Апрель прибыл в Нью-Йорк мелким дождиком. Таким, что вообще неясно, есть ли смысл открывать зонтик. Он шуршал едва слышно, когда София проснулась, как просыпаются девушки после ночи в салоне и дня в синагоге: слегка удивлённой, что она всё ещё жива, и искренне благодарной за это. Потом дождь ещё полдня висел в воздухе несуразной мокрой пылью. Но к тому времени, как София села перед зеркалом с миссией, выглянуло робкое весеннее солнце и кое-как просушило город.

Она оглядела свои владения и запас своих женских сокровищ. Инвентарь был скромен, как вся её комната, как вся её жизнь. Коллекция, собранная от случая к случаю: подарки бабушки и ближайших соседней на прошлые праздники, находки по скидке, наследство от матушки (изящная подвеска и маленькие сережки) в маленькой резной шкатулке — память об отце, о Варшаве. Всё было достаточно дешевым, и совершенно бесценным, даже единственный тюбик помады, которой в нём оставалось на два применения. И бутылка розовой воды — осталась от постоялицы, которая удачно вышла замуж и побросала чуть не половину своих пожитков, когда съезжала. Этой розовой водой София недавно умывалась, а с помощью остальных сокровищ теперь должна была превратить себя в само очарование.

Встретившись с собой взглядом в зеркале, она как-то интересно, по-новому улыбнулась и кивнула сама себе. Да, ей хотелось очаровать Арона Клейна, хотя бы только потому, что раньше ей как-то не приходило в голову ставить перед собой такой задачи. И вчера он так смотрел, будто начало уже положено и она уже преуспела. Хотелось не просто пойти пить чай, а пусть хотя бы на полвечера почувствовать себя той героиней романа, в котором не обязательно всё заканчивается эмиграцией. Тронув бледные щеки румянами — самую капельку, и растереть, чтобы не было видно румян, только румянец — затем стратегически и скупо нанеся пудру, София принялась вытаскивать заколки, которые закрепляли волну в её волосах, назначенную красиво обрамлять лицо. И эта волна даже удержалась! В салоне с этим помогала одна из горничных Мадам, сама София редко решалась на такие подвиги, чтобы и щипцы раскалить на плите, и всё остальное.

Постучав, вошла Мирель.
— Платье готово, — сообщила она деловито, вешая плечики на дверцу шифоньера, — Я прихватила в талии, тебе будет как раз. А ещё вот.
Платье недавно отдала миссис Шварц, говорит, её Розочку так разнесло после родов — едва ли она в него влезет в ближайшие десять лет. Оно уже несколько недель лежало у бабушки в корзинке для шитья, где скапливалось рукоделие на случай долгих зимних вечеров, но по такому поводу миссис Вайс пересмотрела свой график и села стрекотать швейной машинкой сразу после завтрака (в обмен Софии пришлось взять на себя не только посуду, но и всю уборку).
Однако, вовсе не платье было главным героем предстоящего ансамбля, как выяснилось.
У Софии в руках оказался конверт оберточной бумаги. Пока она его разворачивала, Мирель добавила, как бы между прочим:
— Я их отложила, думала, будет подарок на какой-нибудь повод. С другой стороны, вот повод и наступил. Только ты обращайся деликатно, они как чёртова паутина.
Это была пара чулков. Тончайших, шёлковых, на вид — готовых пустить стрелку от лишнего вздоха, от лишнего взгляда на них, просто от мысли не в том направлении. Доллар за пару, если не больше. Немыслимое расточительство. Самая роскошная вещь в этой комнате, если не в этом доме. Если не во всём Нижнем Ист-Сайде. София подняла наконец ошарашенный взгляд.
— Бабушка, но это же слишком...
— Не слишком, — безаппеляционно отозвалась Мирель. — Это подарок.
Софии казалось, у неё есть весомый аргумент, который должен был разъяснить вопрос чулков, и заодно успокоить её бабушку, как старшее поколение, отпускавшее её на свидание без сопровождения.
— Но он же их не увидит! То есть, не целиком.
— Лодыжку увидит. А во времена моей мамочки за лодыжку стрелялись на дуэли, и не просто так. За твою бы точно стрелялись. Кроме того, важно не то, что он увидит или не увидит. Важно то, как ты себя будешь в них чувствовать. Иногда нет лучшего украшения, чем просто знать, что ты в шелковых чулках. Надевай и не спорь.
София неосознанно задержала дыхание: пока скатывала невесомую ткань, пока надевала, пока пристёгивала чулки к поясу.
Затем платье. Мягкое, обнимающее, чуть подлатанное, но гордое, как герцогиня в изгнании. Оно было мягкого персикового цвета, и в сочетании со светлыми кудряшками Софии, готовый образ в зеркале ей самой напоминал десерт, персиковую Мельбу. Она его никогда не пробовала, его как-то раз подавали в салоне. Пока она крутилась перед зеркалом, и осторожно пробовала наступить и не повредить при этом чулки, Мирель исчезла и снова появилась, и снова с подарком.
Это был изрядно потертый флакон.
— Эдгар привёз мне из Парижа, на нашу свадьбу, — коротко и негромко сообщила Мирель, и с её слов София определила, что этот флакон старше её самой. В нём плескалось на самом донышке.
На этот раз София даже не нашлась, что сказать, чем опротестовать такую щедрость. Взяла только рассмотреть этикетку: «Jicky - Guerlain». Мирель осторожно открыла флакон и посадила по капельке Софии за ушком, сзади на шею, под самой кромкой волос, и на запястья.

Тем временем, не было ещё и половины шестого. Образ был готов, и улучшить то совершенство, что доступно было к созданию в этой скромной комнате, не под силу было бы никому. От нечего делать, София отправилась к роялю в гостиной. Там сейчас не было никого из жильцов. Думая про предстоящий вечер, Арона, наступление весны, поручение Ротштейна, судьбу Мадам, София пальцами перебирала мелодии, начиная и бросая, просто чтобы немного успокоиться. Она волновалась, но это волнение было таким приятным, что вскоре пальцы сами сделали выбор в пользу «Вальса цветов». Она улыбалась тому, как с движениями её рук теперь веяло духами, загадочной лавандой с розмарином и ванилью. Она ещё не была покорена мистером Клейном, но ей очень хотелось попробовать и покорить его, очень нежно и трепетно, и она чувствовала себя готовой к этому. Были тому виной чулки, платье, парфюм или Чайковский — кто знает.

