Когда Исаак Гольдман сватался к Рут, он не предполагал каких-то перестроек в своем доме – этот дом, порядок, царивший в нем, совершенно устраивали мистера Гольдмана и перемен он не желал. Но в какой-то момент все изменилось. В тот день его невеста нанесла ему визит – разумеется, в сопровождении дяди и с соблюдением всех приличий. Исаак поймал тень, промелькнувшую на лице Рут, когда она оглядела стены, в которых ей предстояло жить. Разумеется, она была слишком хорошо воспитана, обладала безупречной светской выдержкой, так что тень промелькнула и исчезла, чтобы уступить место вежливой улыбке, но Исаак увидел и запомнил. А, увидев и запомнив, много размышлял о том, что дом и Рут не слишком подходят друг к другу, и кто-то из них неизбежно должен уступить и измениться. Менять ее он не желал, Рут нужна была ему именно такой – от завитка волос на тонкой шее, до кончиков ногтей.

Подрядчик и архитектор стояли – сесть им никто не предложил – а мистер Гольдман разглядывал их, позволяя жаркому гневу разгореться внутри. Видит бог, он был терпелив. Ему обещали закончит переделки до свадьбы – и срок вышел, потом попросили еще два месяца – и он согласился, потому что на бумаге план выглядел великолепно. Предполагалась не только заново отделать комнаты, и, в первую очередь, комнаты Рут, но и пристроить к дому просторную террасу и мраморную лестницу подковой, которая позволяла бы Рут выходить в сад прямо из своей маленькой личной гостиной. И что же?

- Господа, вы, вероятно, думаете, что я не умею считать? – ядовито осведомился он, заставив двух мужчин поежится.
Подрядчик был ирландцем, архитектор итальянцем, довольно знаменитым, даже, можно сказать, модным в этом сезоне, и, похоже, двое пройдох спелись.
Исаак был одет для выезда в театр – Рут вот-во должна была спуститься – и трость в его руке вовсе не казалась в этот момент щегольским аксессуаром. Его камердинер, он же доверенное лицо, невозмутимо замер возле дверей кабинета, отрезая провинившимся путь к отступлению, реши вдруг они бежать.
- Смета давно превышена, все сроки вышли, а я все еще не вижу результата.
Архитектор, памятуя о том, что он лицо неприкосновенное, попытался выдавить из себя наглую улыбку.
- Это творчество, мистер Гольдман! Чистое творчество! Я творец, а не строитель и мне нужно вдохновение!
Исаак кивнул камердинеру и тут оказался за спиной у итальянца, а потом его правая рука оказалась прижата к столешнице тяжелым набалдашником трости мистера Гольдмана.
- А если я отрежу вам пальцы, мистер Паоло? Для начала мизинец, а потом перейдем к указательному. Или большому? А вы, Конноли, предпочтете правую руку, или левую? Я готов предоставить вам выбор.

Исаак улыбался, глядя в побледневшие лица своих гостей. Он не шутил, разумеется, он не шутил, речь шла о его деньгах, о его репутации в глазах Рут, так что пальцы – это еще мелочь, это очень по-дружески, если уж на то пошло. Он мог бы сделать так, что эти двое больше никогда бы не увидели белы свет, но тогда терраса оказалась бы недостроенной, а этого допустить было нельзя.
- Вы не посмеете, - нервно пробормотал архитектор, пальцы (на безымянном щегольски золотой перстень) предательски заскребли по столешнице, выдавая ужас мистера Паоло.
- Ошибаетесь, - усмехнулся Гольдман, - захочу – значит посмею. А сейчас, открою вам секрет, я очень, очень этого хочу, потому что я зол, джентльмены, чрезвычайно зол. И не могу определиться лишь с одной деталью…
- Какой? – пискнул подрядчик.
- Нож или топор, дружище, нож или топор.

Появление Рут не застало мистера Гольдмана врасплох – это его дом, и в своем доме он ведет дела по своему разумению, но, конечно, заставило поменять планы. Было бы крайне невежливо с его стороны делать Рут свидетельницей столь неблаговидного зрелища, есть вещи, которые не предназначены для женских глаз, тем более, для глаз его жены. Нет, Исаак не считал Рут эдаким нежным беспомощным цветочком. Кто-то другой вполне мог обмануться, но не он, мистер Гольдман знал, что у этого сияющего цветка стальная сердцевина. Но, когда Рут сказала ему «да», он пообещал себе беречь ее, и, до сегодняшнего дня, исполнял это обещание.

