Город еще спал, когда Рут проснулась. Она не слышала ни шума садовников за окном, ни голосов служанок, начинавших свой день в дальних комнатах особняка. Вместо этого она лежала неподвижно, ощущая странную тяжесть в груди — не горечь утраты, не привычную печаль, а что-то новое, почти забытое. И чувство это напомнило ей ожидание встречи с мужчиной, который покинул ее так бессовестно и так скоро. А ведь они столького не успели сделать. Она не успела насладиться их "вместе". И вот одна - уже так долго совсем одна.

Сегодняшний день был свободен от светских встреч, бесед и ужинов вне дома. Сегодня она обещала мистеру Витле позировать ему, освободив свой график для этой причуды, этого нового для нее действия. Но обещала на своих условиях, а это значит, что художник был приглашенным гостем в ее доме.

Она повернулась к окну, откинула шелковое покрывало и встала. Пол обжег холодом босые ноги, но О’Доннелл не искала домашние туфли, они покачалась взад-вперед перекатываясь с носка на пятку, вытянула руки вверх, потянулась, послушала, как косточки в ее, затекшем за ночь, теле тихо похрустывают, как растягивается позвоночник, как появляется приятное напряжение в мышцах. Она не спешила звать горничную — ей хотелось побыть одной, собраться с мыслями, провести это утро в уединении, или, может, за чтением книги. В зеркале отразилась ее фигура: стройная, в ночной сорочке, с волосами, стрижеными под модное боб-каре. Она провела пальцами по щеке, будто проверяя, не изменилось ли что-то в ее лице за ночь, проверяя первые мимические морщинки, которые тронули красивое лицо.

«Какой он меня увидит?» - Мысль была неожиданной. Она давно не думала о том, как выглядит в глазах других. После смерти Олливера Рут словно застыла, превратилась в красивую статую, которую все рассматривали с почтительным сочувствием: «Бедная миссис О’Доннелл, такая молодая, такая прекрасная и такая одинокая».

Рут подошла к шкафу, открыла деревянные дверцы, стала медленно перебирать платья. Она хотела надеть что-то особенное, но не слишком вычурное — ведь это всего лишь подготовка к портрету, не званый вечер. Ее пальцы остановились на платье цвета морской волны, с высоким поясом и легкими складками на подоле. Олливер любил ее в этом наряде.

«Но Олливера нет», — напомнила она себе и остановилась на другом платье. Ей хотелось быть красивой на этом портрете. На первом портрете, который ей напишет пока никому неизвестный художник, но как знать, возможно у Витлы большое будущее. Наверное, Рут было бы сложно объяснить почему она выбрала черное. Вечернее, а ведь хотела что-то проще. Но она была хороша в этом наряде.

За завтраком Рут едва притронулась к тостам и кофе. Она нервничала, и это ее раздражало. Что-то в Юджине Витле было… другое. Он не смотрел на нее с жалостью или подобострастием, как все (ей казалось что все) вокруг. Он смотрел как художник — словно видел не вдову О’Доннелл, а просто женщину. Слуги, которые этим утром встречались ей в коридорах и комнатах дома бросали любопытные взгляды на хозяйку, она слышала перешептывания у себя за спиной, когда выходила из комнаты. 

— Миссис О’Доннелл, — вошла горничная, нарушая тихий учет секунд напольных старинных часов, которые Олливер привез из Англии. — мистер Витла прибыл.

Рут глубоко вдохнула, поправила прядь волос и кивнула. Она еще раз взглянула на печатную рукопись в своих руках. «Эпоха невинности» Эдит Уортон - отпечатано на первой странице. Это было лучшее из того что она читала за последний год. Не считая рукопись Скотти "По эту сторону Рая", которая вот-вот должна выйти в свет.

— Пусть подождет в оранжерее. Я скоро спущусь, - Рут сделала несколько пометок на полях, мысли, пришедшие ей в голову спонтанно, чувства, которые она испытывала при прочтении, благодарность за слова, которые Эдит облачила в прекрасную форму и записала.