Строго в шесть Мирель прервала её крещендо.
— Он здесь, — отрапортавала она, — В костюме, в шляпе, симпатичный такой.
Увидев, что София поднялась, Мирель махнула рукой.
— Куда вскочила? Сиди и дай человеку подождать и помучаться. Он должен сам пропустить себя через все круги ада. Подумать, что ты передумала, или заболела, или я, старая грымза тебя не отпускаю. Им это полезно. Пять минут ему хватит. На шестой минуте, когда он уже планирует наложить на себя руки, ты встаёшь и выходишь. Ключ не забудь. И не стой на сквозняках.
Строго по этой инструкции, София в самом деле вышла на крыльцо в 6:06pm.

Отредактировано Sophia Cohen (2025-07-20 00:42:14)

В своей жизни София очень остро ощущала, насколько невластна она над происходящим. Её и таких как она выгнали из страны, с континента. Только преодолев половину планеты ей удалось обрести нормальную, даже если скромную и даже где-то стеснённую жизнь. Но и в этой жизни власть над её собственнуй судьбой обычно принадлежала кому-то другому. Она была зависима от аккуратной платы жильцов пансиона, от Мадам, теперь от Ротштейна. Последние двое с их возможностями могли прихлопнуть её, как лишнего мотылька, в любой момент. Это гостеприимное государство так же в любой день могло решить, что слишком много ресурсов уже было затрачено на беженцев. К власти могут прийти такие же, как в Европе, и снова погнать прочь неугодных, виноватых лишь в том, что родились. Простой донос на пансион мог закончится скверно.

Но сегодня она чувствовала в своих длинных тонких пальцах крупицу, хрупкую паутинку власти. Над Ароном. Над его настроением, над выражением его лица и тембром его голоса. Он так очаровательно нервничал, так трепетно говорил комплименты — именно ей, не её игре на пианино, не музыке, которую она извлекала из инструмента, а просто Софии, какой она предстала перед ним. Арон так говорил и так смотрел, будто ничего от неё не ждал, кроме следующей улыбки и блакосклонного слова.
В её власти было расстроить его или сделать счастливым. Ей нравилось наблюдать, каким он был рядом с ней, и это было пьянящее ощущение: знать, что именно она вызвала его улыбку, и такие слова, и план их свидания, и милый букет цветов, к которому Софию наклонилась вдохнуть аромат и дать лепесткам задеть кожу на её щеке. Ей хотелось продолжать делать его счастливым, хотя бы на один вечер. Быть может, так женщины и становятся охотницами за чужими сердцами. София раньше только читала, но не догадывалась, какое это увлекательное, лестное занятие, как приятно просто существовать и одной улыбкой скрашивать кому-то несколько часов. Быть для кого десертом после долгого дня или даже просветом в трудной жизни.

— Арон, вы в самом деле всё продумали. Я полагаю, джаз звучит ещё лучше под яблочный штрудель, так что сегодня я с радостью последую вашему плану, — она улыбалась и старалась, чтобы эта улыбка получалась ободряющей, — К чему теперь всё менять? Если вы настаиваете, я постараюсь придумать какие-нибудь другие капризы, которые вам может быть приятно исполнить.

Она могла бы просто положить ладошку на его локоть, но вместо этого София осмелела и почти обняла все его предплечье. От Арона Клейна тоже веяло каким-то мягким и чуть терпким ароматом, только она не могла знать, одеколон это или что-то ещё из непознанного мира мужского ухода за собой. Но ей было приятно находиться рядом с ним, вот так опираться на его руку, идти на такое серьёзное свидание с джазовым квартетов и флёром загадочности. Тот, из братьев Камински, тоже водил её на чай, только это было днём, здесь недалеко, был в самом деле только чай, и разговоры их как-то сами собой неизменно возвращались к ценам на хлеб и на жильё.

Сегодня же София чувствовала себя почти богачкой, у которой нет и не может быть таких забот. У неё были шёлковые чулки, капля французского парфюма за ушком, джентльмен рядом и впереди вечер, от которого можно было ожидать чего угодно, только не разговоров про цены на жильё. Арон похищал её в какой-то другой мир, и София охотно позволяла ему это сделать, а маленькие женские хитрости придавали её походке и осанке особенного изящества. Сегодня она не была уставшей, а все силы готовила одать в распоряжения того приключения, которым был Арон Клейн.

Они неспешно гуляли, потом проехали несколько остановок на трамвае до МакДугал-стрит. В трамвае было много людей и София по прежнему держалась за Арона вместо того, чтобы держаться за поручень. Как она сама его заверила, так ей казалось гораздо надёжнее. По пути, обменявшись любезностями о погоде и здоровье миссис Вайс, они говорили о вчерашнем концерте, послужившим их знакомству. София рассказала вскользь о предназначении таких мероприятий, избегая при том углубляться в не самую романтичную тематику погромов и того, как сложно было некоторым построить жизнь заново. Вместо этого она говорила о музыке, и совсем не заметила, как увлеклась, и не распознала у Арона признаков, что он заскучал.

—... А "Лучнный свет" Дебюсси мне всегда напоминал восход солнца после дождя. Даже после шторма. Знаете, после такой ночи, когда кажется, что наступает конец света, так всё рвёт и мечет, громыхает гроза, льёт как из ведра, и где-то совсем рядом с вами история меняется не в вашу пользу. И такую ночь вы может даже провели без крыши над головой и опасались за свою жизнь. Но вот всё стихло перед рассветом, вы остались живы, и восходит солнце, даже если ему ещё нужно пробираться через остатки облаков.

Так она успела рассказать о каждом номере своей программы (кроме заказа Ротштейна и еврейской специфики в конце). От МакДугал-стрит снова гуляли, всего два поворота. В этом дивном новом мире джентльмен подавал Софии руку выйти из трамвая, а по прибытии в кафе помог ей с пальто, подвинул стул. Она могла бы к такому привыкнуть. В кафе был приглушён свет, постелены накрахмаленные белые скатерти, сложены салфетки, обслуживали вежливые официанты, а джазовый квартет искусно создавал атмосферу полного взаимопонимания.

— Но я вас совсем заболтала, Арон, — спохватилась София, когда он сел напротив.
Переплетя перед собой пальцы, она оперлась на них подбородком, разглядывая молодого человека и попросила, немного наклонив голову вбок, как птичка:
— Расскажете о себе?