- Ты восхитительна, - улыбнулся он вошедшей жене. – Я ослеплен.
Ее красота и утонченный вкус делали честь ему и его дому. Слуги, поначалу настороженно принявшие появление новой хозяйки, теперь слушались Рут безоговорочно. Прежняя экономка попыталась побороться за власть в этом доме, но Исаак дал своей супруге все полномочия, в том числе, право нанимать и увольнять слуг, и эта проблема была решена. С полного его одобрения – больше всего Исаак желал, чтобы этот дом стал и ее домом. Ради этого он пошел на переделки, весьма недешевые, и это снова возвращало его к проблеме, которую они обсуждали до прихода Рут.

- Мистер Паоло, вы уже знакомы с моей женой. А вы, мистер Мёрфи, нет?
- Не имел счастья, - пробормотал подрядчик, вставая и кланяясь, вытирая красное лицо большим платком.
- Вы говорили о вдохновении, мистер Паоло. Видите, как вам повезло, богиня сошла со своего Олимпа к нам, смертным. Вдохновляйтесь, мистер Паоло, вдохновляйтесь, пока у вас есть такая возможность. Или вы считаете, что красоты моей супруги недостаточно для вашего вдохновения?
В его голосе звучала угроза, которую Исаак и не пытался скрыть.
- Что вы, что вы! Миссис Гольдман прекраснейшая дама Нью-Йорка! Всей Америки!
Исаак махнул рукой, обрывая славословия, пока не выяснилось, что его жена прекраснейшая женщина в мире. С чем он, разумеется, согласился бы, но к делу это не относится.
- Так я могу рассчитывать на то, что между нами больше не будет недопонимания, джентльмены? Иначе…
Джентльмены согласно кивнули, мысленно благословляя миссис Гольдман за ее своевременное появление.
- В таком случае вы свободны… на сегодня.

Джентльмены раскланялись и исчезли прежде, чем мистер Гольдман обошел стол, чтобы поцеловать руку супруги.
- Само совершенство, - шепнул он.
Будь они женаты чуть дольше, Исаак бы, пожалуй, рискнул вызвать неудовольствие Рут, задержав ее в этом кабинете подольше, рискуя опоздать в театр. Внеся в этот безупречный образ немного блеска глаз и припухлости губ.
Камердинер предусмотрительно покинул кабинет, успешно притворяясь слепым и глухим – за это Исаак ему и платил.

Помогая жене сесть в автомобиль, и садясь с ней рядом, Исаак размышлял, следует ли ему дать Рут объяснение той сцене, свидетелем которой она стала. Разумеется, он был в своем праве, и, разумеется, не обязан был давать объяснений, но он желал, чтобы Рут была счастлива. Возможно, то, что на увидела, напугало ее, оттолкнуло, и нужно исправить ущерб, пока это возможно.
Он осторожно накрыл хрупкие пальцы жены, затянутые в перчатку, своими пальцами, нежно погладил их.
- Все хорошо, моя дорогая? Надеюсь, вас ничто не расстроило?
Женщины часто расстраиваются по пустякам, это он хорошо помнил по первому браку, но Рут была совершенно не похожа на Луну.

Исаак не сомневался, что Рут не поступится выдержкой и воспитанием, не опустится до упреков – кто угодно, только не она. Но что в действительности скрывается под этим спокойствием? Это он и пытался понять, всматриваясь в прелестное лицо жены, такой нежной, обманчиво-хрупкой. Но Рут не была красивым призом, позолоченной куклой, как Гольдман смог убедиться уже в самом начале их истории. Чувствительная, как все женщины, она умела, тем не менее, здраво мыслить, и на это здравомыслие Исаак, как ему казалось, мог положиться. Другой бы на его месте сказал: моя жена меня любит, она подержит меня. Он предпочитал другое, иметь право сказать: моя жена меня понимает, она поддержит меня. И, кажется, Рут действительно его понимала.

Да, конечно, их дом должен быть безупречным. А еще в том мире, где, как крысы в сточных канавах шныряют нечистые на руку подрядчики и прочие, подобные им типы, репутация мистера Гольдмана должна быть безупречной. Репутация человека, который не потерпит обмана, заставит заплатить за обман. А репутацию, как подтвердит любой делец, нужно не только заработать, ее нужно время от времени подтверждать, так что все к лучшему. Теперь все работы будут проведены точно в срок и в точности в соответствии с пожеланиями миссис Гольдман, в этом Исаак не сомневался.

