Арон заказал второй коктейль, чтобы продлить мгновение, но в глубине души понимал, что время неумолимо. Он был хранителем чужого расписания и знал цену каждой минуте. Взгляд на часы - рефлекс от жизни человека, чья жизнь подчинена строгому графику, чужому графику и Арон знал цену времени, умел отсчитывать точное количество минут и часов даже без помощника на запястье.

Его слова о том, что пора провожать ее домой, были данью приличиям, но когда она уронила голову ему на плечо, он был готов забыть и о времени, и о приличиях, и обо всем на свете, кроме ощущения ее волос на своей щеке, аромата парфюма, щекочущего ноздри и приятного давления чужого тела рядом. Конечно Арон не был пуританином, у него были и романы и девушки, с которыми он мог бы развлечься без всего вот этого - свиданий, цветов, приличий. Но с Соней Коэн все было совершенно по-другому. Она сама была другая. Легкая, невесомая, ненастоящая, будто сошедшая из снов, муза, мечта, ангел. Невозможно было оскорбить её земными пороками. Хоть он весь вечер очень старался.

Они допили коктейли быстрее, чем первые. Не потому, что спешили, а потому, что оба понимали: гневить миссис Вайс – стратегия проигрышная. Магия их вечера не должна была закончиться скандалом на пороге ее дома.

Снова оказавшись на улице, Арон ощутил, как прохладный, влажный воздух отрезвляет. Шум и дым подпольного бара остались позади, и они снова были вдвоем в тишине ночного города. Она тут же взяла его под руку, и этот жест, уже ставший привычным, наполнил его теплом.

Соня и Арон шли молча, и не было в этом молчании ни неловкости, ни тягости. Казалось, что в этой тишине их беседа все равно продолжалась. Он чувствовал как её длинные тонкие пальцы сжимают предплечье, чувствовал как она немного припрыгивает на каждом шагу, ощущал тепло её тонкого стана, когда она прижималась к нему ближе от холодных порывов ветра. Такая хрупкая... Арон смотрел, как мокрый асфальт отражает свет витрин и редких автомобильных фар. Он видел этот город тысячи раз, но никогда прежде он не казался ему таким красивым, таким полным обещаний. Каждый квартал, который они проходили, был не просто расстоянием до ее дома, а драгоценными минутами, украденными у реальности. Он старался запомнить все: как ее плечо прижимается к его руке, как тихо шуршит ее пальто, как она иногда поднимает голову, чтобы посмотреть на небо, словно пытаясь разглядеть звезды сквозь пелену облаков.

И тут она задала свой лукавый, птичий вопрос.

– Кстати, а с которого свидания ты сочтёшь уместным провожать даму за полночь?

Арон усмехнулся, не останавливаясь. Она была невероятной. Даже сейчас, после такого вечера, она продолжала играть, дразнить, изучать его. Она давала ему еще один шанс проявить себя, и он был безмерно благодарен ей за это.

– Я думаю, это зависит не от номера свидания, – медленно ответил он, подбирая слова так же тщательно, как выбирал для них кафе, – а от дамы.

Он повернул голову и посмотрел на нее. В свете уличного фонаря ее глаза блестели.

– С такой дамой, как ты, каждый вечер хочется сделать как можно длиннее, – продолжил он, и в его голосе не было ни капли лести, только искренность. – Растянуть его до рассвета.

И он тут же смутился тому, что сказал. Это звучало непривычно. Нет. Он совсем не хочет получить то, что мужчина, обычно, стремится выторговать у дамы. От Сони, кажется, ему хочется чего-то большего.

– Но я также хочу заслужить право на второе свидание, и на третье. Поэтому сегодня я приведу тебя домой вовремя. Даже если мне придется бороться с желанием идти по самой длинной дороге в Нью-Йорке.

Они подошли к ее пансиону. Тихая улица, теплый свет в окнах. Их маленькое приключение подходило к концу. Они остановились у крыльца, и Арон неохотно выпустил руку Сони из своей, улыбаясь самой глупой улыбкой, на которую был только способен. Ему отчаянно не хотелось, чтобы этот вечер заканчивался. Но он дал слово.

Клейн стоял перед ней, держа в руках шляпу, и смотрел на Софью, пытаясь запечатлеть в памяти каждую деталь ее лица. Он был больше не тенью Ротштейна. Он был Ароном Клейном, мужчиной, который только что провел лучший вечер в своей жизни и получил обещание завтрака во вторник. И этого было более чем достаточно.