София и не подозревала, какой невинной — а может, и вовсе ангельской — она выглядела в глазах Арона. В собственных глазах она казалась себе вполне практичной молодой особой. У неё был талант, но без средств и полезных знакомств этот талант блистал довольно тускло, как драгоценный камень в грязи. Бедность сама по себе нелицеприятна, чаще всего. Заставляет сталкиваться с самой плачевной стороной жизни чаще и выдерживать её дольше. Сколь бы ни старались кумушки-соседки вязать салфетки, вышивать скатерти и собирать средства на благую цель, всем эти приданым было не прикрыть трудность выживания от получки до получки, перенаселение, тесноту, эпидемии, смерти от недостатка денег, которые заплатить врачу. Эта страна приняла их, но во многом предоставила иммигрантов самим себе, а кое-кто ещё и смотрел с недоверием, дескать, понаехали тут. Нью-Йорк не резиновый.

Так уж вышло, что из всей Нью-Йоркской богемы Софию Коэн присмотрела и прикарманила именно Мадам, которая при малейших признаках непослушания призывала вспомнить, как она подобрала никому неизвестную девчёнку в бедной синагоге иммигрантов, сколько вложила в неё трудов... А в последнее время намёки стали ещё тоньше и напоминали бритву. В чём-то София, безусловно, была наивна, но она никогда не была дурочкой. В салоне не иссякал алкоголь — даже теперь, когда прогремел закон. В салоне играли на деньги, появлялись те, кто имел к богеме весьма косвенное отношение, и кто не чурался увести эту богему за руку на выход, а иногда и вовсе по скрытой лестнице на верхний этаж. Мадам не занималась проституцией. Это было бы слишком в лоб. Но молодые актриски, манекенщицы, начинающие певички иногда верили, что в верхних комнатах проходят прослушивание. В этом смысле София была на особом положении, хотя, быть может, за благосклонность пианистки Мадам просто мало предлагали до сих пор.

Всё это София наблюдала и не могла не видеть, что салон нарушает регулярно сразу несколько статей законодательства. Нарушал и раньше, и ему никогда и ничего за это не было. Закон в салоне Мадам звучал как-то неубедительно. Сухой закон — тем более. Возможно, потому что конгрессмен, который в утренней речи по радио горячо призывал нацию перейти на виноградный сок, вечером в салоне допивал графин виски едва ли не в одно лицо. Либо же потому, что окружной судья был замечен за карточной игрой и, что гораздо важнее, за громоздким проигрышем. Или же потому, что комиссар полиции Нью-Йорка отбыл с вечера и утащил с собой подающую надежды актрису, которой едва исполнилось 16. Складывалось впечатление, что для Мадам законы не писаны.

А её знакомство с Ротштейном служило лишним доказательством, что София находилась на волосок от закопанных в Центральном парке трупов — во всех смыслах. Но сейчас они с Ароном об этом не говорили. Она делали вид, что у них может быть своя жизнь, незамутнённая, нормальная. Потайная от их покровителей и суровых реалий наступившего ревущего века. В дороге говорили о музыке, теперь джентльмен рассказал свою биографию, которая на самом деле не так уж отличалась от истории самой Софии. Разве что у Арона были другие хобби, и другие назначения вместо салона. Мистер Ротштейн был так же добр, очевидно, как Мадам.

Прежде, чем Софии как-то откликнуться, Арон предложил ей сигарету.
Своим прямым, внимательным взглядом она посмотрела на упаковку, как на редкую птицу.
— Миссис Вайс не любит запах дыма. Всё приговаривает, что не хочет видеть меня с сигаретой, — сказала она с улыбкой. — Наших гостей она отправляет курить на балкон.
Это можно было трактовать как отказ и, вероятно, так и прозвучало. Потому что так задумывалось. София дождалась, пока Арон закурит, и только тогда добавила, как воплощение невинного коварства:
— Но мне давно хотелось попробовать.
Вместо того, чтобы обратиться к предложенной пачке, она положила руку на его запястье, пальцами накрывая пульс, и потянула через стол ближе к себе. Наклонившись, поймала губами незажённый конец в его пальцах.  Вдохнула совсем чуть-чуть. Ощущение дыма во рту, и как он скользнул глубже, было странным — не таким, как дышать этим дымом в прокуренном салоне, но София всё это затеяла не потому, что ей в самом деле хотелось распробовать табак и все примеси. Она так и не отпустила запястье Арона, пока повернула голову в сторону, улыбнулась, плотнее сжимая губы и подавляя кашель, который был бы очень красноречивым, если бы не был таким очаровательным.

Вернув ему теперь немного шкодливую улыбку, как будто они вместе совершили какую-то будоражащую шалость, София наконец отпустила руку Арона и вынесла лукавый вердикт:
— Думаю, я пока не распробовала.
После ей пришлось немного отклониться: официант принес их заказ, и любезно присовокупил вазу для её букета. София была довольна своей выходкой, в которой не было ничего, кроме скандала соприкосновения рук и катарсиса кончиков его пальцев возгле кромки её губ. Как ни в чём ни бывало, она занялась поданным угощением, и вернулась в разговору после этого антракта с сигаретой.

— Когда я увидела вас впервые вчера, — начала она спустя несколько секунд тишины, — я решила, что вы его адвокат. Это из-за костюма. Он вам очень идёт. Делает вас похожим на выпускника Гарварда. А я не сомневаюсь, что вы могли бы им быть.
Комплимент был сделан так, как будто его отмерили по аптекарским весам: без перебора, с точностью до миллиграмма мужской самооценки. Потому что мужчины любят комплименты не меньше женщин. Просто боятся, что это будет видно. Мирель Вайс всегда говорила: "Хочешь добиться своего от мужчины — скажи ему, что он умён. Даже если это неправда. Особенно если это неправда." София сейчас не хотела ничего добиться. Её целью было не выгода. Просто... сделать Арона счастливым. Хоть немного. Хоть сегодня. Потому что костюм ему в самом деле шёл. И потому что в этот вечер она хотела быть той самой женщиной, которая улыбается через сигаретный дым, говорит мягким голосом о музыке и не спрашивает, в какой карман спрятан револьвер.

