забрать те самые ноты, чтобы начать их разучивать. Мадам напоила её чаем, почти как равную, но затем взглянула на часы и поторопилась распрощаться под предлогом того, что следующим ждёт весьма важного гостя. По своему обыкновению, София вышла через чёрный ход, обошла дом, но осталась прогуливаться неподалёку, держа в поле зрения парадный вход. Почётного гостя она увидела только со спины, и как только он вошёл, поспешила обратно ко входу для прислуги. Днём его не запирали, и возвращению пианистки никто из домашних не удивился, хотя она и заготовила оправдание: вернулась за теми самыми нотами, которые намеренно позабыла в гримёрной комнатушке.

В коридорах прислуги она столкнулась с Рейчел, горничной Мадам. Той очень хотелось рассказать: она носила в кабинет поднос с графином виски, и там обнаружила, что гость Мадам — какая-то жуть! Вроде так хорошо одет, но какое лицо! Прямиком из ночных кошмаров!
— У него половина лица как маска, обгорело что ли, и один глаз как у демона, хотя и второй не лучше! Я подала ему его стакан, он на меня глянул, так я думала, что там и помру! А голос! Брр! Гляди, у меня до сих пор мурашки! Мадам велела нам больше никому даже в том коридоре не появляться, пока она не позвонит. Что за дела у неё могут быть с таким монстром, ума не приложу...

София приняла к сведению. Если даже прислуге запрещено соваться в коридор, то там в самом деле обсуждают нечто важное. И что никто не увидит, если туда сунется она. Сперва София в самом деле сходила за нотами, затем вернулась на второй этаж и ещё на чёрной лестнице сняла туфли. Невесомыми, неслышными шагами прокралась она в коридор перед кабинетом, придерживая платье, чтобы не шелохнулось. Придержала бы и сердце, чтобы не билось, но постаралась лишь как можно тише дышать.

Первым делом она припала к замочной скважине, но увидела только саму Мадам, а приложившись ухом, она услышала её рассказ о Ротштейне. Звук был приглушён дверью, но вполне различим. К тому же, на эмоциях, Мадам то и дело повышала голос. София усвоила главное: "мистер Финли", "разорвать контракт", "задаток наличными". А потом она услышала голос этого мистера Финли, которого не было видно за спинкой кресла, и её передёрнуло. В этом голосе было что-то змеиное, хотя скорее даже драконье. Он стелился по полу и стенам, газом сочился в скважину и щель под дверью, раздавался вроде бы отовсюду сразу, как будто говорящий мистер Финли стоял у Софии за спиной. Она даже оглянулась убедиться, что это не так. Но коридор был пуст, а сам мистер Финли — согласен. Цепкая память пианистки запомнила его слова так же точно, как она помнила весь свой репертуар: "Ротштейн — бельмо на глазу у многих и моими руками вы окажете услугу и им."

Тем временем, за дверью Мадам продолжала дразнить аппетит своего гостя до дела. Она задала ему дурацкий вопрос о том, когда ей ожидать результатов, и тут же сама смутилась такого неуместного уточнения. Ей и не нужен был ответ, Мадам просто знала — мужчинам нравится, когда женщина перед ними, сколь бы ни была зрелой и опытной в самых разнообразных пороках, оставалось хоть в чём-то девственницей. Особенно в их профессиональной сфере, где сами они должны чувствовать себя уникальными и всесильными. Заказывала чью-то жизнь она впервые, раньше не случалось, ведь с муженьком она чудно справилась и сама. Но мистер Финли пусть видит, как волнителен для неё первый раз, и пусть будет нежным. Слушать их дальнейшее воркование София не стала.

Она ретировалась, подобрала туфли и ноты, сбежала по ступеням и минуту спустя, уже обутая, торопилась к ближайшей телефонной будке. Арон один раз написал ей свой номер в письме. До сих пор София ни разу ему не звонила — в пансионе так и не было отдельного телефона, но цифры врезались в её память так же отчётливо, как любой ноктюрн.
— Будь дома, будь дома, будь дома... — бормотала она мольбу воображаемому Арону, когда телефонистка взялась соединять их. Ей ответил женский голос, на тонкий слух Сони — пожилой. Разумеется, Арона не было дома и дама не знала, когда его ждать, у него такой непредсказуемый график. Передать что-нибудь? Нет, София не знала, как ей замаскировать свою новость, потому лишь попрощалась. Арон не может позвонить ей, письма идут слишком долго, следующую встречу они назначили ещё лишь только через пару дней. У неё не было другого выхода. Перехватив ноты, София снова побежала: догонять трамвай.

Она знала его адрес, но плохо ориентировалась, чем дальше уезжала от знакомых улиц. Три раза она спрашивала дорогу. Оказалось, что Арон живёт на удивительно тихой, живописной улочке, где друг к другу теснились небольшие, аккуратные частные домики. Практически американская мечта, может, только парочке соседей не помешало бы покрасить заборчики в белый цвет. Найдя нужный номер, София бесстрашно открыла калитку, вспорхнула на крыльцо и постучала. Ей совсем не было неловко вот так являться к джентльмену домой, волнение от планов Мадам было сильнее опасений быть осуждённой. Открыла ей та самая пожилая женщина — хотя, она выглядела старше своих лет, как многие люди, кому довелось принести изрядные жертвы, чтобы выжить. Точно, Арон ведь упоминал своих родителей.

Почему-то, это было удивительно мило: обнаружить этот уютный дом, где в глаза бросались вязаные салфетки, ситцевые занавески. Миссис Клейн была не менее удивлена, что к её сыну пришла барышня. Он никогда и никого не приводил, не знакомил, едва упоминал. А тут пришла такая статная, славная, в простом платье, и говорит, что ей срочно нужно его видеть, что это очень важно. Только где же они его теперь возьмут? Он всё работает, мальчик совершенно себя не щадит, и дома никогда не знают, когда он вернётся. Арон может пропасть и на день, и на два. София попросилась подождать хотя бы до вечера, и миссис Клейн была только рада ей это позволить, пользуясь случаем побольше разузнать о ней.

