Енох «Наки» Бахтэль проснулся раньше обычного. Сквозь тяжелые бархатные шторы в спальне его особняка на Пятой авеню пробивались первые лучи весеннего, почти летнего, солнца. Его мысли уже метались, как крысы в подвале Таммани-холла. Сегодняшний вечер решит всё. Или станет трамплином к тому, чтобы решить многое. Или...он подумал и отмахнул мысль о том, что Рут может ослушаться его слова. Особенно после того как он стал ее единственным добрым родственником. Тем домом, где ее всегда ждут, всегда помогут и подставят плечо.

Наки потянулся к тумбочке, где лежала записная книжка в кожаном переплете. На странице, помеченной сегодняшней датой, стояло одно слово: «Гольдман». Енох хмурится. Нет, он не колеблется - у него и мысли такой не возникло, он только лишь хочет, чтобы все прошло гладко.

За завтраком дворецкий подал свежие газеты. В «New York World» красовалась карикатура: толстый Бахтэль в костюме средневекового скряги продает девушку (узнаваемо похожую на Рут) мешковатому еврею с мешком денег. Наки сжал вилку так, что костяшки побелели.

«Кто-то болтает лишнее», — мелькнула мысль. Он мысленно перебрал круг приближенных. Джекоб из финансового отдела? Нет, слишком боится. Может, эта новая секретарша? Завтра уволить.

Позвонил в колокольчик:
— Принесите мой синий костюм. И прошу позвонить мисс О’Доннелл, ее требуется предупредить, что к семи вечера она должна быть у меня, без опозданий, - мужчина прикоснулся к губам ситцевой салфеткой с монограммой и встал из-за стола.

В приемной было многолюдно. Мужчины, женщины, кто-то даже умудрился притащить с собой детей. Зачем? Неужели они думают, что юные создания хоть как-то отогреют сердце Еноху? Да, он производил впечатление человека понимающего, старался войти в положение и всегда дослушать до конца. Но это не уберегало просителей от категоричного отказа. В кабинете городского казначея его ждал сюрприз. На столе лежал конверт без марки. Внутри — фотография Рут, выходящей из ювелирного магазина на 47-й улице. На обороте красными чернилами: «Она выбирает кольцо без жениха?»

Наки открыл сейф с компроматом на половину совета олдерменов и небрежно бросил туда фотографию и конверт. Понятно, кто его прислал. «Гольдман проверяет меня». Значит, сделка еще не гарантирована. Он со злостью хлопнул дверцей сейфа и уселся за широкий дубовый стол.

— Мистер Бахтэль, — постучал секретарь, — мистер Луччезе звонил насчет «того груза» для Бруклина.

— Скажите, что груз прибудет после выборов, - а потом была вереница из людей, от которых к концу вечера у Наки так болела голова, что он едва ли мог думать.

К пяти часам особняк превратился в муравейник. Повара из «Delmonico’s» колдовали над устрицами и фазанами, дворецкий расставлял хрустальные бокалы для шампанского 1907 года — того самого, что Наки «случайно» нашел в подвалах ратуши при аудите.

Он стоял перед зеркалом, поправляя галстук-бабочку.

«Если Рут взбрыкнется...» Мысль заставила его потрогать карман пиджака — там лежало запечатанное письмо от доктора Эмерсона. Заключение о «нервном расстройстве» миссис О’Доннелл после смерти мужа. На крайний случай.

— Дядя? — в дверях появилась Рут в платье от Worth. Жемчужное ожерелье (подарок Олливера) подчеркивало бледность кожи.

— Ты прекрасно выглядишь, дорогая. Сегодня важный вечер. - Она улыбнулась, не подозревая, что через два часа станет разменной монетой в игре за кресло мэра.

Первыми прибыли итальянцы — Луччезе с женой. Затем банкиры с Уолл-стрит. В семь тридцать доложили о приезде Гольдмана. Наки вышел в холл, где Исаак передавал шляпу лакею.

А где-то в городе Николай Ротштейн в это время, наверное, ломал свой портсигар. Но Наки уже не волновало — к утру у него будет подпись Гольдмана под соглашением. И Нью-Йорк в придачу.