Отредактировано Sophia Cohen (2025-08-05 22:49:40)

Обычно мужчин не интересовало, что София имела сказать, и они не просили её о чём-то говорить. Просили играть. Заказывали какого-нибудь Рахманинова, или Моцарта, слушали, щурясь от собственной одухотворённости, и потом совершенно не уточняли, что в этой музыке чувствовала сама София. Считалось, что пианистка чувства туда вкладывает, а не испытывает. Даже неудачник Харроу, хлипкие посягательства которого кое-как тянули на кратковременное романтическое приключение, предпочитал декламировать сам, будь то описание закатов в Калифорнии восторженным шёпотом или слабенькие стишки, где рифомалось "lovely view" с "adore you". Иногда, по сценарию Мадам, Софию просили рассказать о погромах, и не забыть завершить пронзительную трагедию счастливым американским избавлением.

Впрочем, именно поэтому София была так мало привычна к подобному вниманию к своей персоне вне фортепиано. Чтобы джентльмен так смотрел, так улыбался ей — причём, ей настоящей, не только салонному образу бренда Мадам, не исполнительнице любимого ноктюрна, — и не требовал ничего, только слушать её, и даже не её музыку. И это не звучало, как если бы он просил развлекать его словами вместо игры. Арон как будто не мог насмотреться, наслушаться, надышаться. Это льстило. Обезоруживало. С непривычки, просто засчёт того, какой малоизведанной была эта территория, на секунду это даже пугало. Быть перед ним настоящей, без фортепиано в качестве подпорки, а просто собой. Почти как быть голой. Может, он даже смотрел бы на неё так же, если бы она совсем-совсем не умела играть. Даже если бы она не знала разницы между бемолем и диезом. А может, особенно тогда.
София, пусть и весьма довольная своим успехом до сих пор, вполне очарованная галатным вниманием, всё же не считала, что её слова так дорого стоят.

Опустив взгляд с несколько смущённой улыбкой, она съела ещё ложку мороженого, кончиком языка слизнула белую каплю с уголка губ, и наконец призналась.
— Арон, — она произносила его имя с той нежностью, с которой минуту назад держала его руку, — Честно сказать, лучше всего мне даются разговоры о музыке. Но сегодня, здесь, с вами… мне не особенно хочется обсуждать других мужчин. Даже если они только композиторы. И даже если большая их часть давно умерли.

Она позволила себе лукавый взгляд и смешок. Если Арон не собирался ревновать её к Шопену, Бетховену или Чайковскому — так это напрасно. Играя их произведения, она будто прикасалась к ним — страстно, искренне, отдаваясь им и требуя взаимности, которую обычно получала. Каждого из великих маэстро София воображала через их музыку, мысленно общалась с ними, и если бы не ощущала с ними скандальной по глубине эмоциональной близости — то она не смогла бы их играть. Во всяком случае, не так, как умела их играть София Коэн. Все они были куда более успешными любовниками, чем тот же Элиас Харроу. Но у Арона было неспоримое преимущество перед всеми: он в самом деле был здесь и сейчас, живым и настоящим, тёплым на ощупь и таким трепетным в обращении. Как если бы она в самом деле была феей или ангелом.

Покончив со штруделем, София отставила тарелочку, и взялась за чайник, чтобы разлить для них обоих душистый чай, пары которого вплелись в остатки сигаретного дыма. Уютная забота бывает интимнее прикосновений.
— К тому же, почему вы так уверены, что вы мне менее интересны, чем я вам? — с этими словами она выразительно придвинула Арону его чашку, — И что мне не хочется послушать вас и узнать всё самое сокровенное?

Может, ей хотелось так ласково дразнить его, чтобы спуститься с небес в его глазах, снять крылышки феи в гардеробе этого кафе, остаться плотской женщиной, с руками и губами, с вопросами и желаниями, флиртовать в своё удовольствие. Раз они украли этот вечер из собственных жизней, куда так трудно могло быть вписать... Что бы то ни было, что может начинаться со штруделя в полумраке. В конце концов, ей же в самом деле хотелось его соблазнить, а не тольско восхитить. В этом был азарт. Как играть "Вздох" Листа, где сплошные скрещённые руки, перебрасывают друг другу мелодию.

— Например, если бы Гарвард не был недостижимым. Если бы не было ничего недостижимого, какой бы вы построили свою жизнь? Скажем, если бы не было мистера Ротштейна... — уловив на этих словах взгляд Арона, София поторопилась мимолетно коснуться его руки, чтобы успокоить, и добавила: — О, я не имею в виду ничего трагического. Просто, если бы он завтра отправился на покой. Выращивать орхидеи. Писать мемуары. И торжественно отправил вас в отставку, на свободу. Куда бы вы подались тогда?

Для Софии это всегда было очень важно. Помнить, что Мадам — не вечное, вездесущее божество, от которого никуда не деться. И даже не будь она такой скверной старухой, нельзя было бы всю жизнь цепляться за её юбки. Доброта сильных мира сего не может быть оковой и привязью, бессрочным контрактом до конца дней, чьи бы дни не сочлись раньше. Если она была интересна Арону вся, не только музыка в её пальцах, то и Софии взаимно было интересно в нём всё то, что не служило Ротштейну.
Она всё ещё давала ему время на раздумья, продолжая так же мягко но настойчиво пробираться в него глубже. Её слова звучали легко, почти игриво — но слишком искренне, чтобы быть шуткой:
— Мне кажется, вы можете спланировать не только такое чудесное свидание, как это. Но и чудесную жизнь. Если вам трудно спланировать её для себя… потренируйтесь на мне.

Он мог не быть, как сам считал, выдающимся танцором или выдающимся мечтателем, но София не была Арону судьёй, потому что и сама редко себе позволяла и то, и другое. Танцевать ей приходилось, как и ходить на свидания, но те свидания не были настолько чувственными и настоящими, да и те танцы — даже когда не были праздником в синагоге — так или иначе тоже оказывались про цены на жильё. А мечтать... Мечтать, стирая белье или намывая полный пансион посуды, должно быть, так же сложно, как мечтать, закапывая трупы в Центральном парке. Голова не тем занята.

Но сегодня они с Ароном не только похитили друг друга из обыденности, но и позволили себе воображать то будущее, которое было бы целиком подогнано под их мерки. София уже делала это раньше, понемногу, и ей интересно было наблюдать за лицом своего кавалера, который, кажется, впервые позволял себе самые невинные фантазии. Не про миллион долларов в банке, не про особняк на Лонг-Айленде, не про новый город, названный его именем, а про отшельническую глушь и покой под звуки рояля.