Сидеть сложа руки Соня не стала. Она взялась помочь миссис Клейн с ужином для мистера Клейна-старшего, тот как раз имел стабильный график и приходил домой к семи. Он тоже был очень удивлён обнаружить, что у сына есть подруга, да ещё такая хозяйственная, что перехватила на себя инициативу с десертом. Все втроём по-семейному сидели за столом, делились рассказами об иммиграции. София осторожно поведала о некоторых встречах с Ароном, и миссис Клейн всё норовила взять её за руку и озвучить определённые надежды, а Соне не хватило духу ей сказать, что будущее для них обоих оставалось весьма туманным. После ужина разожгли камин, мистер Клейн набил трубку и скрылся за газетой, миссис Клейн села вязать шаль для Софии. Время шло, было выпито три чайника чая, даже разговоры в конце концов иссякли. Вечер неумолимо клонился к ночи, на улице совсем стемнело, присутствие девушки в чужом доме стремительно становилось неловким. Хозяева уже хотели бы пойти спать, но София честно призналась, что не может уйти, не увидев Арона.

Отредактировано Sophia Cohen (2025-09-01 12:23:47)

Ей бы следовало его перебить, но при его родителях она не хотела так сразу поднимать тему заказного убийства, это несколько дискредитировало бы Софию в их глазах, как славную девушку. А к тому моменту, как их оставили одних — интересно, что это не вызвало возражений со стороны старшего поколения с их, вероятно, старомодными представлениями о добродетели — она успела подойти и рассмотреть в лице Арона всё его утомление. Теперь он храбрился, готовый срываться с места, лететь на подвиги ради неё, искать обидчиков, страшно мстить, но его костюм запачкался, под глазами уже хотели собраться тени, София разве что воочию не видела ту смертельную усталость, что лежала на его плечах. Она жалела, что не может уложить его спать, поглаживая по волосам, пока не уснёт. Напротив, ей предстоит совсем не облегчить его волнение, а добавить ещё одну ношу сверху.

— Не меня, — она покачала головой и тем же жестом потёрлась щекой о его ладонь. В натопленной гостиной его кожа казалась холодной.
София деловито сбросила шаль обратно на кресло, перехватила руку Арона в свою, и безапелляционно потянула его на кухню. По пути лишь усмехнулась:
— Не извиняйся. Они очень милые люди. И это я должна извиниться, что явилась без спроса. Теперь ведь это тебе придётся им объяснять, почему ты ещё не сделал мне предложения. Это сейчас неважно, не думай об этом, я шучу.

На кухне, Соня подвела Арона к плите, переставила тарелку ему поближе, а сама тем временем подхватила сотейник и набрала в него воды. Она уже приметила, где стоит жестянка с кофе, пока крутилась здесь с миссис Клейн.
— Тебе нужно поесть и тебе нужно меня выслушать, — предвосхищая возражения и дискуссии уже на этом месте, София на мгновение прижала палец к губам Арон и взглянула очень прямо, — Со мной всё хорошо, правда, но это очень важно и очень срочно. Ешь и не перебивай меня.

София говорила с ним так прямо и твёрдо, потому что чувствовала себя одной командой с ним, и ей следовало передать информацию быстро и как можно точнее, чтобы от неё было больше толку. Весь вечер она мучилась сомнениями — а если мистер Финли приступил к делу, не откладывая даже на час? Здравые рассуждения подсказывали ей, что едва ли всё уже произошло, ведь убийце нужно выследить заказанную жертву, подыскать место, всё организовать, чтобы не погореть самому. Конечно, мистер Финли говорил крайне самоуверенно, но если бы Ротштейн в первый же вечер заказа попался ему в уязвимом положении, вероятно, о его смерти уже знал бы сам Арон, и в таком случае едва ли он вообще вернулся бы домой этой ночью. Этим София себя успокаивала, это помогало собраться с мыслями. Подав Арону вилку, сама она взялась тем временем заваривать кофе покрепче, он им сегодня понадобится. Они так и стояли на кухне, плечом к плечу возле плиты — София не хотела, чтобы его родные услышали даже случайно хоть одно слово непростого и неприятного рассказа, и потому говорила негромко, взглядом одновременно гипнотизируя воду в сотейнике, чтобы закипала поскорее.

— Вероятно, ты слышал: Мадам уехала, вскоре после того, как я передала ей визитку по поручению Ротштейна, — уголки губ Софии дрогнули в мимолетной улыбке. Так они с Ароном и познакомились. Вместе с приёмом Рут О'Доннелл, где Софии с тех пор довелось проявить себя, прошла как будто целая жизнь, тот концерт в синагоге был так давно, хотя те пять тысяч не были истрачены ещё и наполовину. Впрочем, ей нельзя было теперь отвлекаться на сантименты.
Она продолжила:
— Не знаю, куда она сбежала, её персонал утверждает, что была в Европе, но это сейчас не имеет значения. Так вот, на днях она вернулась, пригласила сегодня меня к себе. Я была у неё около полудня, а потом к ней пришёл ещё один человек, она говорила, это важный гость. С тем, как она держалась со мной, мне показалось, Мадам что-то замышляет.

Ну наконец-то, вода закипела! Три столовых ложки кофе, все с горкой. Получится изрядное топливо, но они как раз подходят к той части рассказа, которая оправдает столь расточительный рецепт. Соня беззастенчиво взяла левую руку Арона и по часам на его запястье стала наблюдать время.
— Мне удалось подслушать их разговор. Мадам заплатила ему большой задаток — там был целый саквояж наличными — чтобы убить Ротштейна. "Разорвать контракт" — так она сказала, и намекала, что могла бы в дальнейшем делать дела с другими людьми, с "хватким человеком" или "хваткой организацией". Обещала доплатить остальное позже, после успешного исполнения.