Ее рука, затянутая шелком, была теплой и нежной, и, лаская пальцы жены, Исаак испытывал одновременно восторг влюбленного и гордость собственника, а еще умиление от ее слов – о том, что ему не следует перед ней извиняться и оправдываться. Да она романтична, его Рут, кто бы мог подумать. Впрочем, почему бы и нет, отчего не быть ей, молодой и красивой, чуточку романтичной, немного идеалисткой? Будь Рут одинока, это могло бы ей навредить, но она замужем. Он способен защитить ее от всякого зла – во всяком случае, Исаак в это верил. Так пусть идеализм, эта призрачная бриллиантовая пыль, не осыпается с крыльев его феи.
- Как пожелаешь, - тихо, интимно ответил он, целуя пальцы жены. – Ты же знаешь, я сделаю все, что ты пожелаешь.
Сколько мужей клялись в этом своим женам в первые дни брака? А сколько сумели исполнить свои клятвы?

Репортеры крутились возле театра, в надежде поймать что-нибудь интересное для утренних газет, и появление Рут не прошло незамеченным, ознаменовавшись серией магниевых вспышек. Положив ладонь жены на сгиб своего локтя, Исаак добродушно усмехнулся. Завтра туалет Рут разберут до последней нитки, послезавтра ей будут подражать те дамы, у которых нет собственного вкуса, но есть желание быть элегантными. А он, встретив кого-нибудь из своих знакомых и приятелей, непременно услышит: ты счастливчик, Гольдман.

- Мой дорогой Исаак, мой бедный несчастный братец!
Услышав знакомый голос, Гольдман поморщился, как от зубной боли – Сара, старшая сестра Луны.
- Сара, добрый вечер, - сухо кивнул он, но полная женщина в зеленом платье, оттенок которого ей отнюдь не был к лицу, вцепилась в него мертвой хваткой, оттеснив миссис Гольдман, и горячо расцеловала. – Думал, ты с детьми в Филадельфии.
Сару он недолюбливал и при жизни Луны, а уж после ее смерти старался с ней не встречаться. Та, будучи вдовой, похоже, решила, что его вдовство дает ей право вмешиваться в его жизнь с советами, о которых Исаак не просил и с мелкими услугами, которых он не желал. Так же она старательно подчеркивала, что сердце Исаака похоронено в могиле Луны, что он несчастен и не оправился от смерти жены, и никогда, разумеется, не оправится, траур его будет вечным. Исаак любил Луну, но, отскорбев, все же намеревался жить дальше. Более того, был уверен, что его жизнь рядом с Рут будет счастливой. Так что плачущие, трагичные нотки в голосе старшей сестры его покойной жены только раздражали, вызывая желание поскорее отделаться от Сары. И не видеть ее еще лет пять, а лучше десять.
- Рут, дорогая, позволь представить тебе мою родственницу, миссис Сару Левит, вдову полковника Майкла Левит. Сара, это моя супруга, Рут. Ты наверняка слышала о нашей свадьбе. Можешь меня поздравить, я счастливейший из смертных.
Вполне возможно, Сара сейчас грохнется в обморок – ну и прекрасно, Исааку не хотелось опоздать к началу спектакля. Однако, та оказалась крепче, чем он думал, и, оглядев Рут с ног до головы, неодобрительно поджала губы.
- Значит, вот как ты чтишь память нашей дорогой Луны… Но что ожидать от мужчин, вы не способны хранить верность даже за могильной чертой, как это делаем мы, женщины. Я заеду на днях. Уверена, Исаак, твой дом нуждается в твердой руке, ты никогда не интересовался хозяйством, а твоя жена – не в обиду вам будет сказано миссис Гольдман – вряд ли знает, что тебе действительно нужно.

Луна отчего-то всегда робела перед старшей сестрой. Причин Исаак не знал, да и не слишком задумывался об этом, хотя порой ему хотелось, чтобы его тихая жена дала отпор крикливой и напористой Саре. И вот Рут проделала это, да еще с несравненным изяществом, и напористость миссис Левит разбилась о любезную, но непреклонную новую миссис Гольдман, и Исаак солгал бы, если бы сказал, что не наслаждается каждой минутой этого маленького представления.
- Именно так, дорогая, - с удовольствием подтвердил он. – Я доволен. Более чем.
В глазах Сапы читался упрек – как он смеет быть довольным, более чем довольным рядом с молодой, красивой женой, когда Луна лежит в могиле? Как еще земля не разверзлась под его ногами? Как небеса не обрушились на его голову?
- До встречи, дорогая Сара. И правда, было бы обидно пропустить увертюру.
И, не отказав себя в этом законном удовольствии, Исаак поднес к губам руку жены. С восхищением. С благодарностью. С благословением продолжать в том же духе.
Оскорбленный, злой взгляд Сары он чувствовал спиной, что только добавило ему веселья. Кто сказал, будто женщины кроткие и слабые создания? Тот не видел, как Рут Гольдман высоко несет свою изящную головку, сверкая бриллиантами.