Рут стояла перед зеркалом в гостевой комнате, поправляя платье небесно-голубого оттенка, расшитое жемчугом и вышивкой цвета слоновой кости. Жемчужное ожерелье, подарок Олливера, холодно блестело на её шее.

Почему дядя так настаивал на этом ужине? Она не любила светские рауты которые можно было избежать. Слишком много фальшивых улыбок, слишком много взглядов, оценивающих её состояние. Но Наки был единственным родственником, оставшимся после смерти мужа с которым она была в хороших отношениях. Он всегда говорит, что заботится о ней, как о родной дочери. С семьей же Рут общалась крайне редко. Последняя их встреча в Рождество ничем хорошим не закончилась. Ру уехала меньше чем через час после своего прибытия, громко хлопнув дверью. Она не хотела больше иметь ничего общего с ними всеми. Особенно с сестрой. А mama так увлеченно подыгрывала Несс, что вызывала у Рут только приступ мигрени и тошноту. "Олливер, наверное, покончил с собой, потому что не смог больше выносить твоей глупости" - эхом кричали в ее голове эти слова, брошенные Ванессой, обвинением, которое убило в тот вечер все то хорошое, что было между сестрами когда-то.
Ей искренне казалось, что у нее больше нет семьи. Единственный родственник которому она хоть как-то доверяла был дядя. Он был ее семьей и этого Рут оказалось достаточно.

— Миссис О’Доннелл, — в дверь постучала горничная, — мистер Бахтэль просит вас спуститься. Гости уже собрались. - Рут глубоко вздохнула и выпрямилась. «Хотя бы шампанское будет хорошим», — подумала она, выходя в коридор.

Зал сиял. Хрустальные люстры отражались в полированном паркете, мужчины в строгих костюмах и дамы в вечерних нарядах. Кто-то бросал на Рут любопытные взгляды, не стесняясь шептался. Она же улыбалась, разглядывая при этом собравшихся гостей. Никого из приглашенных сегодня вечером она не знала и это заставило сердце взволнованно забиться.

— Ах, Рут, наконец-то! — Наки подошёл к ней, взял за руку и повёл к центру зала. Его пальцы сжали её запястье чуть сильнее, чем нужно. - Я просто в нетерпении, я должен познакомить тебя с одним импозантным джентльменом, пообещай мне, что ты будешь душечкой и пообщаешься с мистером Гольдштейном.

Накки привел племянницу к высокому мужчине. Он был красив, но уже не молод. Он был высок - Рут позволяла себе носить каблуки со своим не маленьким ростом, но Гольдман был немного выше её. Ру улыбнулась.

- Исаак, спешу тебе представить мою племянницу, Рут О’Доннелл. Я много тебе про нее рассказывал. Рутти, это Исаак Гольдман, мой хороший друг и в некотором смысле - партнер. Думаю, вам стоит пообщаться, а я пока что развлеку гостей, - Наки ретировался как только передал Ру Гольдману.

Официанты разносили аперитив перед ужином и Рут позволила себе снять с подноса высокий фужер, наполненный игристым.

- Дядюшка так настойчив, ему сложно отказать, - молодая женщина разглядывала Гольдмана. - Кажется, мне знакомо ваше лицо, но я, право, не могу вспомнить, где мы раньше могли встречаться, мистер Гольдман.

Рут была в движении. Незаметном для общества, незаметном и для ее неслучайного компаньона по аперитиву. Лишь тихий звон-шуршание маленьких жемчужин выдавали в ней непонятное нетерпение. То ли она хотела сбежать, то ли поскорее сесть потому что туфли жмут. Но ни то и другое. При внешнем спокойствии разум ее был возбужден. Она даже чаще начала дышать, будто вот-вот сорвется с места и побежит. Миссис О'Доннелл чувствовала, что что-то не так. Но пока что не могла придать своим опасениям хоть сколько-нибудь ясную форму.

Она отреагировала полуулыбкой на фразу Исаака про вдовьи радости жизни и пожала плечами:

- Мне жаль, что вы так же познали горечь утраты, мистер Гольдман. Я больше года не могла выйти из укрытия своего особняка и никого не приглашала к себе. После смерти мужа, - взгляд и сама она резко переменилась вспомнив Олливера, - говорят, что время лечит. Но я считаю, что это провокация и вздор. Легче не стало, просто привыкаешь к этой, постоянной, ноющей в груди, боли, - она делает глоток шампанского, будто пытается утолить свою печаль в вине. Знает, что это не спасет, но пузырьки хоть на пять минут, но сделают ее легче, и боль уйдет на второй план.