Почувствовав, как с её слов рука Арона напряглась, София сжала её крепче, успокаивающе накрывая его пальцы ладонью и не отрывая взгляда от циферблата. Таким образом мешая ему тотчас сорваться с места, она неумолимо продолжила безрадостную новость, не позволяя себя перебить:
— Этого человека она называла "мистер Финли". Первого имени не говорила. Я никогда не видела его в салоне. Я и теперь его не видела, только со спины, когда он входил в дом. Ростом он что-то около твоего. А когда я заглядывала в замочную скважину, он всё время сидел в кресле, я не могла рассмотреть. Но его рассмотрела горничная и говорит, что его легко узнать — у него обожжена или ещё как-то изуродована половина лица, кажется, правая. Настолько сильно, что похожа на маску.
София чуть нахмурилась, вспоминая, как именно жестикулировала Рейчел, описывая страшного посетителя.
— Да, и правый глаз тоже повреждён. И голос... Я никогда такого не слышала. Голос из склепа — хрипящий, шипящий, как если бы он всю жизнь болел ларингитом, и его ещё прокляли в довесок. Едва ли таких людей много, даже в Нью-Йорке. Таким образом, милый Арон...

Она отпустила его руку. Две минуты прошли, кофе был готов. С момента возвращения Арона домой едва ли прошло четверть часа. Плеснув в сотейник три ложки холодной воды и размешав, София, эта образцовая хозяюшка, налила чашку и подала её Арону вместе со взглядом, не терпящим возражений:
— Что-то мне подсказывает, что это не телефонный разговор и тебе придётся сейчас ехать к Ротштейну. Я могу поехать с тобой, если так будет лучше, могу рассказать ему всё то же самое заново. Или по дороге мы найдём для меня такси и ты дашь мне знать позже, если я понадоблюсь. Принести тебе свежую рубашку?

Отредактировано Sophia Cohen (2025-09-17 00:13:13)

Им бы следовало замять шутку, пока она не вышла из-под контроля, пока оба не сказали чего-то такого, о чем потом пришлось бы пожалеть. Пока один не спросил, а другая не ответила. Чем дальше, тем более показательным становился этот вечер для Софии. Вот та самая опасность, которой пришлось бы поплатиться за несдержанное мимолётное счастье, вот обо что могли разбиться мечты и пойти крахом, вот чем закончилось бы её согласие, если бы прозвучал вопрос, которого Арона, к его чести, не задавал, до сих пор не задавал. Сложись всё так, как с этого дня будет тихо мечтать миссис Клейн, София так и станет сидеть в той гостиной, дожидаться Арона с ужином и с вязанием, или, может, за негромкими репетициями, если в тот угол гостиной поставить крепкое, приличное пианино. Лакированный Стейнвей туда просто не поместится. Арон будет так же точно возвращаться и снова срываться, и о большей части своих занятий не сможет даже говорить, и большую часть музыки Софии он не сможет услышать. Как могла она принести в жертву свой талант и в обмен требовать, чтобы ей принадлежал человек, который не принадлежал сам себе? Как он мог клясться в преданности ей, когда Ротштейну он клялся в преданности раньше и гораздо дольше, чем ей? Как могла одна маленькая София Коэн соперничать с таким могучим противником, каким был Ротштейн и его острая необходимость в верном, безупречном помощнике?

Нет, этот вариант будущего шёл Арону ничуть не больше, чем он шёл Софии. Он даже не вёл их к домику у моря. Это было бы неказистой детской игрой в дом, так же пародирующей нормальную жизнь, только видную через куда более мрачную призму, чем видят дети. Да и София так утратила бы не только своё звучание, но и полезность для Арона и за ним Ротштейна, и своё очарование восходящей звезды. Им вовсе не следовало идти на такие жертвы, в этом новом мире им следовало придумывать что-то новое и брать от жизни всё, но на своих условиях. А пока не возьмут, они могли только быть друг у друга, как сегодня ночью. Быт и семья только осквернили бы то прекрасное, что было у них сейчас. Думая об этом, София застегнула Арону манжеты жестом настолько домашним, что от него одного кольца грозили материализоваться на безымянных пальцах. Какая жена была бы столь чутка к делам мужа, и какое ещё доказательство было бы столь веским аргументом против брака? Этого не нужно было говорить вслух, эта догадка путалась в их пальцах, пока те были так близко.

— Ты же помнишь, у нас до сих пор нет телефона, — отозвалась София без капли упрёка, как будто Арон в самом деле помнил, только оговорился, — Ближайший в аптеке, а там уже закрыто.
Так же деловито она подхватила свои шляпку, пальто, сумочку. Только стопка нот осталась в гостиной, под корзинкой с вязанием, на столике слева от кресла. Как могла София помнить о них сейчас, когда в её голове Мадам вместе с мистером Финли строили планы, один коварнее и извращённее другого? Услышав негромкие шаги, она повернула голову.
— Доброй вам ночи. Мне очень приятно было познакомиться. Я помню, спросить у бабушки рецепт варенья, я запишу для вас, — это Соня не забыла о манерах, увидев на вершине лестницы миссис Клейн, лицо всё подёрнуто беспокойством, и вовсе не тем, которое она собиралась испытывать, оставляя детей наедине в столь поздний час. Её мальчик, Арон, выглядел мрачным коршуном, а эта славная девочка, его подруга, смотрела теперь так серьёзно, решительно. Они совсем не были похожи на воркующих влюблённых.

Выходя на крыльцо, по пути до калитки и автомобиля, Соня продолжила:
— Я разберусь с Мирель сама, не думай об этом сейчас. Она доверяет мне, чтобы не сойти с ума так сразу. Она знает, что я была у Мадам — решит, может, что я осталась отработать вечер. Или подумает на тебя и неожиданное свидание. Я достаточно рассказывала о тебе, чтобы эта версия имела право на существование. Полагаю, до утра она не станет искать меня по больницам и моргам. Пусть миссис Вайс будет моей проблемой, а твоей — только мистер Финли, тебе хватит хлопот и с ним. А то если мы поменяемся обязанностями, то провалимся оба.