- Мистер Витла, спасибо, что пришли, - О’Доннелл вплыла в оранжерею. Ее платье расшитое пайетками и бисером переливалось в лучах полуденного солнца, отбрасывало зайчики на стены оранжереи. - Вы больше нам не понадобитесь, если потребуется помощь - я позвоню, - хозяйка дома взглянула на лакея и тот, почтенно поклонившись, ретировался. Они остались совершенно одни.

Напротив мольберта стояло плетеное кресло и Рут опустилась в него, смотря прямо на художника.

- С чего вы хотели бы сегодня начать? Руководите мной, я совершенно не знаю как себя ведут дамы, которых пишут юные прекрасные художники, - Ру играла с Витлой, она выглядела веселой и легкой, она была другой, в этом просторном, полном цветов, розариуме. Более свободной и легкой. Она была Рут О’Доннелл, но была ли это настоящая Рут? Та, которая сегодня утром глядела на себя в зеркало.

Воздух в оранжерее был наполнен ароматом цветущего жасмина, а солнечные лучи, пробиваясь сквозь стеклянный потолок, ложились золотыми пятнами на пол и листья растений. Стекло чуть запотело от влажности, и казалось, будто они находятся в другом, более мягком и медленном мире, оторванном от Нью-Йорка, от улиц, разговоров, сплетен. Здесь было только искусство и она — в центре внимания.

Ру чувствовала, как он смотрит, потому что такой взгляд был сродни касанию, кожа к коже. Смотрит не как мужчины обычно смотрят, а как человек, который хочет вглядеться, чтобы поймать момент, необъяснимую долю секунды в которой видно не ту роль, которую играет человек, а его настоящего, появляющегося на секунду в отблеске глаз, повороте головы, улыбке.

Её глаза медленно поднялись на него, и на губах появилась полуулыбка, чуть ироничная, но мягкая, как тень облака на стене, она подметила румянец, предательски выдававший в художнике юность и робость.
— Разве дамы спорят с художниками, когда речь идет о вечности? — она чуть склонила голову набок, голос был низким, тёплым, почти ленивым, как мурчание изнеженной кошки, пригретой теплым весенним лучиком.

Когда он подошёл и осторожно взял её за руку, помогая подняться, Рут позволила этому прикосновению быть. Он не был фамильярен, и в его жесте не было ничуть желания воспользоваться ситуацией — только забота и что-то ещё, что пока не имело имени. Кожа Юджина была тёплой, и, к удивлению самой себя, она ощутила дрожь, как будто в ней отозвалась какая-то часть, давно не тронутая ничем человеческим.

Рут послушно выполнила его просьбы. Двигалась без лишних слов, будто репетировала это движение заранее. Спина прямая. Подбородок — выше. Плечо слегка вперёд. Положила руку на тонкое кружево спинки кресла. Всё знакомо, всё выучено. Только теперь — не для бала и не ради фото в газете. Теперь — ради взгляда мальчика с кистью. 

Она знала, как держаться перед публикой — сколько уж было этих вечеров, приёмов, ужинов, где она была украшением, жемчужиной в дорогой оправе. Но здесь всё было по-другому. Здесь не было ни публики, ни наблюдателей, только художник и женщина. И женщина впервые за долгое время задумывалась: кем она является за пределами своего образа.

— Как мило с вашей стороны… Но позвольте напомнить, что я не фарфоровая статуэтка. Хотя, признаться, в последние годы иногда себя так чувствую, — её голос прозвучал чуть иронично, но в глубине интонации дрогнула грусть.

Она встретилась с ним взглядом и слегка приподняла подбородок.

— В полный рост, значит? — с лёгкой усмешкой. — Не боитесь, что я покажусь слишком живой для полотна? - Она уже чувствовала, как начинает увлекаться своим новым амплуа.

— Если вы так настаиваете, мистер Витла… я обещаю быть паинькой. По крайней мере — до обеда. — она чуть приподняла одну бровь и вновь замерла в нужной позе.

