Уже подходя к дверям модного дома «Verfe», Диего поймал себя на мысли, что хочет развернуться и вернуться в машину. Но поступать так, конечно, было нельзя. Вчера, после оглушительного фиаско вместо свидания, он весь день потратил на обдумывание тактики — как извиниться перед княжной Одоевской за испорченный вечер. Граф даже посоветовался с Пабло. И тот, конечно, сразу предложил решить все типичным мадридским способом — переслать в ателье конверт с деньгами, приложив к нему визитную карточку с парой безупречно сухих строчек. Дело десяти минут, ущерб возмещен, честь формально восстановлена, и можно забыть о неприятном инциденте, как о дурном сне.
Именно это «можно забыть» и заставило Диего отказаться от такого решения.
Забыть — значило бы признать, что вечер в «Voisin» был всего лишь досадным недоразумением, а не симптомом чего-то большего. А Диего, хоть и не желал в этом признаваться даже самому себе, чувствовал, что столкнулся с чем-то фундаментальным, что понять ему, золотому мальчику из незыблемой пока еще Испании, было трудно.
Он никогда не испытывал нужды и лишений. Но Мария... Осознание пришло к нему лишь вчера, поздно вечером, когда Диего смотрел на огни Пятой авеню из окна своего кабинета. Он пытался представить, каково это — навсегда потерять не дом, а целую страну. Продавать не просто фамильные драгоценности, а историю своего рода, заключенную в оправу, чтобы купить хлеб в чужом городе. Выходило очень горько… А его собственный поступок через призму страданий княжны казался теперь ужасным. Нужно было просто уехать, забрать Марию оттуда, сказать правильные слова, показать, что он понимает ее, а не бросать деньги на ветер, словно смеясь над тем, что она потеряла.
Действовать теперь через Пабло означало бы поставить жирную точку. А Диего, к собственному удивлению, точку ставить не хотел. Ему нужна была запятая. Нет, даже не так — нужен был проводник, посредник, способный помочь проникнуть в мир Марии и осознать пережитое ею. Князь Вербицкий, русский аристократ, вынужденный шить костюмы, казался идеальным кандидатом на эту роль.
И вот граф замер у дверей. Желание развернуться и бежать было почти физическим. Внутри его ждал не просто портной, а целый мир, полный чужих трагедий и унижений. В этот мир Диего де Артеаге предстояло вломиться со своими извинениями и деньгами.
Глубоко вздохнув, Диего почувствовал, как под тонкой шерстью его безупречного пальто от перенапряжения дрогнули плечи. Поступать как трус было нельзя. Не только потому, что он — Артеага, но и потому, что где-то там, за этой дверью, была она — девушка с глазами цвета северного моря, которая сбежала от него, посчитав, вероятно, его шутом или чем похуже.
Граф расправил плечи, выпрямил спину, словно поправляя невидимые доспехи, выкованные из гордости и решимости. И толкнул дверь.
Звонок над входом прозвенел, возвещая о его вторжении в  тихую вселенную парчи, шелка и затаенной печали.
Внутри модный дом «Verfe» встретил испанца безмолвным, почти священным спокойствием. Это был храм вкуса, где каждая деталь — от геометрических барельефов в стиле ар-деко до старомодного самовара, начищенного до зеркального блеска, — поддерживала иллюзию вечной роскоши с оттенком имперской элегантности.
Из-за тяжелой портьеры, скрывавшей вход в глубины ателье, выступил Феликс Вербицкий. Он появился, словно материализовавшись из полумрака, и Диего на миг подумал, что перед ним не портной, а хранитель застывшей вечности.
Вербицкий был воплощением той же эстетики, что и его салон: изящный, отполированный, слегка театральный. На нем был костюм из мягкой, дымчато-серой шерсти, который идеально сидел на его стройной фигуре.
— Граф де Сальданья, — голос Вербицкого был мягким, как шелковая подкладка, а на бледном, слегка напудренном лице играла безупречно вежливая улыбка.
Диего едва заметно улыбнулся в ответ, и эта улыбка, как и все его движения здесь, потребовала физического усилия.
— Месье Вербицкий, — кивнул он, стараясь, чтобы голос сохранял ровность и непринужденность. — Я приехал на примерку.