Арон не забыл даже сейчас, открыл ей дверцу, и София невозмутимо села в машину, на переднее сидение. Она до сих пор являла собой само спокойствие, саму собранность, как будто уже сто раз приносила кавалеру новость о готовящемся покушении и столько же сопровождала его в решении таких проблем, и они непременно удавались, эти решения. Ни капли истерики, причитаний, сомнений, только разумные действия в рамках тех скромных возможностей, что у неё были. Каким-то образом она оставалась невозмутимым якорем в океане нервов, который ощущала в районе водительского сидения. Пока Арон заводил, она снова мимолётно тронула его руку, сжала на мгновение, и отпустила, чтобы не мешать. Мотор взревел и они рванулись с места в ночь как раз, когда в окне четы Клейн погас свет.

Мимо понеслись огни ночного города. София не говорила этого вслух, но невесомая мысль притаилась между ними двумя, как злобный эльф, как чёртик из табакерки, в манжете её платья или за хрустящим воротником его свежей рубашки: у них был выбор. Кроме заказчицы и исполнителя, сейчас во всём Нью-Йорке о предстоящем покушении знали только они двое, сидящие в этой машине. Если Арон хотел освободиться от Ротштейна, мог ударить по тормозам и позволить катиться вперед только событиям. Оставить мистеру Финли делать то дело, за которое ему обещали заплатить. Немного перевернуть нью-йоркский мир, значительно изменить собственную жизнь. Это была страшная мысль, хотя София и не находила в себе чувства стыда. Вероятно, от недостатка католицизма в организме и воспитании. Она не произносила эту мысль вслух, она знала, что Арон знает. И так же хорошо они оба понимали, что кончина Ротштейна тоже ничего не гарантировала. Ещё неизвестно, что станет с Ароном Клейном, если его наниматель и покровитель отойдёт от дел не свои путём, не к орхидеям.

Но можно было предположить, что за судьба будет поджидать Мадам, когда большому человеку станет известно о её планах на прекращение их контракта. София сделала свои ставки, выбрала сторону на шахматной доске. И теперь Ротштейн будет в долгу у неё. У маленькой Софии. Отвернувшись к окну — так, чтобы Арон не видел, она позволила уголкам губ дрогнуть.

Отредактировано Sophia Cohen (2025-09-16 23:50:10)

В полумраке коридоры загадочного, безжизненного пентхауса казались мифологическим лабиринтом древних греков, и Арон хорошо знал дорогу к своему минотавру. Никакая нить была не нужна. София успела обратить внимание, что и улица возле этого высокого здания, и проулок перед чёрным ходом — везде было удивительно тихо, как для бессонной столицы ревущего века. В лифте где-то тихо лязгнуло и еле-слышно гудело, но в остальном не скрипнула ни одна половица роскошного паркета, у тяжёлых дубовых дверей не застонали петли, нигде по пути не тикали часы. Логово большого человека вроде как поглощало звуки, заставляло услышать лишний раз биение собственного сердца, делало мысли оглушающими. Или может, так казалось Софии, потому что у неё был тонкий, музыкальный слух, и потому что по дороге сюда она задумала возмутительную дерзость. В кабинете играла музыка. Что-то лёгкое, негромкое, незаметное, и оттого как будто ещё более властное. Она не отвлекала, но настраивала на равномерный ритм, под который удобнее держать в руках власть и деньги.

Ротштейн не выглядел тщедушнее или менее устрашающе только потому, что сидел и работал, один, не окружённый штатом дрессированных помощников и секретарш. Он так и оставался значительным человеком, масштабной личностью, продолжением своего, такого же массивного стола, своего пентхауса, этого огромного здания, да что там — всего города. Пусть у него в руках теперь были бумаги и дорогое перо, выглядело всё это не менее устрашающе, чем если бы он держал кастет или револьвер. Если угодно, его положение только подчёркивало, что Ротштейн единолично был своим делом, своей организацией, в этой комнате остро чувствовались его могущество и его деньги, хотя ни того, ни другого не лежало на виду. Это были какие-то миазмы средств — силовых, умственных, финансовых, и в отличие от кабинетов политиков, здесь никто искусственно не распылял фальшивый флёр честности, прозрачности, и законности. Эта атмосфера напитывала Ротштейна силой и в глазах маленькой Софии он выглядел ещё крупнее, чем она помнила.

Почему-то она успела подумать, что, вероятно, находились люди, женщины, которых пленяло... Всё это. Когда один мужчина берёт на себя столько мира, сколько другим не утащить и вдесятером. Которые ценили такой масштаб, и с удовольствием брали на себя именно столько мужчины за раз. Софии же по-прежнему один его взгляд, пусть из-под очков и вроде даже чуть уставший от бумаг при ярком свете ламп в поздний час, казался оружием, вламывающимя прямиком в её мысли, в её череп. Сердце колотилось у неё в горле, капелька пота сбежала вдоль позвоночника. Пусть она была спокойна за ту весть, что принесла (раз уж Ротштейн жив, то едва ли он так просто позволит себя убить), за все совершённые до сих пор поступки, но Соня волновалась о той неслыханной, отчаянной, отважной наглости, которую собиралась себе позволить.

Она даже не заметила, сколько секунд она уже выдерживает этот взгляд. И заговорила первая, не дожидаясь отчёта Арона.
— Я могу объяснить, — запросто и ровно начала она, и смотрела, смотрела, почти не моргая, не меняясь в лице, каждое слово ложилось на стол, как карта в партии покера, — Я располагаю информацией, что Мадам наняла убийцу и заказала ему вас. Сегодня в салоне я подслушала их встречу, видела саквояж с деньгами и могу назвать вам имя и приметы исполнителя. Но сперва мне хотелось бы уточнить, смогу ли я, рассказав вам всё, обратиться к вам с просьбой, которую вы пообещаете выполнить. В качестве компенсации.