Заслышав про брак Рут на долю мгновения нахмурилась, но тут же вернула подобающий вид своему молодому лицу и внимательно поглядела на нового знакомца. Еще немного и, будьте уверены, пазл бы сложился, но О'Доннелл не могла и не хотела ждать от родственника подлых маневров относительно ее свободы.

- Полагаю, что если браку и быть, то это будет не по велению сердца. А лишь по разуму, - впрочем, Рут очень сомневалась, что кто-то захочет связывать себя узами брака с не просто испорченным товаром.

Она не могла похвастаться плодовитостью, и могла бы предложить будущему мужу лишь свое состояние. Но тут встает вопрос иного рода, а зачем же ей мужчина, которому нужны только ее золотые монеты? Если же и примиряться с подобным, то лишь после четких договоренностей о свободе в обмен на преданность и разумность.

Кажется, Рут перестала верить в любовь. А еще ей стало страшно от тех мыслей, которые возникли в голове и о тех разумных и сухих доводах, которые она сама себе придумала, исключая из этого уравнения светлую и чистую любовь. Впрочем, порой, она чувствовала себя не просто одинокой, а беззащитной. И ждать от Наки каждый раз поддержки и участливого локтя - сможет ли он быть рядом, когда нужен? Наличие же супруга подразумевает под собой защиту, мужское плечо и уверенность, что за тобой есть кто-то.

Но готова ли она была на брак сейчас? Нет, пожалуй. Еще сильна была боль от потери Олливера. Еще слишком сильно была ранена ее душа, чтобы позволить себе пустить туда еще кого-нибудь.

Неожиданно из толпы возник дядя, раскрыл руки и подмигнул Исааку.

- Позвольте пригласить вас в кабинет для разговора, - он хлопнул в ладоши и растер их в нетерпении, Рут нахмурилась. - Исаак, Рут, приглашаю с собой, у меня в кабинете есть чудный виски, - на кой черт Рут было тащиться в этот кабинет вместе с Гольдманом? Но она послушно следовала за дядей, подозревая и не подозревая худшее.

- Думаю, мне не стоит смешивать шампанское и виски, - О'Доннелл вошла в кабинет первая, она кивком поблагодарила дядю, который придержал ей дверь, Наки дождался пока следом за Рут в помещение войдет Исаак, сам же хозяин дома вошел последним. Дверь закрылась.

"Как будто вы мышеловку попалась".

Наки жестом предложил гостям сесть. Рут выбрала диван, стоящий у стены. Напротив него стояли два кресла в английском стиле, у окна поодаль - дубовый стол темного дерева. Ру переводила взгляд с одного мужчины на второго.

- Рут, не буду тянуть в объяснениями, но смею объявить, что Исаак Гольдман просит у меня твоей руки, - в ушах зашумело, кровь прилила в голову, дорогая "племенная кобыла" была выставлена на аукцион. Ставка первая и единственная. Продано.

Рут не взяла футляр. Даже не потянулась. Она только посмотрела на поблескивающие в свете ламп бриллианты и отвела взгляд. Плечи её оставались прямыми, подбородок чуть поднятым, но в глазах что-то погасло — не от оскорбления, не от стыда, а скорее от смутного, неприятного прозрения.

— Красивое украшение, — ровно сказала она. — Очень красивое. Вы, должно быть, долго выбирали?

Она не хотела смотреть на дядю. Наки что-то бормотал, довольно потирая ладони, но Рут сосредоточила внимание на мужчине, которого ей, по всей видимости, собирались вручить как обязательство. Словно вместо будущего ей подсовывали расписку.

— Простите, но прежде чем вы — мы — перейдём к каким-либо решениям, я должна задать несколько вопросов, — голос её оставался мягким, почти бархатным, но в нём уже слышался оттенок стали. — Не потому что я сомневаюсь в вашей честности. А потому что, видимо, у меня не было возможности подумать о таком шаге заранее.