Конечно, это не было прямым, откровенным предложением руки и сердца, это было всего-лишь завуалированным предложением домика и моря — и то, пока лишь в воображении, без единой гарантии, так как Ротштейн едва ли собирался в самом деле приступать к орхидеям и мемуарам завтра или даже на днях, но для некоторых женщин стать частью чьей-то почти несбыточной мечты так же лестно, как услышать тот самый вопрос.

Тем более, что Софии пришлось бы отказать, будь это предложением. Она думала об этом, пока они танцевали, и осознавая собственную жестокость исподволь поглаживала плечо Арона, на котором лежала её рука, — как бы извиняясь за невысказанный ответ на вопрос, который даже не прозвучал. Ей нравилась его мечта, и он очень остро ощущала необходимость помочь ему в её достижении, но домик в глуши не входил в планы самой Софии, во всяком случае, не в ближайшие лет... пять? Десять?

Её собственные мечты требовали публики, журналистов, критиков, анетрепренёров, студий звукозаписи. То есть, большого города, и даже гастролей по нескольким, быть может, даже в Европе. Она всё ещё верила, что ей доведётся играть в Метрополитен-опере, будут концертные плакаты с её именем — именно её именем, а не "миссис Арон Клейн", будут пластинки и доход. И вот тогда, когда она обеспечит себя, отремонтирует пансион, будет услышна — вот тогда наступит свобода всё это бросить ради домика у моря. Не раньше.

В итоге, даже к лучшему, что мистер Ротштейн в таком добром здравии и расцвете сил. И что Арон так незаменим на своём посту. Они с Софией могут встречаться иногда, чтобы эта мечта о домике у моря теплилась как их общая тайна и, быть может, со временем превратилась в осуществимый план. У них было время, всё время на свете, пусть даже для маленьких людей всё время на свете может легко оборваться с лёгкой руки кого-то посильнее. Но сейчас, в джазовом полумраке, под стонущий саксофон невозможно было поверить, что они вообще когда-нибудь умрут. Момент был настолько совершенным и правильным, что весь мир за его пределами казался таким же, лишённым недостатков. Музыка — почти любая музыка, не только её собственная — вселяла в Софию веру в лучшее.

В данном случае это означало, что и о приличиях можно было думать чуть меньше. В том совершенном мире, что наступил в пределах одного нью-йоркского кафе, ей, конечно, простят, что она улыбнулась и уронила голову джентльмену на плечо до самого окончания размеренных мелодий. София прониклась ощущением уюта, которое бывает в чужих руках, от которых не ждёшь подвоха. И когда Арон привёл её обратно к столику, она на несколько лишних секунд не отпускала его пальцы.

— У вас замечательные мечты, Арон, — она подхватила разговор только теперь, потому что говорить во время их танца казалось кощунством, и их тела куда лучше справлялись с коммуникация без привлечения слов, — Видите, мечтать у вас получается ничуть не хуже, чем работать с мелкими деталями. А от мечты до плана действий очень небольшой шаг.

Улыбнувшись, она снова взяла ещё теплый чайник, снова поухаживала за ними обоими. Для Софии это было так естественно, что за общим столом люди ухаживают друг за другом. Просто потому что могут, без повода, без далекоидущих намерений.

— Свозите меня к морю как-нибудь, — неожиданно смело попросила она, глядя Арону в глаза, и улыбнулась, — Когда потеплеет. И к тому морю, которое вы бы хотели видеть из окна вашего домика, не на Брайтон-бич. Я знаю, что вы очень заняты, но ведь и у вас должны быть выходные хоть иногда, не так ли?

Наверное, это тоже было не совсем по правилам, чтобы леди сама приглашала джентльмена, но счастье Софии в том, что она по статусу и не совсем леди, и ей было легко игнорировать некоторые условности этикета, особенно если ценность тех условностей была сомнительной.

— И я вам обещаю уже сейчас, что когда вы обзаведётесь вашим домиком, я непременно сыграю там для вас что-нибудь, — добавила София перед тем, как поднести чашку к губам.
Пока ещё она не могла обещать ему всю себя и "долго и счастливо" на постоянной основе, но она совершенно точно могла обещать ему встречу в туманном будущем и несколько мелодий.

Как и в танце несколько минут назад, София позволила Арону вести.

Она тоже оглянулась, как оглядывалась от рояля множество раз в салоне Мадам, чтобы беглым взглядом оценить обстановку, выхватить лица, жесты, фасоны платьев, передачу записок или чего-то существеннее. А Ротштейн был, несомненно, существеннее записки. Высокий сам по себе, он ещё и сразу как-то занимал пространство, довлел одним присутствием. Или это Софии так казалось, не меньше чем Арону Клейну, потому что она столкнулась с этой глыбой человека только вчера, и ещё помнила взгляд, голос, и пять тысяч, которые не стоили ему ничего.

Ещё одного взгляда – на самого Арона – ей хватило, чтобы уловить, как всё, что было в этом вечере трепетного, воздушного и тёплого рассыпалось, как карточный домик. Она всё поняла, совершенно не обиделась, и только кивнула. С появлением большого человека джазовое кафе перестало быть только их собственным, маленьким мирком, где можно было мечтать о нормальной жизни, и выбирать эту норму самим. Обстоятельства вторглись в их фантазии, так грубо напомнили о себе, о своей власти над ними. Смешнее было бы только, если бы за соседний столик явилась Мадам с кем-то из своих подельников. Но её дожидаться не стали.
София поднялась, взяла сумочку и букет.
Позволила за собой поухаживать, когда ей подали её пальто, и всё ещё молчала. Ни слова волнений, ни одного укора, ни разочарованного вздоха. Единственное преимущество того, что Ротштейн пришёл на встречу в эту кафе – это значит, весь остальной мир ненадолго от него освободился. Можно выйти на сырые ночные улицы и продолжать мечтать там.

Пока Арон открывал ей дверь, София взглянула на его исказившееся лицо и подумала: как она может принадлежать человеку, который и сам себе не принадлежит, не говоря уже о том, чтобы принадлежать ей? Впрочем, она знала, с кем идёт на свидание. Не с соседом, и не с племяникком миссис Шварц, приехавшим из Чикаго.