Ветерок слегка колыхнул полупрозрачные листья высоких папоротников в углу, и в эту секунду Рут подумала: «А вдруг он действительно видит меня… всю. Не вдову. Не хозяйку этого дома. Не фасад, застывший в трауре. А ту, что жива. Что хочет жить».

И впервые за долгое время ей стало интересно, как именно он напишет её. Какую увидит и какую сохранит на холсте.

— «Цветочница» мне показалась тёплой, как летнее утро, — наконец сказала она, слегка поворачивая голову к Юджину. — В ней есть наивность, но не слабость. Это редкость. Сегодня в моде совсем другое. Грубость, вызов, поза. А вы написали женщину, которая не боится быть доброй. Что же касается мисс Дитковските - держитесь этой женщины и никогда не пропадете. Вот у кого железный стержень внутри и хватка как у лучших дельцов Нью-Йорка. Об этой леди еще будут говорить, а, возможно, писать.

Рут медленно перевела дыхание, чуть сильнее обхватила ладонью спинку плетёного кресла, в поисках опоры.

Она знала, что художник стоит в нескольких шагах позади холста, чутко улавливая каждое её движение, но вся сцена теперь принадлежала только ей. В оранжерее слышалось лишь тихое шуршание карандаша по грунтованному полотну; влажные листья папоротников колыхались от лёгкого сквозняка, и вся эта зелень казалась живым обрамлением её раздумий, а где-то в самом сердце тропического сада, под сводами старого дома, журчала вода в фонтане.

Рут позволила себе закрыть глаза и мысленно представить цвет, сопровождавший её через всю жизнь — цвет янтаря - желтый, рыжий, с вкраплениями меди. В детстве он вспыхивал на фасадах Бруклин‑Хайтс перед сумерками; позже — в парижских витринах, когда солнце било в старое стекло; и даже на палубе «Титаника», куда они с Олливером так и не поднялись, янтарный отсвет заходящего солнца запомнился её воображению навсегда. Янтарь был цветом времени, застывшего в смоле воспоминания, момента - как стрекоза, потерявшаяся в полированном камне.

Она расправила плечи и открыла глаза. Янтарь в её памяти смешался с зеленью оранжереи и тёплым золотом  майского полдня. В этом свете фигура художника казалась ей почти прозрачной, как тонкое стекло — но за гладкой поверхностью бурлил целый мир. Руки Витлы точно и быстро летали по холсту, оставляя на кремовой бумаге очертания будущего портрета.

Не меняя позы, Рут заговорила — негромко:

— Как можно назвать цвет янтаря, в котором играют солнечные блики? Рыжий, жёлтый, песочный, немного охры - люблю эти теплые переливы. - Она сделала едва заметную паузу и продолжила: — Время года — поздняя весна, конец мая. Это миг, когда сады ещё цветут, но воздух уже пахнет грядущим летом, и каждый день кажется обещанием чего-то прекрасного, — Рут посмотрела на Юджина, улыбнулась. — Люблю звук дождя по утрам, когда можно спрятаться под одеялом и притвориться, что мир подождёт; музыку Дебюсси, потому что она словно звонкий колокольчик, будто создана для того чтобы под нее пели ангелы; и запах свежих типографских чернил. Люблю вдохнуть аромат только что купленной книги, развернув её где-то в середине томика, пробежаться пальцами по плотным страницам, начать читать сразу же и очнуться лишь вечером, понимая, что прочитала всё. Люблю одиночество и сад своего дома. 

Её губ коснулась лёгкая, почти детская улыбка.

— А в детстве я мечтала стать дирижёром. Представляла, как махну палочкой — и весь оркестр послушно взорвётся звуком. Но потом кто‑то сказал, что это не пристало юной леди, и мечта уплыла по реке остальных невозможных желаний.

Её голос затих, растворяясь в аромате жасмина и лёгком шелесте листьев.