Она не ждала ответа. И продолжила:

— Как вы видите наш брак, мистер Гольдман? — Она смотрела прямо в глаза, без вызова, но без улыбки. — Что он будет значить для вас? Для меня? Вы ждёте детей? Ожидаете ли вы, что я стану хозяйкой вашего дома? Или просто... компаньонкой на званых обедах? У вас уже есть дети?

Она склонила голову чуть вбок, словно действительно обдумывала, как лучше сформулировать то, что скажет дальше.

— Я спрашиваю не из праздного любопытства. Если уж мы говорим о браке по разуму — то предлагаю обсудить его как разумные люди. Мне необходимо понять, на что вы рассчитываете. И чем готовы пожертвовать ради этого союза.

Рут поднялась с дивана. Ни в голосе, ни в движениях её не было угрозы или раздражения, но в ней чувствовалась твёрдость, которой не стоило пренебрегать.

— Я не отказываюсь. Пока. Но и не даю согласия. Пока. Я должна подумать, — она медленно перевела взгляд на Наки. — Без давления. Без упрёков. И, пожалуйста, без новых сюрпризов. - Она взяла футляр с украшением, захлопнула крышку, пальцы чувствовали мягкость бархатного полотна. Рут положила коробку на стол. Это всего лишь вещь. Не доказательство, не якорь, не клятва.

— Мне нужно немного воздуха. Простите. — Рут кивнула и вышла из кабинета на прилегающий балкон, прикрыла за собой дверь и уперлась ладонями в парапет. Она не хлопнула дверью, не оставила после себя драмы — только лёгкий аромат духов, и ощущение, будто в комнате стало холоднее.

Наки шагнул к двери, было открыл рот, но передумал. В этот момент он понял: Рут всё-таки не его. Не его пешка, не его девочка, не его союзник. Она — сама по себе. И это было гораздо опаснее, чем её возможный отказ.

Он тяжело опустился в кресло и шумно выдохнул, мельком взглянул на Исаака.

— Ну, она упрямая, как её отец. Только у неё это... — он провёл рукой по воздуху, стараясь получше подобрать слова, — с холодной выдержкой матери. Всё делает по-своему, но она умна и я уверен, сделает правильный выбор. - ему хотелось бы сказать, что он переживает, что Рут могут облапошить пустыми обещаниями и надеждой на вечную любовь. Об этом он тоже размышлял, но так уж вышло, что причины его решений не лежали в плоскости этой джентльменской цели.

Минуты тянулись, напольные часы противно тикали и Наки уж было подумал, что надо от них избавиться, жуткая штука. Бахтэль повернул голову в сторону Рут, но не двинулся с места. Лицо племянницы выглядело на редкость спокойным, осанка прямая - эта женщина определенно умела держать себя в руках.

— Благодарю за терпение, — тихо сказала она и, не приближаясь, посмотрела сначала на дядю, потом на Исаака. — Я приняла решение. - Рут сделала шаг вперёд, сдержанно, но без тени колебания.

— Я согласна. Но с условием, мистер Гольдман.

Она взяла коробку с украшением со стола и вложила её обратно в руки Исаака — жест уважительный, но твёрдый.

— Моё состояние, мои бумаги и остатки капитала после мужа — остаются моими. Я не вмешиваюсь в ваши дела, вы — в мои. Мы заключаем союз, а не сделку купли-продажи. Я буду вашей женой — и стану достойной спутницей. Но я не вещь.

Рут стояла посреди комнаты, словно гимназистка в разгар экзамена, она вежливо выслушала будущего мужа, не перебивая и внимательно глядя на него. Она будто впервые видела этого высокого, статного мужчину, который был старше ее на целую жизнь. Рут не знала, сколько лет Гольдману, но если бы знала то поняла бы, что она могла вполне быть его дочерью, при иных обстоятельствах.

Впервые за весь вечер Рут чувствовала, что её слушают не из приличия, не из расчёта, а всерьёз — как партнёра. Не как покорную дочь родителей, которые ждут послушания и выполнения любой "просьбы", не как инвестицию, а как женщину, с которой имеют дело на равных. Это было ново и неожиданно отрезвляюще.

Она перевела взгляд на дядю.