Вот, она это произнесла, и мир до сих пор не лопнул от её решимости в кои-то веки что-то попросить. Хотя София едва ли не почувствовала затылком, как напрягся Арон. Бедняга, она ведь его не предупредила. Он бы её отговорил, непременно отговорил бы, да что там, запретил бы торговаться с таким человеком. Попытался бы. У него бы не получилось, она упрямая, может, они бы даже поссорились, препирались бы весь лифт. Но теперь они стояли рядом, их руки были скрыты полами расстёгнутых в тепле пальто, и потому со стороны было не слишком заметно, как София сжала запястье Арона, крепко, ещё крепче, запрещая ему говорить. Он должен был понять её, он хорошо знал её пальцы, её прикосновения, её кожу, этот язык мог быть понятее любого другого. Пожалуйста, просила она этим жестом, молчи. Молчи, не говори ему. Позволь мне выторговать награду для себя. Для нас.

Ротштейн был, кроме шуток, одним из самых могущественных людей в Нью-Йорке, и теперь перед ним вытянулась хрупкая тростинка-София, пианистка из бруклинской синагоги, девочка без кола и двора, из оружия имевшая только Бетховена и эту свою прямоту без жеманства. Оставив в рукаве единственный козырь, который его верный помощник Арон и так уже видел, эта девица посмела ставить Ротштейну условия. Ей было страшно, как будто она бросала вызов самой судьбе, и в то же время этот адреналин был интересным, пьянящим ощущением. У кого-то адреналин — это скорость, у кого-то горы, у кого-то кокаин. У неё — подняться на лифте в пентхаус и попросить плату за хорошую работу.

Она чувствовала, как кровь разогревает каждую жилку, как будто рояль внутри неё внезапно заиграл форте. Её наглость не была капризом. Она имела цену. Сейчас, именно в этот момент, София стоила дорого. Она держала в руках то, что нужно этому человеку больше, чем его собственные бумаги и заключённая в них власть. И она не собиралась просить у него ни денег, ни протекции, ни славы. Ничего такого, что его обременит.

Отредактировано Sophia Cohen (2025-09-16 23:52:16)

В нотной грамоте затяжные паузы обозначают жирной, широкой чертой в партитуре, сверху пишут цифру, равную пропущенным тактам. Теперь, пока Ротштейн молчал, изучал её острым как бритва взглядом и взвешивал её предложение, София мысленно считала такты. Чтобы не сойти с ума от неизвестности и собственной дерзости. Впрочем, что-то ей подсказывало, что будь её просьба полнейшим вздором, эти солидные, опытные мужчины не стали бы реагировать так спокойно. Ротштейн бы фыркнул, Арон бы возмутился, презрел её прикосновение и вмешался бы в разговор. Почему-то они уделяли время её наглости и её капризу, почему-то воспринимали её всерьёз. Дело не могло быть только в ценности её информации. Что за беда, Ротштейну взять и отмахнуться, или пригрозить в ответ, что ей бы, несмышлёной девочке, думать о том, как живой отсюда уйти, а не дерзить солидному бизнесмену.

Но его ответ был ответом делового человека. Это было приятно, ведь София пришла к нему с деловым предложением, почти на равных. Уголки её губ дрогнули, несмотря на пронизывающий взгляд и вкрадчивый голос, который сам собой звучал вроде как мелким шрифтом, таил какую-то подоплёку, вёл переговоры осторожно, готовый подсекать и тащить в ловушку мелких условностей.

Отпустив запястье Арона, София бесстрашно шагнула ещё ближе к столу и протянула Ротштейну свою тонкую руку для пожатия, сразу спокойно выкладывая своё единственное условие:
— Вы отпустите мистера Клейна. В отставку. Живым. Позволите ему перестать на вас работать, когда и если он этого захочет. По первому его слову, прозвучит оно через год или через час, уж это на его усмотрение. Это единственное, что я прошу вас пообещать в обмен на мои сведения. Больше мне ничего не нужно, и я рада вам помочь.

Сама невинность.
Софии казалось, обмен одной жизни на другую — это справедливо. Соответствует рыночным расценкам и общим торговым стандартам. Ей было даже не столь важно, что думал Арон по этому поводу. Что леди не пристало просить за джентльмена, как она смеет хлопотать о нём, так унижаться перед таким человеком... Вот поэтому София его не предупредила, и готова была даже к тому, что больше он не захочет её видеть, если своей наглостью она задела его достоинство и самолюбие. Сейчас было гораздо важнее, чтобы Арон, здесь, в этой комнате услышал ответ своего начальника, как тот ни окажется сформулирован. Он должен быть свидетелем обещанной ему свободы, или точно узнать позицию своего босса в случае отказа. Из тех зыбких открывков, что София успела уловить из их бесед на свиданиях, Арон и сам не был уверен, будет ли ему позволено не то что построить домик у моря, да хоть просто мечтать о нём.

Сделка была очень выгодной для Ротштейна. Никаких письменных следов, никаких затрат, никаких хлопот. Можно не сходить с этого места. В самом деле, не станет же София требовать с него расписки, квитанции или контракта, подписанного кровью? Она протягивала руку, вот так запросто, и своим ответным пожатием он может продемонстрировать силу, взять и сломать ей все пальцы так, что она больше не сможет играть, и её существование потеряет всякий смысл. Но София так и стояла, с ладонью над всеми этими бумагами, и ничего не просила для себя. В случае отказа — сам Арон всё равно уже знает про мистера Финли. В случае согласия — ну какими неудобствами могло это обещание обернуться для самого Николая Ротштейна? Во-первых, он мог вышколить себе нового помощника, с его средствами он мог открыть целый колледж по подготовке таких расторопных Аронов. Во-вторых, он мог обмануть Соню. И не отпустить Арона никогда. Как она его проверит? Как будет предъявлять задолженность, если вообще узнает о нарушении условий? Придёт сюда и станет лично топать на него ножкой, или отправится в суд, или в прессу?.. Чушь. И сам Ротштейн, и София — они оба прекрасно знали, что этого никогда не произойдёт. Сразу становилось ясно, как мало она понимает в большом бизнесе, какую безделицу просила она в обмен на ценные сведения.