На улице снова моросило, но мелко, как водяная пыль. София  вновь обняла предплечье Арона, и некоторое время они шли молча, не сговариваясь решив пренебречь трамваем, если он вообще ещё ходил. Город был желтым от света витрин, окон и автомобильных фар, с вкраплениями цветных вывесок тут и там. Для настоящих гуляк время было ещё детское, даже не все спикизи были открыты. Когда они свернули прочь с улицы со злосчастным кафе, захваченным Ротштейном, София наконец позволила себе покрепче сжать предплечье Арона и с самым серьёзным лицом пошутить:

– Арон, вам нужен профсоюз. Вам лично, одному.

Встретившись с ним взглядом, она улыбнулась. Она ничего не могла для него сделать, и вовсе не думала его осуждать. Ни за его работу, ни за его преданность. У Софии тоже не было другого выбора, кроме преданности. Мадам не собиралась её отпускать, и когда её протеже осмеливалась заговаривать об этом, то в последнее время старуха делала уже совершенно неприкрытые намёки на то, что если есть те, кто поставляют ей алкоголь и ценные сведения, найдутся и те, кто заставит Софию пожалеть о стремлении к независимости. Ротштейн, вероятно, мог бы помочь ослабить позицию Мадам, но что он сам попросит за свои услуги? Не того же самого подчинения, которого требовал от Арона?.. Говорить об этом смысла не было. Всё было слишком понятно.

Тем не менее, София утвердилась в намерении остаться для Арона если ничем другим, то напоминанием о той мечте, что он ей доверил. Домик у моря, крики чаек под звуки фортепиано из окна. Мечты очень важны. Они вовсе не возвышают нас витать в облаках, они якорем держат нас в здравом уме. Особенно если мир вокруг складывается так, что сумасшествие может показаться избавлением. Если у Арона ничего в жизни не было, кроме Ротштейна, то теперь у него может быть она. Свидания у моря, или где-нибудь ещё, и планы на домик. Иначе бедняга похоронит себя заживо, и не в Центральном парке, а в своей службе. София почему-то не хотела этого допустить, Арон не был ей безразличен, чтобы лишить его возможности хоть иногда думать о чём-то ещё. Это была очень эгоистичная отзывчивость с её стороны, ведь ей приятно и лестно было его внимание, как он смотрел, как разговариал и улыбался в её обществе.

– Хотите чего-нибудь выпить? – предложила она осторожно, но Арон так выглядел, что ему бы не помешал двойной бренди, или глоток прямо из горла вместо пузатого бокала. Им не приходилось делать вид друг перед другом, что сейчас такое лекарство трудно будет найти.
Хоть они и гуляли в сторону пансиона, София не собиралась непременно заканчивать вечер теперь, сбегать и не оглядываться, оставлять Арона наедине с тем, что сейчас происходило в нём. Что-то происходило, хотя ей бы не хватило ни мудрости, ни женской интуиции точно определить. Поэтому она просто была рядом, и старалась заново построить тот карточный домик из невинных радостей и фантазий, который Ротштейн так нетактично разрушил несвоевременным появлением.

– Кстати, как вы посмотрите, чтобы в следующий раз не ограничиваться штруделем? – это было, вероятно, не слишком изящно, не в лучших традициях флирта, барышне так откровенно напрашиваться на второе свидание, но Софии было необходимо создать для Арона версию будущего, в котором есть ещё такие вечера. Не сможет же Ротштейн в самом деле настигать их каждое свидание, в каждом заведении?
– Я имею в виду, что вы можете пригласить меня на ужин, ещё до нашего пикника у моря. Или даже на завтрак. Я, знаете, часто свободна по утрам, после салона.
Почему-то София сомневалась, что у Арона нормированный рабочий день, с девяти до пяти. А даже если и так, то Мадам её отпускает значительно раньше, более-менее с рассветом, так что они могли бы чудно попить кофе как-нибудь.

Отредактировано Sophia Cohen (2025-08-14 22:54:35)

– Вот и хорошо, Арон. Не обещайте мне ничего больше, – отозвалась она так же твёрдо и кивнула, – Нам с вами опасно давать какие бы то ни было обещания. У меня тоже теперь это поручение к Мадам, мне нужно его выполнить, и я совершенно не представляю, чего это может мне стоить. Но если до утра вторника всё будет в порядке, вы приходите встретить меня у её дома. Это в Гринвич-Виллидж, знаете, где?

Наверняка знал, если у Ротштейна дела с Мадам, пусть ни он, ни его личный помощник ноги не ступали в её салон. В богемных кругах этот адрес был неплохо известен, а значит, даже постороннему человеку ничего не стоит узнать его. А как вчера выяснилось, Ротштейн был далеко не посторонним.

– И я хожу через чёрный ход, со двора. Вот и договорились, – София сжала руки Арона в своих, улыбнулась, снова уютно и доверчиво заграбастала его предплечье, и огляделась, – А теперь давайте найдём глоточек бренди для вас. Может быть, и для меня тоже. Я уже попробовала с вами сигареты, можете продолжать знакомить меня с пороками. Коктейли я тоже никогда не пробовала.

Несмотря, что была завсегдатаем и даже обслуживающим песоналом технически подпольного заведения, у Софии было до того мало свободного времени, что она вовсе не знала, где искать какие бы то ни было другие запрещённые места, как отличить их от целомудренных кафе, где с января перестали подавать любые напитки крепче молока, как проникать за завесу сухого закона. Ну да насколько сложно это может быть, когда вокруг раскинулся такой город, как Нью-Йорк, и её ведёт под руку личный помощник мистера Ротштейна?

Они продолжали гулять, такая чинная парочка на вид. Несколько минут спустя навстречу им попалась куда менее чинная парочка, двое мужчин, у обоих шляпы натянуты низко на глаза, высоко подняты воротники пальто. Оба повернули раньше, на боковую улицу, хотя скорее подворотню. София с Ароном подошли ближе к повороту, заглянули в него и увидели, как один из мужчин стучит – очевидно условным стуком. Три быстрых подряд, следом два медленных. Затем тихие голоса о чём-то переговорили, неприметная дверь без вывески открылась достаточно лишь для того, чтобы впустить мужчин, в подворотню пролился гул голосов и обрывки смеха, а когда дверь закрылась, всё снова стихло.