Наки в этот момент выглядел усталым. Не постаревшим — нет, его порода не поддавалась старению так явно — но как человек, который в одной ему ведомой игре выиграл миллион, хотя мог проиграть все до последнего пенни. Он выглядел так, будто дожидался не согласия, а удара и ждал его с самого начала. А еще, возможно, боялся не за Рут. А за самого себя. Потому что Наки поставил в этой игре куда больше, чем может выплатить в случае неудачи. Правда, кое-что он все таки потерял.

— Спасибо, дядя, — тихо сказала племянница, подойдя ближе. — Ты устроил всё… как ты умеешь. — Она коснулась его плеча — чуть-чуть, на миг. Жест, который он не сразу понял, не отдёрнулся. — Я знаю, ты хотел как лучше.

А потом Рут повернулась к Исааку и протянула руку — не за украшением, не ради пышного жеста, а просто — руку.

— Я согласна, — сказала она спокойно, — но давайте пообещаем друг другу быть честными. Держать дистанцию, если понадобится. И подходить ближе — если сможем.

Затем, немного помолчав, она кивнула на футляр в руке будущего супруга и слегка улыбнулась:

— Если не возражаете, — её голос стал мягче, почти сдержанно-доверительным, — наденьте, пожалуйста. Было бы странно вернуться к гостям без украшений, особенно после столь долгого пребывания в кабинете. Нам и так будут задавать вопросы.

Рут завела тонкие руки за шею и щелкнула серебряной застежкой, жемчуг холодным ручейком сбежал по волнам шелка, она поймала украшение, бережно сжала в руках и почувствовала острую боль в районе сердца. Как будто вместе с этим жемчугом она оставляет память об Олли, предает его. "Предает! Гнусная ты предательница, Рут О'Доннелл! Обещала любить вечно! Так вот чего стоит твоя хваленая любовь!"

Она повернулась спиной к Исааку, подставила обнаженную и беззащитную шею мужчине, которого, быть может, впервые в жизни увидела в этом доме. А теперь она обручена с ним. В этом жесте не было кокетства, но было что-то тихо-примирительное. Возможно, даже первая попытка — очень сдержанная — впустить его в личное пространство. Пока лишь на расстоянии рук, которые должны застегнуть ожерелье на тонкой шее и браслеты на тонких запястьях. "Но ведь в клятвах данных перед Господом и людьми было сказано: пока смерть не разлучит нас. И смерть избавила меня от данной клятвы. Я свободна."

Наки, хлопнув в ладоши, воспринял это как сигнал: можно выдохнуть. Можно ликовать. Можно считать, что всё улажено.

— Вот и отлично! Всё уладилось! – сказал он, уже поворачиваясь к дверям. — Теперь, черт побери, пусть этот вечер продолжается. Виски у меня в баре — что, неужели никто не хочет выпить?

Рут задержала его лёгким жестом.

— Дядя, — она говорила с мягкой твердостью. — Мы и правда уже неприлично долго здесь. Думаю, стоит вернуться к гостям.

Наки кивнул, не задавая вопросов, и удалился, прихватив с собой удовлетворение и целую охапку фантазий о предстоящем торжестве.

Они остались вдвоём. Рут выдохнула, уже тише, как будто сбросив маску, позволила Исааку облачить ее запястья в бриллианты.

— После ужина, — она смотрела Исааку в глаза, — если вы не будете против, я бы хотела поговорить с вами. Без свидетелей. Просто поговорить. Обо всём.

И на миг, прежде чем они вновь стали персонажами в пьесе о богатых, уважаемых людях, она позволила себе коснуться его руки — чуть дольше, чем требовал этикет, - Рут дослушала ответ, на лице ее появилась улыбка - она была готова выйти в эту дверь - получать поздравления и восхищения. Чтобы потом, когда все разойдутся и она останется один на один со своими мыслями - сожрать себя изнутри за предательство.

Рут держалась сдержанно, не позволяя лицу выдать её истинные чувства. Но где-то под маской спокойствия она ощущала лёгкое головокружение. То ли от выпитого шампанского, то ли от мелькающих лиц и восклицаний гостей. Она отвечала улыбками, благодарила за поздравления и пару раз взглянула на дядю, убеждаясь, что тот сияет от гордости. Наки, казалось, забыл о её возможном недовольстве и сейчас вовсю наслаждался моментом.