Нормальная женщина попросила бы что-нибудь бриллиантовое, ну или золотое на худой конец. Нормальная пианистка потребовала бы похлопотать ей запись пластинки в студии, или концерт в приличном месте. Или, например, уютную квартирку где-нибудь на Риверсайд-драйв (желательно, в том же доме, где жил маэстро Рахманинов), где София выглядела бы органично, разгуливая в нарядах от Рут О'Доннелл и принимая тех гостей и так часто, как сама бы пожелала. Это разумные условия торга, выполнение которых легко проверить — эти награды либо есть, либо их нет. А Соня требовала странного. Одного слова, которое может быть ровным счётом ничем не подкреплено и не обеспечено, и которое она никогда не сможет предъявить ко взысканию. Она договорила и снова стала считать такты.

Отредактировано Sophia Cohen (2025-09-25 23:25:23)

Слушая, как мистер Ротштейн думает, считая такты очередной паузы в их беседе, София сама тем временем прикидывала, что если этот человек в самом деле сейчас сломает ей пальцы, лишит возможности делать то единственное, что она умела и хотела делать всю жизнь, то как при таком развитии событий ей было бы лучше покончить с собой? Из всех вариантов, решила она, утопиться в Гудзоне казалось самым оптимальным. Застрелиться ей было не из чего, и едва ли Арон сочтёт такой подарок романтичным, особенно после сегодняшней ночи. Повеситься со сломанными пальцами тоже будет неудобно, а глотать мышьяк просто не хотелось, и Мирель Вайс ни за что не согласится запрятать его в пероги с грибами, которые так любила её внучка. К тому же, София не умела плавать и предполагала, что так получится быстрее. Но тогда мистер Ротштейн поднялся.

Он и до сих пор заполнял всё пространство в кабинете, а теперь комната как будто сжалась вокруг его массивной фигуры, которая встала так близко, что почти весь обозримый мир Софии состоял из Ротштейна. Она чувствовала нотки его одеколона, могла разглядеть одинокую пылинку на бузепречном костюме. В его движениях была такая сытая, уверенная неспешность, как у льва, который только что обглодал одну косулю до костей, и пока ещё не дозрел до десерта, а потому готов был с присутствующим десертом добродушно побеседовать. София была уверена, что ему слышно её сердцебиение, потому что по ощущениям оно грозило проломить ей рёбра изнутри. И тем не менее, упрямая и несгибаемая, она не шелохнулась, не отступила хоть бы и на полшага, даже не бросила взгляд на Арона за каким-нибудь ободрением или поддержкой.

София сама заварила эту кашу, сама отдала свою руку пленницей его лапище, ей же самой и доводить дело до конца. Раз уж она предлагала сделку на равных, то теперь кивнула и со своей стороны тоже пожала эту руку, а потом не пыталась высвободиться раньше времени. Она получила, что хотела, Арон услышал обещание и мог теперь им распоряжаться, вне зависимости от дальнейших отношений с Соней. Но тогда громадная рука сжалась ещё крепче, хрупкие косточки в музыкальных пальцах едва не затрещали, идея Гудзона снова стала казаться оптимальной.
Но гордая девочка не позволила и мускулу в лице дрогнуть, вместо этого начала отчёт заново:
— Мадам наняла человека, которого называла мистер Финли.

Как и обещала, она терпеливо и дотошно изложила всё, что знала. Для Ротштейна она вернулась ещё немного назад, до дня передачи Мадам его визитной карточки. Не меняясь в лице и не отнимая руку из стальной ладони, София поделилась реакцией своей покровительницы, упомянула и пощёчину — не затем, чтобы снискать сострадания большого человека, а чтобы точнее передать настроение в лагере его противника и процесс собственной дедукции, ведь именно так она догадалась, что Ротштейн был для старухи серьёзной проблемой. София выложила всё, что слышала от прислуги Мадам, о её путешествии, и какой оживлённой и доброй та приехала, явно воодушевлённая порождённым в заграницах планом мести.

Дальше — как ранее сегодня (или уже вчера?) София приехала в Гринвич-Виллидж за нотами, как учуяла витавшую в доме интригу, как решила разузнать побольше и после своего визита осталась поблизости, что позволило ей разглядеть хороший светлый костюм загадочного гостя. Заготовленный заранее предлог вернуться, два добрых слова с болтливой Рейчел, которые дали ей приметы убийцы и наконец всё то, что она увидела и услышала в замочной скважине.
У Софии была отменная память и она воспроизвела всю услышанную беседу дословно. Как описала своё положение Мадам, как та ругала Ротштейна, на чём свет стоит, и что ответил загробный, драконий голос мистера Финли. Свободной рукой София показала размер саквояжа с наличными и обожённую правую сторону лица.

— Я не уверена, что она подразумевала под персональной премией, — подытожила она свой отчёт, так как в самом деле не видела в тот момент жеста Мадам, и не могла знать про бриллиантовое колье, косвенно обещанное ею мистеру Финли.
Ей важнее было дать понять, что Ротштейн случайно ли, нарочно ли, но нашёл в её лице самого выгодного помощника в сложившемся положении. Пианистка хорошо знала дом, снискала любовь персонала, доверие самой Мадам, была наблюдательной и сообразительной, умела действовать самостоятельно, а главное — она не испугалась ничего из происходящего. Улучила возможность разузнать ценные сведения, затем пришла и сообщила их по мыслимым расценкам. Эффективнее было бы только Софии приехать прямиком к Ротштейну, ну да она не знала его адреса. Хотя если бы и знала...
Интересно, знай она его домашний адрес, как отреагировала бы мадам Ротштейн, что к ней на порог среди бела дня явилась какая-то бедно, хоть и опрятно одетая девица и затребовала видеть её мужа по крайне срочному делу? Представив это, София улыбнулась себе под нос. Не услышав тем временем уточняющих вопросов, она сама добавила следующее:

— Я могу подождать в другой комнате, если вам необходимо обсудить секреты ремесла, — наконец она бросила быстрый взгляд на Арона, и снова подняла глаза на глыбу Ротштейна, всё ещё сжимавшего её руку, — У вас здесь где-нибудь найдётся пианино?
Сколь она могла судить о размерах помещения по внешнему виду здания, лифту и коридорам — наверняка найдётся. Рояли идеально подходят для того, чтобы художественно заполнять такие просторы, даже если на них потом годами никто не играет.