София решительно потянула Арона в ту же самую подворотню. Отчего-то ею двигало неумолимое жаление совершить этот поступок, вставить с их карточный домик карту, изображавшую это мелкое, незначительное приключение. Просто побыть ещё некоторое время в мире, где их не тревожили ни Ротштейн, ни Мадам, где было что-то ещё. Сыграть завершающую ноту этого вечера самой, не уступить её даже такому могущественному человеку. Когда Арон постучал тем же стуком, раздался шорох отодвигаемой задвижки, в двери появилось прямоугольное отверстие, в котором возникли подозрительные глаза. Вопрос даже не прозвучал.
– Нас Бенни пригласил, – на голубом глазу легкомысленно соврала София, ни на секунду не замявшись, потому что в Нью-Йорке больше "Бенни", чем крыс, и наверняка некоторые из этих Бенни (как и крыс) сейчас в этом заведении. Чисто статистически.
Отверстие исчезло, задвижка встала на место, дверь приоткрылась, и их обоих сразу обдало теплом изнутри.
– Только из уважения к Бенни, – пробурчал голос, обладатель которого не стремился показывать лицо, – Только в следующий раз вы всё ж таки называйте пароль, "Калифорния".

София с Ароном пообещали, что непременно в следующий раз последуют всем правилам, и прошли дальше внутрь. Им пришлось спуститься несколько ступеней на цокольный этаж. Помещение могло бы считаться просторным, если бы в него не было втиснуто столько столов, людей, ещё и барная стойка с массивным стеллажом позади, и крошечные подмостки, где ансамбль играл фокстрот, и танцпол, на котором практически не было мест. Было душно: окна не только закрыты, но и заклеены газетной бумагой, сигаретный дым плыл вокруг обнаженных лампочек под потолком. София инстинктивно жалась к Арону и оглядывалась во все глаза, как лань, впервые вышедшая из леса. Впрочем, атмосфера знакомая: тот же салон Мадам, если исключить элегантность и пускать туда кого попало, не только звёзд нью-йоркской богемы.

Мимо них протиснулась дамочка с густо подведёнными глазами и подносом, тяжёлым от пустых стаканов и бокалов. Она окинула новоприбывшую парочку приветливой улыбкой, и по-особому взглянула на Софию, сразу разгадав, что та первый раз в подобном месте.
– Вон там в углу недавно ушли, – официантка подбородком указала на столик, возле которого виднелись два свободных стула, и взглянула теперь на Арона, как на джентльмена, от которого ждала главного решения, – Что я вам принесу? Джин у нас кончился, сразу вам говорю. И счёт мы не открываем, оплата сразу.

Отредактировано Sophia Cohen (2025-08-23 01:02:20)

Воздух в этом полуподвале был густой и липкий, как перед грозой, только здесь вместо раскатов грома нагнеталась одна общая тайна на всех посетителей, одно общее преступление закона. Всем было немного тревожно, но в то же время веселее от того, что в случае чего, повяжут не его одного, а весь зал соучастников, и оттого все посетители были друг другу в определённой мере симпатичны, как сообщники. Общность, как известно, всегда складывается лучше, если в её основе лежит нечто уголовно наказуемое. София устроилась на своём месте, и оглядывалась со шкодливым любопытством до тех пор, пока Арон не сел рядом. Тогда она вернула своё внимание ему, повернула руку под его ладонью, чтобы пожать её в ответ.

– Арон, у меня к вам встречное предложение. Мы можем вообще никогда не говорить о работе. Не смешивать её ни с утренним кофе, ни с ужином, ни с театром, ни с домом у моря, – улыбнувшись, она позволила их пальцам переплестись, как будто это произошло само собой, без осмысленного плана и отчётливого намерения. Как будто для этого никому не нужно было спрашивать разрешения.

Им не было нужды говорить ни о Ротштейне, ни о салоне, который был работой Софии. О салоне Арон, вероятно, знает достаточно, быть может, даже больше, чем она сама. А его собственная работа... София могла только воображать, чем занимается Арон Клейн в свой обычный день, бывают ли у него обычные дни. Для этого ему пришлось бы объяснять, чем занимается мистер Ротштейн. "Большой человек", у которого водятся свободных пять тысяч долларов. У которого на визитке нет ни слова, кроме его имени. У которого костюм стоит дороже, чем приличная квартира. У которого на посылках есть целый личный помощник с автомобилем. Который может себе позволить и имеет основания грозить Мадам. Чем может заниматься такой человек, и для чего ему нужен такой преданный, такой аккуратный, такой осмотрительный Арон, который до сегодняшнего штруделя не позволял себе помышлять о чём-то просто для себя, подумать о собственной жизни. Даже если только о зыбкой мечте, без такой дерзости, как намерение воплотить её в жизнь.

Не хотелось уделять время всему тому, что делало их жизнь нервной, странной и неудобной. В первую очередь для них самих. Тому, о чём не хотелось говорить с гордостью и восторгом, как о достижении или приключении, а как о чём-то сизифовом. Потому София не спрашивала, и не высказывала собственных догадок, не мешала коктейль из бизнеса и удовольствия.

Официантка принесла им два бокала на тонких ножках, даже с тонкими дольками апельсина на краешке. Забрала купюры с края стола и улыбнулась вместо сдачи. Руку Арона пришлось отпустить. София потянулась к своему "Сайдкару", звякнула краешком своего бокала о его, и сперва принюхалась. Что-то такое цитрусовое с примесью чего-то аморального. Но не из тех пороков, в которых погрязнут, а из таких, которые как-то даже бодрят и возвращают к жизни. Она сделала аккуратный глоток.

– На вкус как джаз, – вынесла вердикт почти сразу, потому что иного сравнения и быть не могло. Потому что джаз — как и этот коктейль — сначала кажется хаосом, потом вдруг оказывается логичным, а через пять минут тебя уносит туда, куда ты даже не собирался. – Таких можно выпить десяток и не заметить.
Ей понравилось, но сделав ещё глоток она вернула бокал на стол, чтобы не увлекаться так сразу.
Пересев на своём месте немного боком, словно птичка мостилась на жёрдочке, раз уж в этом заведении не было нужды во всём следовать этикету одобренных законодательством заведений, София оперлась локтем на спинку стула, той же рукой подперла голову, рассматривая Арона снова в новом свете. Всего за один вечер они чинно посидели, попались на глаза, кому не следовало, бросились в бегство в сырую ночь и из неё попали сюда, в это сомнительное место, которые было и вполовину не таким трепетным, как начало этого вечера, и Арон, кажется, немного успокоился.

– Раз уж мы заговорили о пороках, – начала она деловито, хотя тёмные глаза Софии блестели той иронией, которая не просачивалась в слова, – Какую музыку ты любишь?
Что-то в её голосе немного изменилось. Какой-то рубеж был пройден, совместный штрудель, как и совместное нарушение закона, ещё и на первом свидании, повязало их настолько, что на своём родном польском София выбирала бы другое обращение, но здесь, в США, это отличие слышалось только в интонациях. Очень демократично и музыкально со стороны английского языка.

