Утро Чарльза Крейна, как и вся его жизнь, подчинялось строгому, выверенному, до секунды, ритуалу. Оно начиналось с резкого, требовательного звона будильника ровно в шесть утра. Никаких поблажек, никаких «еще пять минут». Дисциплина и особенно самодисциплина это то, что помогало Чарли держать себя в форме в свои тридцать пять и чувствовать себя молодым парнем, а не мужчиной средних лет.

Первым делом — ледяной душ, который смывал остатки сна и настраивал тело и разум на рабочий лад. Затем — бритье опасной бритвой, отточенное годами до автоматизма. Затем Чарли неспешно одевался в удобный костюм, приготовленный с вечера слугой. Белоснежная рубашка, накрахмаленная и отглаженная до хруста, тугой узел галстука, безупречный костюм-тройка из темной шерсти. Всегда опрятный, всегда с иголочки, даже после тяжелого дежурства или после нескольких операций подряд.

Завтрак проходил в молчаливом, почти гнетущем напряжении. Ванесса, если не страдала очередной мигренью, пыталась завязать светскую беседу. Девочки, Эмилия и Дебора, под строгим взглядом гувернантки сидели смирно. Чарльз отвечал односложно, просматривая утренний выпуск Таймс. Потом он целовал дочерей в макушки — жест скорее формальный, чем нежный, — кивал жене и покидал дом на Мэдисон-авеню ровно в семь тридцать. Его мир, настоящая жизнь, начинался лишь когда Чарли переступал порог Госпиталя.

Этот день не был исключением. К девяти утра Чарльз уже стоял в операционной, залитой холодным светом электрических ламп. На столе лежал пациент с тяжелой формой перитонита — случай, от которого отказались другие. Для Крейна это был вызов, очередная теорема, которую нужно доказать. В операционной царила тишина, нарушаемая лишь звяканьем инструментов, которые он запрашивал у сестры короткими, отрывистыми командами, и свистящим дыханием пациента и короткими предупреждениями анастезиолога.

— Скальпель. Зажим Кохера. Тупфер.

Его руки двигались с нечеловеческой точностью и скоростью. Он видел сплетение тканей, сосудов и патологии, которую нужно было устранить. В такие моменты как этот мистер Крейн чувствовал себя на своем месте. Здесь, в царстве порядка и логики, он был богом. Операция прошла успешно. Сняв перчатки и маску, Чарльз ощутил привычную смесь опустошенности и холодного триумфа.

Остаток дня прошел за решением рутинных вопросов: обход пациентов, консультации, работа с документами, неизбежный и напряженный разговор с отцом в его кабинете. Эдмунд, как всегда, был скуп на похвалу, но в его глазах Чарльз уловил знакомый блеск — смесь гордости и ревности. "Ты оперируешь как я, — сказал он однажды, — но все равно тебе еще многому предстоит научиться, сынок. Нельзя рассматривать пациентов как анатомический театр для обучения". Чарльз тогда лишь усмехнулся. В хирургии, по его мнению, не было места состраданию к ближнему, как и ненужных сантиментов. Конечно, пациента нужно, порой, подбодрить. Но, увы, люди это такие создания, с которыми по-хорошему не всегда получается. Единожды покажи свою слабость и потом обязательно увидишь как ею идут против тебя самого. В Чарльз ненавидел быть слабым и уязвимым.

Телефонный звонок застал его в кабинете, Крейн просматривал чертежи нового хирургического крыла. Он снял трубку с легким раздражением — его редко беспокоили по домашним вопросам в рабочее время.

— Крейн, — бросил он, уже собираясь сказать, что занят и все проблемы подождут до вечера. Ведь что могло такого случиться, что его обязательно надо оторвать от работы?

Дрожащий, срывающийся голос Ванессы. Он слушал, и с каждым ее словом ледяная стена, которую он выстраивал вокруг себя годами, начинала покрываться трещинами. "Пропала... в парке... Эмилия... я не знаю, Чарльз, я не знаю!"

На мгновение в кабинете воцарилась абсолютная тишина. Чарльз смотрел на свои руки — те самые руки, что несколько часов тому назад спасали жизнь, и они показались ему чужими, бесполезными.

— Что значит пропала? — его голос был тихим, но в нем звучал металл, холодный и опасный. Он не кричал, не паниковал. Весь хаос и ужас были мгновенно загнаны внутрь, спрессованы в точку ледяной ярости. — Где была гувернантка? Объясни по порядку.

Он слушал бессвязные рыдания жены, и в его мозгу, привыкшем к анализу, уже выстраивалась цепочка событий. Некомпетентность. Халатность. И самый страшный, самый жгучий вопрос, который он задал самому себе: «Это из-за меня?» Мысли о сомнительных делах отца, о врагах, которых он мог нажить своей резкостью и бескомпромиссностью, вспыхнули в сознании. Похищение. Это слово не было произнесено, но оно повисло в воздухе, тяжелое и удушающее.

— Я еду, — отрезал он, не давая Ванессе договорить. — Ничего не предпринимай. Никакой полиции, пока я не приеду. Ты меня поняла? Возьми несколько слуг и поищите её в парке, я скоро буду.

Положил трубку с такой силой, что аппарат мог бы треснуть если бы не был из дерева и металла. На одно невыносимое мгновение он застыл, глядя в окно на суетливый город.

Чарльз, снимая на ходу халат выглянул в приемную и встретился взглядом с ассистентом.

— Отмените все мои операции и встречи на сегодня. Все. Вызовите мне машину. Немедленно.

***

Машина неслась по Пятой авеню, лавируя между ревущими автомобилями и конными экипажами. Он сидел на заднем сиденье, прямой как стержень, вцепившись в набалдашник своей трости так, что костяшки пальцев побелели.