Отредактировано Sophia Cohen (2025-09-27 23:29:54)

По пути к музыкальной комнате вслед за ещё одним мужчиной, который мог запросто её прикончить, София сжимала и разжимала правую руку. Кости были целы, но возмущены, пальцы успели затечь в страшной хватке. Каким-то образом ей удалось не обращать внимания на боль всё это время, как не обращала она внимания на постоянный фоновый страх. Не только и не столько перед Ротштейном или Ароном, который тоже теперь мог думать о ней что угодно, может, хотел наказать за проявленную дерзость, и не перед провожатым, который тоже был высок, широк в плечах и наделён достаточной мускулатурой, чтобы у Софии, в случае чего, не было даже шанса. Странно было бояться отдельных индивидуумов, когда в мире в целом было больше тех людей, кто сильнее её. Как и тогда, в синагоге, просто усилился постоянный, фоновый страх не справиться. С самой жизнью. С каждым выбранным шагом. Но несмотря на этот страх, что-то внутри отказывалось выбирать пути наименьшего сопротивления. София не хотела выходить замуж за работягу-соседа и проживать с ним тихую, предсказуемую жизнь, окружённой пелёнками, кухней, стиркой и рыночной толчеей, как не хотела она просто кротко отчитаться Ротштейну, сделать книксен и лебезить перед ним, что осталась жива. Страх внутри был постоянным, но может он сам напитывал эту необходимость действовать вопреки страху. Делать то, что правильно. Выполнять долг перед самой собой.

Единственные правила игры, которые София понимала — а зачастую и единственные, которые она признавала — были правила игры на фортепиано. Всё остальное казалось вздором, даже если она не проводила времени за философскими диспутами и не проповедовала свою точку зрения. Но оставить всё решать мужчинам, быть для них приветливым, сговорчивым сопровождением — это был вздор. Это было правило, которое только подтасовывало колоду, в нём не было никакого другого смысла, следовательно, его можно было игнорировать. София много об этом размышляла, когда слушала наставления Рут О'Доннелл — как ей следует быть той молодой женщиной, которую из неё лепили. Мисс О'Доннелл тоже рассказывала ей правила — хорошего тона, порядка блюд, ношения вечерних перчаток. У каждого вздоха в жизни могли быть правила, но далеко не все они себя оправдывали.

— Большое спасибо, — София поблагодарила молчаливого провожатого, бесстрастное лицо которого не изменилось в ответ на эту вежливость. Он только зажёг для гостьи свет и удалился. Напитков не предложил, хотя София не отказалась бы сейчас от крепкого чая или даже "Сайдкара". Но она разглядела графин с водой. Заодно испытала несчастную руку, но та справилась с тяжестью хрусталя. Сделав несколько глотков, София наконец смогла сосредоточиться на Стейнвее. Её настроение сразу улучшилось, на душе потеплело. Боль в руке сама по себе ослабла, стоило прикоснуться к клавишам.

Пальто сковывало движения, София стряхнула его с плеч. Всё же, насколько более спокойными были отношения с инструментом. Его свободу можно было бы выторговать просто за деньги, если скопить достаточно. И он не стал бы её упрекать за это. Плохо то, что София уже испытала с Ароном что-то уникальное, человеское тепло, любовь, которое ни один Стейнвей не мог ей дать. Да, пока речь шла о музыке (хотя скорее по музыка шла о музыке), Стейнвей был незаменим, да любое, даже старое расстроенное пианино могло тогда стать верным другом. Но сам Арон виноват в том, что дал ей испытать что-то ещё. Для чего рояли не годились как инструмент. Годились только люди. И они, люди, придумали себе столько странных правил. Это возмущало.

Да, София испытывала сейчас возмущение, и пальцы сами заиграли такого же возмущённого Рахманинова. Измученная правая рука не дрогнула, когда с самого начала мелодия взялась набирать обороты, буквально требовать внимания к себе. Не решившись сделать этого в разговоре, София будто бы музыкой хотела ворваться обратно в кабинет, схватить тех двоих по очереди за грудки и хорошенько встряхнуть. Потребовать вздрогнуть и оглядеться, какими нелепыми были правила их игры. И что чем крепче они держались за них, тем сильнее те сковывали их самих. Да уж, пойти всё это выговаривать им словами — вот это было бы самоубийством, никакой Гудзон не нужен. Покуда правая рука действовала не хуже прежнего, с суицидом можно повременить. Но через клавиши София всё равно продолжала ворчать на них.

Она слышала, хотя скорее почувствовала, как за ней пришел Арон. Не так много секретов было у их ремесла, хм? Тем не менее, София позволила себе доиграть. И потом ещё несколько тактов выдохнуть, снова размять руку. Поднявшись со скамьи, она осталась стоять, не оглядываясь, уверенная, что Арон поможет ей с пальто. В полной тишине он помог. Они могли бы помириться прямо здесь, вон на том диванчике, сегодняшний повод был не хуже любого другого, но и в этом они соблюдали какие-то странные правила. Расправив воротник, София бросила на Арона ровный взгляд и без дальнейших инструкций отправилась вон из комнаты, по коридору к лифту. Весь лифт они молчали, как и по пути сюда, только теперь это молчание было в тональности минор. Выйдя на улицу, София остановилась возле пассажирской дверцы автомобиля и дождалась, пока Арон откроет. Всю дорогу домой они тоже молчали. София наконец позволила себе почувствовать усталость, как тяжелают веки, как наваливается всё пережитое, но не позволила её выразить. Ровно сидела и держала руки на коленях, как школьница, до самого момента, пока автомобиль не остановился на безлюдной улице перед пансионом.