– И вообще, что ты любишь? – добавила она сразу, продолжая свою вкрадчивую экспедицию за мечтами Арона, которую затеяла ещё в том очень приличном кафе, когда взялась вытягивать его желания наружу, словно драгоценности из сундука. Улыбнувшись, София добавила: – У нас есть план для твоего дома у моря, и для рояля у открытого окна. Но мне интересно, чем ещё его стоит обставить.

Слушая, София воображала себе того Арона, который мог себе позволить отойти от дел, поселиться у моря, заниматься только книгами, гулять в лучших ботинках и в своём собственном графике, не принадлежать никому. Рядом с ним, София Коэн на секунду показалась себе тщеславной, ведь ей хотелось концертов, пластинок – признания. Правда, и в её мечтах никогда не фигурировали пентхаусы или золотые колье, цена которых превышала бы годовой бюджет некоторых африканских стран. С неё бы хватило тихой квартирки где-то на уединённой улице, но обеспечить эту квартирку должна была музыка, а значит – известность. Арон же как будто хотел быть оставленным в покое, стать настолько неизвестным, чтобы его стёрли из телефонной книги, чтобы самому выбирать, когда показываться на поверхность хоть какой-то светской жизни. Чтобы даже собственная тень на него оглядывалась с лёгким удивлением от нежданной встречи.

Интересно, кто из них двоих осуществит свои мечты первым? Это если им вообще будет позволено их осуществить. Америка, конечно, страна возможностей, но при больших деньгах или большом влиянии этих возможностей всегда больше. Тем не менее, София хотела помочь Арону. Это был её способ выражения привязанности и симпатии: отдавать, дарить что-нибудь, какими-то вещами и жестами выражать то, чего она не умела сказать словами. Музыка всегда была прекрасным подарком – пока она звучит, но в руках она может остаться только нотным листом. Музыку нельзя положить в нарядную коробку и перевязать бантом. Её можно было подарить и поселить в чьём-то сердце, но не оставить в руках или на полке в качестве сувенира. Именно потому София уже замышляла сходить в лавку мистера Айзека, проштудировать его запасы книг, часов, ножей... Оставить старику инструкцию приберечь, если подобные вещи свалятся к нему в руки. Вот с ботинками может быть сложнее. Как любая женщина, София очень остро чувствовала, что проще переизбрать конгресс, чем найти хорошие ботинки.

Он ничего не ответил ей о любимой музыке, но София не стала напоминать. В самом деле, это слишком большая тема. Для целого отдельного вечера, который, как Арон сам обещал, у них будет. А если не вечера, то завтрака во вторник. Это обещание было таким приятным маяком в планах на будущую неделю. Софии редко доводилось чего-то дожидаться с таким предвкушением.
Она улыбнулась и снова завозилась на своём месте, когда Арон вернул ей вопрос. Упоминать музыку София тоже не стало, тем более, что это не был бы достаточно точный ответ. Она не любила музыку, как любят книги или коктейли. Она дышала музыкой, была ею, состояла из неё, как из плоти и крови, музыка жила где-то в ней, как отдельный жизненно важный орган. А кто из нас мог бы сказать, что любит кровь в собственных жилах? Главным образом, мы не представляем без неё жизни.

Сделав ещё глоток "Сайдкара", София посмотрела в пространство перед собой и с задумчивой улыбкой ответила:
– Когда я иду домой из салона, обычно это как раз раннее утро, то в это время ещё начинают работать булочные. И если правильно выбрать улицы, то половину моего пути я дышу запахом свежего хлеба, пончиков, сдобы. Я очень люблю этот запах.
Может быть, Арон даже проезжал Софию на одной из таких улиц, если и он любил ранний город. Только он тогда был, вероятно, занят, да и София была в его глазах не прелестной пианисткой в синагоге, а уставшей фигуркой, закутанной в серое пальто, покупавшей за пару пенни булочку из первой партии на то утро. Изредка она позволяла себе подобные капризы, когда на улице поутру было особенно промозгло.
– И ещё... Текстуры хлеба – хрустящая корочка, мякиш как облако. Вообще люблю всё, что приятно ощущается под пальцами, – она немного вытянула руку, и сама рассматривала свои пальцы, такие чувствительные к окружающему миру, – Ещё тёплое, только поглаженное бельё, глянцевая крышка рояля, кофейные зёрна, шёрстка у кошки, тёплая чашка, хорошая бумага.

Её пальцы были таким же инструментом, как фортепиано. Отдельно пальцы и клавиши не звучали, только вместе. И пальцы Софии были настроены так же безупречно, как рояль после посещения мастера.

– Я люблю, когда люди что-то напевают за своими занятиями, – продолжила она и кивнула Арону на бармена. Тот нашёл минутку протереть стаканы, и его губы были сложены трубочкой – он что-то насвистывал. Звук сюда не долетал, потому трудно было определить, поддерживает ли он таким образом джазовый ансамбль в углу, или выбрал что-то другое, приватную музыку для самого себя. Это всегда было любопытно, какая мелодия и для кого становится "карманной", так прочно остаётся в голове, чтобы главенствовать над всеми другими. София знала, что с одинаковым успехом это могут быть модные мотивчики, детские считалки, ругательные куплеты, выстраданные романсы или серьёзные арии из опер. Все люди, которые скрашивали свой досуг какой угодно музыкой, вызывали у неё симпатию.

– И ещё я люблю дождь, – София вернула всё своё внимание Арону, – Разумеется, я больше люблю его, когда мне никуда не нужно идти. Лучше всего засыпать под звуки дождя, или даже целой грозы. Особенно, если утром в самом деле не нужно срываться, бежать-лететь, как ты говоришь. И вечера с коктейлями...
Улыбка Софии стала немного лукавой, она на мгновение опустила глаза, пока её щёки снова потеплели от взгляда Арона, но тут снова посмотрела на него:
– В самом деле, и я тоже их распробовала. Даже жаль, что теперь это сопряжено со всей это секретностью. Но с тобой нарушать закон удивительно легко, я совсем не чувствую себя виноватой. Как думаешь, что это обо мне говорит?

Отредактировано Sophia Cohen (2025-08-28 11:57:41)