Центральный Парк. Огромный, неуправляемый, полный лабиринтов, зарослей и тысяч случайных людей. Худшего места для поисков было не придумать. Это не стерильный госпиталь, где каждый угол под его контролем. Это враждебная территория. Эмилия. Маленькая. Доверчивая. Гувернантка. Некомпетентная дура, которую он уволит, как только все это закончится.

Чарли вышел из машины и стремительно двинулся по аллее. Идиллический пейзаж позднего лета — зеленые лужайки, смех детей, лодочки на пруду — казался ему дьявольской насмешкой. Воздух был теплым и влажным, пах свежескошенной травой и сладкой ватой. Но Чарльзу казалось, что он пахнет бедой.

Он нашел их почти сразу, у подножия небольшого холма. Ванесса, с растрепанными волосами и красным, заплаканным лицом, заламывала руки, обращаясь с бессвязными вопросами к одному из слуг. Второй слуга просто стоял рядом с видом человека, желающего оказаться где угодно, но только не здесь. Они создавали сцену. Привлекали ненужное внимание.

Его первой реакцией был укол ледяного раздражения. Паника — это роскошь, которую они не могли себе позволить. Он подошел к ним бесшумно, его высокая, темная фигура, казалось, поглотила солнечный свет.

— Ванесса, дорогая, есть новости? - он привлёк жену к себе и коротко поцеловал в макушку, крепко обнимая. Он рядом, она должна это почувствовать.

Чарльз крепко обнял ее, чувствуя, как тело Ванессы сотрясается от рыданий. Ее пальцы судорожно вцепились в лацканы его пиджака, а лицо уткнулось ему в грудь. Он позволил этому случиться, ощущая мокрую от слез ткань и запах ее духов и был рядом, как и подобает мужу. Но внутри, за фасадом утешающего объятия, его разум работал с холодной, безжалостной скоростью.

Ее слова о том, что какие-то "они" забрали их дочь заставили все внутри него похолодеть.

— Тише, Ванесса, тише, — его голос был ровным и низким, он говорил ей в макушку, продолжая крепко держать в объятиях. Это был тот же тон, которым он успокаивал пациентов перед анестезией. — Мы здесь. Я здесь. Мы найдем ее. Про кого ты говоришь? Кто-то видел как Эмилию уводили?

Чарльз мягко, но настойчиво отстранил Ванессу от себя, взяв ее за плечи и заставил ее посмотреть ему в глаза. Его взгляд был лишен паники; он был пронзительным и требовательным, Чарльз Крейн выглядел холодным и трезвым для той ужасной ситуации в которую они попали.

— Ванесса, посмотри на меня. Дыши. Мне нужно, чтобы ты дышала и слушала меня. Твои слезы ей не помогут. Мы должны действовать быстро и слаженно, ты меня слышишь?

Он выдержал паузу, давая время словам пробиться сквозь пелену истерики и когда увидел, что его слышат продолжил:

— Теперь, — продолжил он, когда ее рыдания немного утихли, сменившись дрожащими всхлипами, — расскажи мне все. Четко и по порядку. С самого начала. Где гувернантка в последний раз видела Эмили? Что она сказала, когда вернулась? Каждое слово. Каждая деталь важна.

Чарли не отпускал плечи Несс, его хватка была якорем в бушующем море ее эмоций. Он слушал сбивчивый рассказ жены, отфильтровывая эмоции и вычленяя крупицы фактов. Няня отвернулась на мгновение. Девочка исчезла. Бесполезно. Ничего.

Он принял решение. Здесь, в этом парке, Ванесса была помехой. Ее горе было слишком громким, слишком публичным, её эмоциональность скорее мешала, чем действительно помогала.

— Хорошо, — кивнул он, когда Несс закончила. — Теперь слушай внимательно и не перечь. Ты поедешь домой. Сейчас же. - Колёсики в голове Чарли быстро вращались и он просчитал худший из возможных вариантов.

— Ты поедешь домой, — повторил он до того, как Ванесса начала возмущаться и в его голосе прорезался тот самый металл, который не терпел возражений. — Ты нужна мне там. Если… когда поступят какие-то требования, они поступят в дом. Телефон должен быть свободен. Ты должна быть там, чтобы принять звонок. Ты — единственная, кому они могут позвонить. Ты меня поняла? Это важнее, чем бесцельно бродить здесь, а мы еще раз прочешем парк и постараемся найти её, если она все же тут. Оставь со мной няню и пришли из дома моего камердинера, дворецкого и садовника, - он отпустил ее плечи, развернул в сторону аллеи и слегка подтолкнул в спину.

— Иди, - и после этого обратился к служанке, которая стояла рядом, - проводите мадам Крейн, будьте так добры. А вы, - Чарльз повернулся к няне на каблуках и тяжело смерил её взглядом, - отведите меня к тому месту, где в последний раз видели мою дочь.

Чарльз смотрел вслед жене, пока ее фигура не скрылась за поворотом.

И тогда он остался один. Посреди враждебного, равнодушного парка. Шум и паника ушли вместе с Ванессой. Теперь — тишина. Он огляделся. Зеленое море деревьев, извилистые тропы, далекий смех. Где-то здесь, в этом хаосе, была его дочь. И где-то там, во внешнем мире, были те, кто ее забрал, если кто-то забирал её конечно. В последние недели в больнице происходили странные вещи, которые вот-вот превратятся в публичный скандал. Отец хорошо скрывает проблему, но как долго можно позволить разъяренному коту сидеть в мешке? Вдруг это - предупреждение?