И тогда она протянула руку и коснулась запястья Арона. Совсем не так крепко, как в кабинете. Буднично, только чтобы помешать ему выскочить и снова поухаживать за ней.
— Не надо, не провожай меня, — попросила она и так странно, без единого оттенка в голосе, — Я позабыла новые ноты у тебя дома. Зайду за ними завтра, а то могу рассердить Мадам. Доброй ночи.
После того, что им довелось пережить за этот вечер, хлопотать о нотах и волноваться рассердить Мадам казалось абсурдным. Но не более абсурдным, чем правила игры в мужском мире. Наклонившись, София поцеловала Арона в щеку. Тоже очень буднично. Вышла и вспорхнула на крыльцо, и ни разу не оглянулась.

Отредактировано Sophia Cohen (2025-10-01 01:18:31)

Два дня. Ровно два дня потребовалось Арону, чтобы принести ему имя, биографию и, что самое ценное, привычки человека, который собирался его убить. Николай Ротштейн ценил эффективность, и Клейн, несмотря на свои душевные терзания, продемонстрировал её в полной мере. Информация, полученная от девушки-пианистки, стала ключом, а Арон — рукой, которая провернула этот ключ в замке.

Имя «Финли» и описание уродливых шрамов в криминальных кругах Нью-Йорка не значили ничего. Но стоило Арону закинуть удочки своим информаторам в ирландских кварталах, как всплыло прозвище — «Баргест». Мифический пёс-призрак, вестник смерти. Легенда, которой пугали должников и конкурентов. Оказалось, что у легенды есть вполне реальное прошлое: Эйден Финли, герой войны, получивший свои ужасные травмы в окопах Франции. Идеальное прикрытие. Его официальная деятельность — консультации по безопасности. Хитро.

Николай понял, что лучший способ поймать такого охотника — это не усиливать охрану, а наоборот, создать для него идеальные условия. Сымитировать ту самую брешь, которую тот старательно искал. И "пригласить" его попробовать в нужный момент для самого Ротштейна.

Подготовка к встрече напоминала постановку театральной пьесы. Ротштейн отпустил большую часть своей личной охраны, оставив лишь минимальное количество людей на внешнем периметре, чтобы всё выглядело буднично. В самой квартире остались четверо: он, Арон и Лео с Манфредом.

Никаких очевидных засад. Арон и Лео расположились в смежной с кабинетом библиотеке, за раздвижной дверью, замаскированной под книжный шкаф. Манфред — в тёмном коридоре, ведущем к чёрному ходу. Сам же Николай решил ждать в эпицентре. Он не собирался прятаться. Это было бы ниже его достоинства. Ротштейн сел в своё любимое глубокое кресло из тёмной кожи, которое стояло в самом тёмном углу кабинета, вне полосы лунного света, падавшего из огромного панорамного окна. На столике рядом с креслом он поставил лишь хрустальный стакан и бутылку своего лучшего ирландского виски. Знак уважения к происхождению гостя.

Когда дозорный сообщил, что Финли вошёл в здание через служебный вход, который для него «случайно» оставили незапертым, Николай сделал знак своим людям. В квартире погас почти весь свет. Кабинет погрузился в лунную полутьму.

Дверь тихо скрипнула. На пороге возник высокий тёмный силуэт. Финли двигался с грацией пантеры, абсолютно бесшумно. Николай видел, как он замер, втягивая носом воздух, оценивая обстановку и позволил ему сделать несколько шагов вглубь комнаты, наслаждаясь моментом его уверенности, его предвкушения близкой победы. И только когда Финли оказался в центре лунного пятна на персидском ковре щелчки взводимых курков прозвучали в тишине кабинета слишком громко.

Нико дал Эйдену секунду, чтобы осознать свой провал. Чтобы легендарный Баргест понял, что охотник сам превратился в дичь.

А затем Николай чиркнул спичкой. Огонёк на мгновение вырвал из темноты его собственное лицо и кончик сигары. Он сделал глубокую затяжку, и тлеющая точка стала единственным ориентиром в его углу комнаты.

— Мистер Финли, — голос Ротштейна прозвучал спокойно, почти лениво. — Или мне следует обращаться к вам «Баргест»? Я много о вас слышал. Хотя, признаться, ожидал большего.

Он включил небольшой настольный светильник с зелёным абажуром. Мягкий свет выхватил кресло, столик с виски и насмешливую улыбку на его лице из полумрака. Из темноты выступили Арон и его люди, держа Финли на прицеле.

— Старая карга Мадам Гилберт... — Николай покачал головой, словно разочарованный плохим ходом в игре. — Она и правда думала, что этого будет достаточно, чтобы разорвать наш контракт? Какая недальновидность.

Николай посмотрел прямо на изуродованное лицо убийцы, изучая его с нескрываемым любопытством, как редкий и опасный экспонат.

— Сколько она вам заплатила за мою голову? Надеюсь, вы взяли деньги вперёд. Возврата не будет, понимаете? Её счета в скором времени будут заморожены. Навсегда.

Николай сделал ещё одну затяжку, не сводя глаз с Финли. Он видел, что тот не паникует. Это вызывало уважение.

— Арон рассказал мне о вашем фирменном почерке. Голыми руками. Медленно и мучительно. Весьма... артистично. Вы собирались оказать мне эту честь сегодня?

Он поднял со столика стакан и жестом предложил второй, пустой, своему незваному гостю.

— Не желаете виски, мистер Финли? Вам стоит расслабиться. Судя по всему, ночь предстоит долгая и, смею надеяться, очень познавательная.