Мадам Гилберт мягко пожала протянутую ей руку и на мгновение увидела в сияющем лице Ванессы не будущую соратницу, а ту самую девочку, которую она когда-то держала на руках — полную надежд и еще не тронутую цинизмом реальности.
И затем появился пирог.
Этот жест, такой домашний, такой по-женски традиционный, на долю секунды вывел Асторию из равновесия. Она окинула взглядом своих гостий: женщину-профессора, спорящую о политических правах дам, журналистку, вскрывающую финансовые махинации и других сильных женщин, которые хотели что-то изменить в этом мире. Ни одной из них и в голову не пришло бы принести с собой выпечку. Их вкладом в вечер были острый ум и свежие идеи.
«Сладкое к важным темам», — мысленно повторила Астория слова Ванессы и ощутила укол иронии. Девочка принесла с собой частицу того самого мира, с его уютом и условностями, из которого, как казалось Астории, она стремилась хотя бы на время вырваться. Из которого они все хотели вырваться.
Однако на лице хозяйки дома не дрогнул ни один мускул. Она не шелохнулась, чтобы принять угощение, лишь едва заметно кивнула подошедшей служанке, которая с поклоном приняла пирог из рук Ванессы и унесла его на кухню.
— Это очень мило с твоей стороны, дорогая, — голос Астории оставался таким же ровным и спокойным, но в нем исчезли последние нотки снисходительного одобрения, сменившись наставнической твердостью. — Однако пища, которую мы здесь ценим больше всего — иного рода. Это факты, знания и стратегии. Они не всегда сладки на вкус, но именно они дают силу.
Астория подхватила дальнюю родственницу под локоток и провела в глубь комнаты.
— Твое желание быть полезной — вот лучшее угощение, которое ты могла принести с собой. Слушай, анализируй и не бойся задавать вопросы, даже если они покажутся тебе неуместными. Прошу, — она сделала легкий жест в сторону камина, где разгорался спор. — Послушай, о чем говорят мисс Олбрайт и мисс Хендерсон. Их мнения о последствиях ратификации поправки расходятся. Подумай, чьи аргументы кажутся тебе более весомыми. Мы обсудим это позже.
Отпустив Ванессу, Астория еще мгновение смотрела ей вслед. Этот пирог был не ошибкой. Он был симптомом того, что Ванесса стоит на пороге двух миров, и ее сердце все еще принадлежит тому, где женская забота измеряется теплом домашней выпечки. Что ж, размышляла Астория, огранка алмаза требует времени и твердой руки. И того, и другого у нее было в избытке.
Словно школьница, получившая задание от строгой, но уважаемой учительницы, Ванесса была вынуждена приблизиться к камину. Две дамы, на вид лет пятидесяти, сидели в глубоких кожаных креслах, и тепло от огня освещало их серьезные, умные лица.
Та, что сидела справа, мисс Хендерсон, была полной дамой с живыми, горящими глазами и выразительной жестикуляцией. Она как раз заканчивала какую-то мысль, взмахнув рукой, на которой поблескивал скромный перстень.
— ...именно так, Элеонора! Это не просто право, это моральный инструмент! — говорила она страстно. — Десятилетиями мужчины управляли политикой, и мы видим результат: коррупция, войны, чудовищные условия труда. Теперь у нас, у женщин, есть голос. Мы внесем в политику то, чего ей так не хватало — сострадание. Мы сможем провести законы о защите детей, о народном образовании, о здравоохранении. Это будет великая моральная чистка нации!
Но ее собеседница, мисс Олбрайт, сухопарая женщина с тонкими, плотно сжатыми губами и пронзительным взглядом из-под очков в металлической оправе, лишь медленно покачала головой. Она не спешила с ответом, сделав небольшой глоток чая.
— Дорогая Маргарет, твой оптимизм восхитителен, но он, боюсь, основан на иллюзии, — произнесла, наконец, спокойно и отчетливо, словно читая лекцию. — Ты говоришь о голосе как о волшебной палочке. А это всего лишь право поставить крестик на бумажке. Ты думаешь, мужчины, держащие в руках реальную власть — власть капитала, промышленности, газет, так просто позволят нам что-то «чистить»?
— Но нас миллионы! — возразила мисс Хендерсон. — Ни одна партия не сможет игнорировать такую силу!
— Они и не будут игнорировать, — усмехнулась мисс Олбрайт. — Они ее поглотят. Они создадут «женские комитеты», будут произносить речи о важности семьи и материнства, дадут несколько второстепенных постов женщинам из «правильных» семей. Они бросят нам кость в виде одного-двух социальных законов, чтобы мы грызли ее и чувствовали свою значимость. А тем временем настоящие решения будут по-прежнему приниматься здесь, в Нью-Йорке, и в Вашингтоне, в закрытых мужских клубах и залах для заседаний советов директоров. Политический голос без экономической независимости — это громкий, но совершенно беззубый рык.
— Ты не веришь в единство женщин? — с укором спросила мисс Хендерсон.
— Я верю в экономические интересы, — отрезала мисс Олбрайт. — Скажи, Маргарет, жена владельца сталелитейного завода и работница, которая трудится на этом заводе по двенадцать часов в сутки, — они обе теперь имеют право голоса. У них общие интересы? Они проголосуют за одного и того же кандидата? Жена хозяина будет требовать повышения зарплат и сокращения рабочего дня для работниц, рискуя благосостоянием своей семьи? Не будь наивной. Право голоса не отменило классовых различий. Оно лишь сделало политическую игру еще более запутанной. Истинная свобода, дорогая моя, начинается не с избирательной урны, а с чековой книжки на собственное имя.
Последняя фраза прозвучала как приговор.
- А вы, мисс, как вы считаете? - Олбрайт повернула своё тонкое лицо к Ванессе и приподняла бровь. - Вы бы проголосовали за увеличение зарплат и уменьшение рабочего времени, если бы при этом вам пришлос жить в маленькой квартирке в Бруклине? Или того хуже, - она поморщилась, - в Гарлеме.