Гольдман был рядом. Его присутствие ощущалось словно невидимый оплот, сдержанный, немногословный, но надёжный. Она не могла пока понять, хорошо ли это, но само ощущение защищённости, которое исходило от мужчины, странно успокаивало. Рут украдкой поглядывала на него, замечая, как спокойно он принимал поздравления.

Ужин был великолепен, гости шумны и восторженны, но Рут, кажется, не помнила ни вкуса еды, ни бесконечных тостов. Всё пролетело будто во сне. Она была рада, когда наконец дядя поднялся и, успокоив разговоры за столом властным жестом, произнёс финальный тост за будущее супругов Гольдман. Она мягко сжала бокал, отпивая глоток, лишь затем позволяя себе облегчённо выдохнуть.

Когда спустя какое-то время гости вновь погрузились в весёлые разговоры и звуки фортепьяно, она немного наклонилась к мистеру Гольдману и прошептала так, чтобы не услышали соседи:

— Я думаю, мы можем позволить себе немного уединения. В библиотеке, - улыбка, но сдержанный, почти холодный, взгляд.

***

Рут была благодарна, когда наконец-то удалось выскользнуть из шумного, переполненного гостями зала. Она чувствовала себя так, будто весь вечер шла по натянутому канату, и только сейчас, скрывшись в тишине библиотеки, позволила себе вдохнуть свободно и глубоко.

В комнате было тихо и умиротворённо: мягкий свет настольных ламп, едва слышное потрескивание дров в камине, запах старых книг и тонкий аромат табака, пропитавший кожаные кресла. Рут неспешно прошлась вдоль полок, коснулась пальцами корешков книг, словно пытаясь отвлечься или собраться с мыслями, прежде чем начать разговор.

Гольдман стоял неподалёку, молча и терпеливо ожидая. Рут ощущала его присутствие, даже не глядя на него, и понимала, что он смотрит на неё внимательно, пытаясь понять, чего ждать дальше. Она остановилась у одного из кресел, осторожно опёрлась ладонью на его мягкую спинку и медленно повернулась к Исааку.

— Спасибо, — тихо произнесла она, впервые за вечер позволяя себе говорить открыто и без напряжения. — Сегодня был… непростой вечер. Для нас обоих. Мне кажется, сейчас самое время быть откровенными.

Рут внимательно смотрела на его лицо, замечая, как при её словах взгляд Гольдмана чуть изменился — стал чуть мягче, внимательнее. Его молчание её не пугало, скорее даже помогало. Она знала, что он слушает.

Она продолжила, чуть тише и задумчивее, подбирая каждое слово с осторожностью, чтобы не сказать больше, чем было нужно сейчас.

— Я не хочу, чтобы наш союз начался с лжи или притворства. Их и так слишком много вокруг. Я оценила ваше спокойствие и то, как вы держались сегодня вечером. Это было достойно. И всё же я не знаю вас по-настоящему, так же как вы не знаете меня.

Она заметила, как Исаак медленно кивнул в ответ, принимая её слова. Его глаза оставались спокойными, внимательными, словно приглашали её говорить дальше. Рут слегка улыбнулась, но улыбка получилась печальной.

— Я не жду любви, мистер Гольдман. Вы знаете мою историю? - интересно, насколько много про нее рассказывал дядя? - По крайней мере, ту её часть, что касается моего первого брака? Я любила своего мужа, и его смерть… — голос её дрогнул совсем слегка, но она удержала себя от более глубокого проявления эмоций. — Я не верю, что можно испытать нечто подобное снова. Но в браке с вами я ищу не любовь. Скорее — защиту от одиночества и ту поддержку, которую вы можете дать. Защиту, которой мне сейчас не хватает, потому что мир вокруг слишком… жесток, слишком требователен к одинокой женщине.

Рут замолчала на мгновение, взглянула вниз, будто решая, стоит ли продолжать, но потом подняла глаза и встретила его взгляд. Он не казался удивлённым или разочарованным её словами, скорее наоборот, словно ожидал чего-то подобного.

— Я хочу, чтобы вы уважали мою самостоятельность и право на личное пространство. Я не хочу, чтобы вы ожидали от меня обязательств, которых я не смогу дать, — она сделала паузу, затем добавила с лёгкой осторожностью в голосе: — Но я готова быть вашей спутницей, настолько достойной, насколько смогу.