Маленький жест нежности от Рут был ему лучшим подарком в этот вечер, и лучше всякий слов убедил Исаака, что между ними все хорошо. В их семье царит мир и взаимопонимание, а это было именно то, что ему нужно. Мир за его спиной, пока он будет завоевывать мир. Рут принимает его, не отталкивает, не отгораживается ледяной стеной, их брак – завидный брак, во всех отношениях. И, почитая память первой супруги, он был счастлив со второй, и не стыдился это показывать всем.

- Вы опасная маленькая кошечка, миссис Гольдман, - шепнул он ей на ушко в темноте. – С острыми, острыми коготками. Восхищаюсь вами.
И это было правдой.
Луну он любил.
Рут он восхищался.
Новое чувство для того, кто видел в женщинах лишь украшение, или средство, но никак не равного себе существа, новая и революционная, и, если подумать, только Рут могла пробудить в нем это чувство
Спектакль только начался, а Исаак уже с нетерпением ждал финала, чтобы иметь возможность увезти свою несравненную жену в их дом, в их спальню, и предъявить на нее свои права.

Происходящее на сцене волновало Исаака сейчас примерно так же, как происходящее либо в Африке, либо в Антарктиде, либо на Луне. То есть совсем не волновало, а вот Рут – да. Его прелестная жена волновала его чувства так, будто ему снова было семнадцать. Волновала намеренно, словно испытывая границы своей власти над ним, и Исаак охотно ей это позволял. Их брак начался с расчета, со сделки, к которой Рут, практически, принудили. Однако она не стала делать из этого трагедию, как поступили бы многие женщины на ее месте. Рут взяла лимон и сделала из него лимонад, и будь она мужчиной, Исаак желал бы иметь такого друга, и опасался бы иметь такого врага, как новая миссис Гольдман. Ему повезло с женой – так говорил Исаак своим приятелям, и те понимающе кивали головой. Конечно, повезло. Рут была молода, богата, хороша собой. Но мистер Гольдман, говоря о своем браке, подразумевал не только это – Рут, кроме всех перечисленных достоинств, была полна жизни, рядом с ней он будто бы сам помолодел. Рядом с ней он снова был полон сил.

- Вот как, миссис Гольдман? – усмехнулся он. – Обсудим это позже. Наедине. Не будем скандализировать общество своим скорым уходом. Все решат, что вам не понравилось представление. Дождемся хотя бы конца первого акта.
Рут посмотрела на него с наигранной чопорностью – но Исаака было не обмануть этим притворно-строгим взглядом. Он уже знал, как умеет мурлыкать именно эта кошечка, и знал, что их близость не доставляет ей неудовольствия. Знал, что она принимает его в их супружеской спальне не только из чувства долга, и это было для него неожиданным и прекрасным откровением. Луна, мир ее душе, была любящей и верной, но страстной ее никто бы не назвал. Отсутствие страсти охотно прощали женам и искали это в любовницах, Исаак же обрел в Рут все. И верность, и понимание, и готовность исполнять супружеский долг с желанием, а не только потому что так следует. Иногда он думал о том, что у них мог бы быть ребенок, каким бы желанным мог бы быть этот ребенок, но гнал от себя эти мысли. Дети у него уже есть. За каждого Луна заплатила муками, увы, дети не появляются как по волшебству, как бы мужчинам ни хотелось думать иначе. Пусть Рут будет принадлежать только ему, пусть ее тело не изменится из-за многочисленных беременностей, талия останется тонкой, а грудь высокой.

Сильные хозяева… Гольдман, улыбаясь, едва заметно покачал головой. Эта фраза льстила его мужскому самолюбию, однако он не обманывался. Рут не вещь, чтобы у нее был хозяин. Не породистая кобылка или чистокровная гончая. И относись он к ней как хозяин, относись он к ней как к вещи, она бы не впустила его в свое сердце – а сейчас, Исаак был уверен, эта дверца приотворилась. Именно благодаря тому, что он свято исполнял свое обещание, данное Рут во время их помолвки – уважать ее и защищать ее. Он не обещал восхищаться ею, но разве можно было ею не восхищаться? Его жена была ослепительна. Его жена была выдающейся женщиной и Исаак, имеющий определённый жизненный опыт, предвидел и предвкушал ее светский триумф. Вряд ли в ближайшие десять лет в Нью-Йорке будет женщина влиятельнее Рут Гольдман.