Арон стоял перед ней, улыбаясь самой глупой и счастливой улыбкой, на которую только был способен. Вечер подходил к концу, и горечь расставания смешивалась со сладким предвкушением их завтрака во вторник. Он слушал ее, впитывая каждое слово, каждый новый пункт в их общем списке планов. Растянуть свидание до рассвета. Он был готов поставить эту цель первой в списке.

Клейн видел, как она шагнула на ступеньку, оказавшись с ним на одном уровне. Видел, как она обернулась. Но он совершенно не был готов к тому, что ее ладони, теплые и уверенные, лягут ему на щеки, и что в следующее мгновение ее губы коснутся его губ.

Мир взорвался.

На одну бесконечно малую долю секунды Арон застыл, ошеломленный ее смелостью, ее порывом. А потом он ответил. Все его самообладание, вся его выдержка, вся его жизнь в роли тени – все это сгорело в одно мгновение. Его руки сами собой легли ей на талию, притягивая ее ближе, и он целовал ее в ответ с той же отчаянной нежностью, с какой и она целовала его. Это был не просто поцелуй. Это был мятеж. Их общий бунт против всего, что стояло за их спинами – против Ротштейна, против Мадам, против их собственных жизней, в которых так мало было места для простого, безрассудного счастья.

Когда они наконец отстранились друг от друга, чтобы вдохнуть воздуха (казалось, что только лишь это было причиной, если бы не зависимость человеческого тела от кислорода, они бы так и стояли целуясь), он все еще держал ее, чувствуя, как часто бьется ее сердце – или, может быть, это было его собственное, уже не разобрать. Клейн смотрел в ее огромные, потемневшие глаза и не мог вымолвить ни слова.

– Я оставила твой букет!

Ее восклицание было таким внезапным, таким по-детски огорченным, что выдернуло его из оцепенения. Он на мгновение растерялся, пытаясь вспомнить, о каком букете идет речь. Ах да, фрезии. Они казались чем-то из прошлой жизни, так много всего устало произойти за этот не долгий вечер.

Он мягко улыбнулся, его большие пальцы поглаживали ткань ее пальто на талии.

– Это пустяк, София. Совершеннейший пустяк. - он широко улыбнулся её непосредственности и в то же время дамской дальновидности. О да, он хотел прислать ей новый букет. Арон был готов бросить к ее ногам все цветы Нью-Йорка, если это сможет порадовать Соню, если это поможет этой улыбке никогда не покидать прелестные губы. - И да, я хочу, - он помедлил, разглядывая её в полумраке улицы. – Доброй ночи, София, – его голос был хриплым. Он осторожно разжал объятия, но продолжал держать ее руки. – Я пришлю тебе букет. И письмо, - все еще не отпуская ее руки он поднес их к губам и поцеловал, смотря ей в глаза, а после, очень нехотя, но все же, отпустил.

Он знал, что должен. Арон смотрел, как она нашла в сумочке ключ, как с последней, быстрой улыбкой скрылась за тяжелой дверью пансиона. Щелкнул замок.

И Арон остался один.

Стоял на пустой, тихой улице еще с минуту, глядя на закрытую дверь, еще какое-то время подождал пока в одном из окон не замаячил мягкий оконек то ли от киросинки, то ли от тусклой настольной лампы. Клейн коснулся своих губ, все еще ощущая ее вкус. Затем он медленно повернулся и пошел прочь.

Он шел по ночному Нью-Йорку, но не видел его. Арон был целиком погружен в свои ощущения. Прохладный, влажный воздух остужал его горящее лицо, но не мог остудить то пламя, что она зажгла у него внутри. Каждый шаг отдавался в его теле отголоском ее поцелуя, ее прикосновений, ее голоса. Это было тихое счастье. Не оглушительное, не показное, а глубокое, теплое, светящееся где-то в самой глубине его существа. Он не думал о Ротштейне. Страх, который сковал его в кафе, казался теперь далеким и незначительным. Что бы ни случилось завтра, у него был этот вечер. У него было обещание завтрака. У него был ее поцелуй. Арон улыбался сам себе, как дурак, глядя на отражения фонарей в мокром асфальте. Он не знал, куда приведет эта дорога, но впервые в жизни ему было не страшно идти в неизвестность. Потому что теперь он шел не один.